ГЛАВА 20. Дживс приносит телеграмму

Я не ошибся. На фоне летнего неба взгромоздилось нечто массивное. Оно вошло в кабинет, уселось на стул, А усевшись, вытащило носовой платок и принялось утирать им лоб. С весьма озабоченным видом, как я определил, и мое изощренное чутье помогло мне правильно истолковать симптомы. Так ведет себя человек после дружеской встречи с Бринкли.

Профессиональная точность диагноза подтвердилась минуту спустя, когда он на миг опустил платок и обнаружилось, что глаз заплыл и наливается великолепным синяком.

При виде синяка Полина взвизгнула, как и подобает любящей дочери.

— Боже мой, папа, что случилось?

Старик Стоукер бурно пыхтел и отдувался.

— Не удалось мне придушить его, — сказал он с тоскливым сожалением.

— Кого?

— Откуда я знаю. Там во вдовьем доме какой-то сумасшедший. Стоял у окна и кидался в меня картофелем. Не успел я постучать в дверь, как он тут же появился у окна и начал кидаться картофелем. Не захотел выйти, как подобает мужчине, и не дал мне придушить себя. Стоял себе и кидался.

Когда я это услышал, я против воли вроде бы даже восхитился этим ублюдком Бринкли, ей-богу. Конечно, мы никогда не будем с ним друзьями, но надо быть справедливым: в критических обстоятельствах в нем иногда просыпаются патриотизм и гражданское мужество. Видимо, стук папаши Стоукера нарушил его похмельный сон, он почувствовал, как мерзко трещит голова, и тотчас же принял соответствующие меры. Все совершенно правильно.

— Считайте, что вам грандиозно повезло, — сказал я, призывая к оптимистическому взгляду на жизнь, — ведь он открыл боевые действия с дальней дистанции. Оружием ближнего боя у него обычно служит либо мясницкий нож, либо топор, и тут требуются хорошие ноги.

Он слишком глубоко погрузился в свои собственные переживания и, по-моему, до сих пор не осознал, что Бертрам-то опять с ним рядом. Во всяком случае, он страшно удивился.

— Привет, Стоукер, — небрежно бросил я, желая помочь ему справиться с замешательством.

Но он продолжал таращиться.

— Вы кто? Вустер? — спросил он, как мне показалось не без ужаса.

— Он самый, старина Стоукер, — жизнерадостно подтвердил я. — Бертрам Вустер собственной персоной, можете не сомневаться.

Он чуть не с мольбой глядел то на Чаффи, то на Полину, словно ища у них поддержки и утешения.

— Что он такое сделал со своей физиономией?

— Это загар, — объяснил я и перешел к делу, которое мне не терпелось поскорей решить. — Что ж, Стоукер, вы очень кстати сюда заглянули. Я вас искал… ну, может быть, не то чтобы так уж искал, однако рад вас видеть, потому что хотел довести до вашего сознания, чтобы вы перестали мечтать о браке вашей дочери со мной. Выкиньте эту дурь из головы, Стоукер. Все, конец. Поставьте на своих мечтах крест, похороните и забудьте навсегда.

Сколько бы мне ни пели дифирамбов по поводу бестрепетной отваги и твердости, с которой я произнес эту речь, все будет мало. В какой-то миг я даже подумал, не перегнул ли палку, потому что поймал взгляд Полины и прочел в нем такое благоговейное обожание, что испугался: а ведь она, не в силах противостоять власти моего обаяния, чего доброго вдруг решит, что все-таки ее герой — я, и снова переметнется от Чаффи ко мне. Поэтому я поспешил перейти к следующему пункту повестки дня.

— Она выйдет замуж за Чаффи, то есть за лорда Чаффнела… вот за него, — сказал я и махнул в направлении Чаффи.

— Что?!

— Что слышали. Все уже решено.

Старик Стоукер мощно фыркнул. Он был потрясен.

— Это правда?

— Да, папа.

— Вот, значит, как! Ты собираешься выйти замуж за человека, который назвал твоего отца старым пучеглазым мошенником?

Я был заинтригован:

— Чаффи, ты в самом деле назвал его старым пучеглазым мошенником?

Чаффи рывком вернул на место слегка отвисшую нижнюю челюсть.

— Конечно, нет, — сказал он жалким голосом.

— Назвали, — возразил Стоукер. — Когда я объявил, что отказываюсь покупать этот ваш домишко.

— Может, и назвал, — согласился Чаффи. — Надо же понять человека.

Тут вмешалась Полина. Видно, она почувствовала, что они отклоняются от главной темы, а женщины любят придерживаться конкретного курса.

— Это не имеет значения, папа, я все равно выйду за него замуж.

— Не выйдешь.

— Еще как выйду. Я люблю его.

— Не далее как вчера ты была влюблена в этого вымазанного сажей недоумка.

Я приосанился. Мы, Вустеры, умеем с пониманием отнестись к родительскому горю, но есть границы, которые переходить нельзя.

— Эй, Стоукер, не забывайтесь! Извольте вести дискуссию в рамках приличий. И кстати, это не сажа. Это вакса.

— Не была я в него влюблена! — закричала Полина.

— Сама говорила, что влюблена.

— Мало ли что я говорила.

Старый хрыч Стоукер опять всхрапнул, как лошадь.

— Суть в том, что ты сама не знаешь, чего хочешь, поэтому решать за тебя буду я.

— Можешь говорить что угодно, за Берти я не выйду.

— Но и за нищего английского лорда, этого охотника за приданым, ты тоже не выйдешь, клянусь.

Чаффи так и вскинулся:

— Как вы сказали — нищий английский лорд, охотник за приданым? Что это значит?

— Что сказал, то и значит. У вас ни гроша за душой, а вы хотите жениться на девушке с таким состоянием. Совсем как этот парень из музыкальной комедии, я ее как-то видел… черт, имя забыл… а, лорд Вотвотли.

С побелевших до синевы губ Чаффи сорвался звериный вопль:

— Вотвотли!

— Точная копия. Такая же физиономия, и выражение такое же, и манера говорить. Я давно думал: кого это вы мне напоминаете? И вот теперь понял — лорда Вотвотли.

Снова вмешалась Полина:

— Папа, ты говоришь совершеннейшую чушь. Я тебе сейчас все объясню. Все это время Мармадьюк проявлял слишком большую щепетильность и благородство и не считал возможным сделать мне предложение, пока у него не появятся приличные деньги. Я никак не могла понять, что происходит. А потом ты пообещал купить Чаффнел-Холл, и ровно через пять минут он прибежал ко мне и начал делать предложение. Если ты не собирался покупать замок, не надо было говорить, что собираешься. И, кстати, я не понимаю, почему ты раздумал его покупать.

— Я планировал его купить, потому что меня попросил Глоссоп, — объяснил папаша Стоукер. — Но сейчас я так на этого типа зол, что не купил бы ему газетный киоск, сколько бы он у меня в ногах ни валялся.

Я счел необходимым высказать свое мнение:

— Папаша Глоссоп совсем неплохой малый. Я ему симпатизирую.

— Вот и симпатизируйте на здоровье.

— Знаете, что меня к нему расположило? То, как он вчера вечером разобрался с этим малявкой Сибери. Очень правильно подошел к делу, я считаю.

Стоукер уставился на меня левым глазом, правый уже давно закрылся, точно уставший за день цветок. Нельзя было не отдать должное Бринкли, видно, он отличный стрелок, если поразил его с такой ювелирной точностью. Не так-то просто попасть человеку в глаз картофелиной с дальнего расстояния. Уж я-то знаю, не раз пытался. Тут нужна необыкновенная ловкость рук, потому что картофелина имеет неправильную форму, со всякими буграми и выпуклостями, очень неудобно целиться.

— Что вы такое сказали? Глоссоп поколотил мальчишку?

— Всю душу вложил, говорят.

— Провались я на этом месте!

Может быть, вам доводилось видеть такие фильмы, где закоренелый преступник вдруг слышит песенку, которую его мать певала ему в колыбели, потом показывают крупным планом, как преображается его лицо, и он тут же кидается делать добрые дела всем встречным и поперечным. Уж очень это все как-то неожиданно, казалось мне, но даю вам честное слово: подобные душевные просветления и в самом деле случаются, причем в мгновение ока. Сейчас, прямо у нас на глазах, оно происходило с папашей Стоукером.

Только что перед нами был кремень, нержавеющая сталь, и вдруг все это почти очеловечилось. Он глядел на меня и молчал. Потом облизал губы.

— Вы правду сказали, что Глоссоп его отлупил? Я не ослышался?

— Лично я при этом не присутствовал, но мне рассказывал Дживс, а Дживс слышал от горничной Мэри, а горчичная Мэри видела собственными глазами. Он вложил мальчишке ума — кажется, щеткой для волос.

— Ах ты черт!

У Полины глаза снова заблестели. Надежда явно ожила. Не исключено, что она даже захлопала в ладоши, радуясь как ребенок.

— Вот видишь, папа. Ты был к нему несправедлив, на самом деле он прекрасный человек. Ты должен пойти к нему и извиниться за то, что обидел его, и сказать, что покупаешь замок.

Ну зачем, зачем эта дурочка рванула напролом, это была большая ошибка. Там, где требуется тонкость и такт девицы обязательно все испортят. Дживс вам объяснит что в таких случаях надо изучить психологию индивидуума, а психология папаши Стоукера понятна и ежу. Ежу, естественно, но не ежихе. Если таким, как он, вдруг покажется, что родные и близкие хотят оказать на них давление, они тут же взбрыкивают. В Писании про них сказано, что, когда их гонят прочь, они приходят, а когда зовут, они уходят; одним словом, если на двери написано: «От себя», он обязательно дернет ее к себе.

Я оказался прав. Если бы папашу Стоукера оставили в покое, он буквально через полминуты принялся бы вальсировать по комнате и разбрасывать из шляпы розы. Совсем немного — и нам явилось бы воплощение лучезарной доброты, а он вдруг возьми и оледеней, единственный глаз налился злобным упрямством. Спесивому самодуру пришлось не по нраву, что от него чего-то требуют.

— И не подумаю!

— Ну что ты, папа!

— Как ты посмела мне указывать, что я должен делать, а чего не должен?

— Я и не думала ничего указывать.

— Думала, не думала — теперь это неважно.

Дело приняло нежелательный оборот. Папаша Стоукер издавал рыкающие звуки, точно сумрачный бульдог. У Полины был такой вид, будто ей нанесли короткий удар в солнечное сплетение. Чаффи, судя по его выражению, еще не оправился от обиды, нанесенной ему сравнением с лордом Вотвотли. Что касается меня, я считал, что спасти положение может только своевременное выступление дипломата-златоуста, но если ты знаешь про себя, что ты не дипломат и не златоуст, то лучше помалкивать, и потому я молчал.

Так что воцарилась тишина, и эта тишина длилась себе и длилась, становясь все более гнетущей, но вдруг раздался стук в дверь и в комнате возник Дживс.

— Прошу прощения, сэр, — произнес он, переместившись как бы по воздуху к папаше Стоукеру и предлагая ему конверт на подносе. — Эту телеграмму только что принес с вашей яхты один из матросов, она была получена сегодня утром вскоре после вашего ухода. Капитан судна, полагая, что в ней могут содержаться срочные сообщения, дал ему указание доставить телеграмму сюда в дом. Я принял ее возле людской двери и поспешил сюда, дабы вручить вам лично.

До чего же прекрасно он все это изложил, прямо как в увлекательнейшем детективном романе, где напряжение шаг за шагом нагнетается, интрига закручивается и закручивается все изощреннее, и вот наконец наступает кульминация. Думаете, у папаши Стоукера захватило дух от волнения? Ничего подобного, он недовольно заворчал:

— То есть мне пришла телеграмма.

— Да, сэр.

— Так бы, черт возьми, сразу и сказали, а то развели турусы на колесах, никак остановиться не можете, будто в опере поете. Давайте.

Дживс со сдержанным достоинством передал ему послание и удалился, унося поднос. Стоукер принялся вскрывать конверт.

— Я этому Глоссопу в жизни ничего подобного не скажу, — объявил он, возвращаясь к прерванной дискуссии. — Если он сам пожелает прийти ко мне и извиниться, я, может быть, и…

Он издал звук, похожий на писк игрушечного надувного утенка, когда из него выходит воздух, и умолк. Челюсть отпала, он глядел на телеграмму с таким выражением, как будто вдруг обнаружил, что гладит тарантула. Потом с его уст сорвались слова, которые даже в наше распущенное время я считаю решительно неподходящими для дамского слуха.

Полина порхнула к нему с такой нежной дочерней заботливостью, чело истерзано страданием и скорбью [24].

— Папа, что случилось?

Старик с шумом хватал ртом воздух.

— Дождались!

— Да чего дождались-то?

— Чего? Ты спрашиваешь, чего? — Чаффи вздрогнул. — Сейчас объясню. Родственники решили опротестовать завещание Джорджа.

— Не может быть!

— Еще как может. Прочти сама.

Полина вникла в документ, потом растерянно подняла глаза.

— Но если им это удастся, плакали наши пятьдесят миллионов.

— Еще бы не плакали.

— У нас не останется ни цента.

Чаффи дернулся и ожил.

— Повтори! Ты хочешь сказать, вы потеряли все свои деньги?

— Похоже на то.

— Отлично! — вскричал Чаффи. — Великолепно! Грандиозно! Потрясающе! Гениально! Чудесно!

Полина вроде как подпрыгнула.

— Слушай, а ведь и правда!

— Еще бы! У меня ни гроша, у тебя ни гроша. Давай прямо сейчас, не теряя ни минуты, поженимся.

— Давай!

— Ну вот, теперь все встало на свои места. Теперь никто не будет сравнивать меня с лордом Вотвотли.

— Пусть только посмеют!

— После такого известия лорд Вотвотли сразу бы испарился.

— Не сомневаюсь. Только пятки бы сверкали.

— Но это же колоссально!

— Просто чудо какое-то!

— Никогда в жизни мне еще так не везло.

— И мне.

— И главное — в ту самую минуту!

— Именно!

— Потрясающе!

— Гениально!

От их искреннего юного ликованья у папаши Стоукера перекосилась физиономия, будто чирей на скуле вскочил.

— Да прекратите вы этот позорный детский лепет и послушайте, что я скажу. Вы что, совсем спятили? Какую чушь ты несешь — мы потеряли все свои деньги. По-твоему, я буду сидеть сложа руки и не подам апелляцию? У них нет ни малейшего шанса. Старина Джордж был так же нормален, как я, это засвидетельствует мой друг сэр Родерик Глоссоп, величайшее светило английской психиатрии.

— Никакой он тебе не друг.

— Стоит ему только появиться в суде, и все, что они состряпают, лопнет как мыльный пузырь.

— Не будет сэр Родерик свидетельствовать в твою пользу, ведь ты поссорился с ним.

Папаша Стоукер стал надуваться, как индюк, или, если хотите, как воздушный шар.

— Кто сказал, что я с ним поссорился? Да у нас с сэром Родериком Глоссопом самые сердечные, дружеские отношения, покажите мне недоумка, кто посмеет в этом усомниться. Подумаешь, случилось пустяшное минутное недоразумение, с самыми близкими друзьями такое бывает, но все равно мы с ним как родные братья.

— А если он не придет к тебе извиняться?

— Чтобы он пришел извиняться ко мне? Об этом и речи быть не может. Само собой разумеется, приносить ему извинения буду я. Я считаю себя человеком чести, и, если я осознал, что был не прав и обидел своего лучшего друга, я всегда готов это искренне признать. Конечно, я извинюсь перед ним, и он примет мои извинения с тем же великодушием, с той же широтой души, с какой я их принесу. Сэр Родерик Глоссоп чужд мелочности. Через две недели он приедет в Нью-Йорк и потрясет всех своим выступлением в суде. Как называется гостиница, в которой он остановился? «Морские дали»? Сейчас же позвоню ему и договорюсь о встрече.

Пришлось мне вмешаться.

— Его в гостинице нет. Я это доподлинно знаю, потому что Дживс пытался дозвониться до него, но не смог.

— А где же он в таком случае?

— Не могу сказать.

— Но где-то же он должен быть?

— Должен, — согласился я, сочтя логику его рассуждений здравой. — И где-то он, несомненно, находится. Вы хотите знать, где? Очень возможно, что уже в Лондоне.

— Почему в Лондоне?

— А почему нет?

— Он собирался ехать в Лондон?

— Не исключаю такой возможности.

— Вы знаете его лондонский адрес?

— Не знаю.

— Кто-нибудь из вас знает?

— Я — нет, — сказала Полина.

— И я тоже, — сказал Чаффи.

— Никакого от вас от всех толку, — рассвирепел папаша Стоукер. — Ступайте прочь! Мы заняты.

Эти слова были адресованы Дживсу, который снова возник в кабинете. Удивительная у этого человека особенность: вот вы его сейчас видите, и вдруг его нет. Вернее, наоборот: вот его нет, и вдруг вы его видите. Болтаете о том о сем и вдруг ощущаете чье-то присутствие, а это, оказывается, он и есть.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Дживс. — Я хотел переговорить с его светлостью, всего минуту.

Чаффи махнул рукой. Вконец расстроился, бедняга.

— После, Дживс.

— Хорошо, милорд.

— Мы сейчас немного заняты.

— Понимаю, милорд.

— Я уверен, найти человека столь известного, как сэр Родерик, не составит никакого труда, — заключил папаша Стоукер. — Его адрес значится в «Кто есть кто». У вас есть «Кто есть кто»?

— Нету, — сказал Чаффи.

Стоукер воздел руки к небесам:

— Ну, знаете!

Дживс кашлянул:

— Прошу простить мою навязчивость, сэр, но я, мне кажется, мог бы вам сообщить, где сейчас находится сэр Родерик. Если я только не ошибся в своем предположении, что вам так необходимо найти именно сэра Родерика Глоссопа.

— Ну конечно, его. Как по-вашему, сколько имеется сэров Родериков среди моих знакомых? Так где же он?

— В парке, сэр.

— То есть в этом парке, здесь?

— Да, сэр.

— Так ступайте к нему и попросите скорее прийти сюда. Скажите, мистер Стоукер желает незамедлительно видеть его по чрезвычайно важному делу. Нет, постойте, не ходите, я сам пойду. Где именно в парке вы его видели?

— Сам я его не видел, сэр. Мне просто сообщили, что видели его в парке.

Папаша Стоукер крякнул от досады.

— В каком именно месте парка, черт возьми, его видели те, кто просто сообщил вам, что просто видели его в парке?

— В сарае садовника, сэр.

— Как вы сказали — в сарае садовника?!

— Да, сэр.

— Что он делает в сарае садовника?

— Сидит, я полагаю, сэр. Как я уже заметил, сэр, я не беседовал с ним лично. Источник полученных мной сведений — констебль Добсон.

— А? Что? Констебль Добсон? Это еще кто такой?

— Полицейский, который вчера вечером арестовал сэра Родерика, сэр.

Дживс слегка поклонился всем корпусом и вышел из комнаты.

Загрузка...