Елена Ярошенко

Две жены господина Н

Глава 1

От реки тянуло прохладой. Потрескивал костер, выкидывая яркие языки пламени. В котелке, закрепленном над огнем на деревянных перекладинах, кипела уха, распространяя аппетитный запах.

Полицейский пристав первой части уездного города Демьянова Тарас Григорьевич Задорожный, заядлый любитель рыбалки, пригласил на ловлю молодого судебного следователя Колычева.

Дмитрий Степанович Колычев, не так давно поселившийся на Волге и до сих пор не имевший рыболовных снастей, с удовольствием принял приглашение поучаствовать в столь экзотическом для него занятии.

Теперь его слуга Василий и полицейский унтер-офицер Поливко чистили пойманную рыбу и варили уху, а пристав и следователь беседовали у костра, кутаясь в старые шинели.

Весна выдалась ранней, к маю погода стала просто летней, но по ночам все еще было холодно. Вся компания уже пропустила по паре-тройке рюмочек для тепла, и разговор шел совершенно непринужденно.

— Да, голубчик Дмитрий Степанович, мы тут покоем наслаждаемся — ночная тишина, звездное небо, Волга воды катит… Благодать… Прямо хоть берись за перо да вирши слагай. Н-да, у нас в Демьянове спокойствие, а в столице-то нынче какие перемены! Сущая чехарда! В газетах пишут: кабинет министров пал, господину Витте, прости меня господи, по шапке дали, Горемыкин теперь в председатели Совета министров произведен. Новых министров назначили и по нашему ведомству, и по вашему… Ну, министром внутренних дел теперь вместо Дурново саратовский губернатор Петр Аркадьевич Столыпин будет, он человек толковый, очень даже толковый, с головой, что называется. Мой свояк в Саратовской губернии исправником служит, он Петра Аркадьевича знавал и весьма уважительно о нем отзывается… Однако перемены, надо думать, все одно грядут — новая метла, она всегда по-новому метет. Не иначе по всей служебной лестнице начнутся перестановки. На каждой ступеньке сверху донизу. Кого с почетом на покой, кого пинками вон, а кому и повышение… А вот по вашему судебному ведомству господин Щегловитов портфель министра получил…

— Ну этого можно было ожидать. Щегловитов уже год как исполняет должность директора Первого департамента в Министерстве юстиции. Ничего удивительного, если теперь, при таких-то переменах он получил генерал-прокурора и портфель министра.

— Удивительного-то, голубчик Дмитрий Степанович, может, и ничего нет, да только говорят о господине Щегловитове, прости меня господи, всяко… И не всегда по-доброму.

— Ну уж это вы, Тарас Григорьевич, не иначе как поднадзорных социалистов наслушались. Вот, бог даст, к осени протянут в наш Демьянов железнодорожную ветку, появится в городе вокзал, а следом непременно и собственное жандармское управление (раз уж есть в городе вокзал, так без жандармерии не обойдешься — железные дороги-то под их охраной). Жандармы заодно и политическими ссыльными займутся, вам полегче служить будет…

— Ну, до осени-то еще нужно дожить. Хотя и теперь, признаться, на службу не жалуюсь. А у вас, батенька, видать, опыта маловато, хоть вы и при высокой должности. От того, какой министр у власти, напрямую весь стиль в ведомстве зависит… А вам, Дмитрий Степанович, в этом ведомстве еще служить и служить да к чинам подниматься. Вас карьера блестящая ожидает. Что вам в нашем захолустье сидеть? При таком уме вам сановником в Петербурге быть. А перемены в департаментах всегда переводам по службе способствуют.

— Тарас Григорьевич, может быть, до нашего захолустья перемены особо-то и не дойдут. Знаете, как в лесу — от ветра только верхушки шумят…

— Ой, молоды вы, молоды, Дмитрий Степанович… Вы не обессудьте, голубчик, — говорил Задорожный, — но я потому так долго к вам и присматривался и, признаюсь, только из-за молодости вашей не доверял. Как-то больно уж скоро карьера ваша устроилась, не взыщите, что я так попросту говорю, не чинясь… Вы человек образованный, в Петербурге в университете обучались, журналы иностранные читаете, по части криминалистики новинки всякие модные знаете: дактилоскопия там и все прочее… За это вам почет и уважение! Но, простите великодушно, молоды… Оно, конечно, не грех, но я по первости думал: опыта у вас нет, мальчишка столичный с гонором, толку не будет. Однако как вы дело по убийству купца Ведерникова провели, тут уж я только диву дался. И по убийству Маргариты Синельниковой тоже… Сразу стало ясно, голова на плечах у вас есть. Вы и в банковском деле молодцом себя показали, но там канитель бумажная, а убийство — это убийство… Тут не каждому по силам — трупы, слезы, убийц допрашивать тоже нервы крепкие нужны. Я видал следователей, кто не выдерживал, а был один, что и в сумасшедший дом угодил.

— Да что вы!

— Был, был, Дмитрий Степанович, у нас в городе такой случай лет десять назад, правда, убита была как раз супруга судебного следователя. Ну он и не вынес, бедняга, тронулся рассудком…

— Тарас Григорьевич, расскажите подробнее. Даже странно, что я до сих пор не слышал об этой истории.

— Ну слушайте. Я в свое время сюда, в Демьянов-то, из Полтавы назначение получил и поехал к новому месту, признаюсь, безо всякой охоты. А супруга моя просто-таки со слезами. Легко ли с родных мест сниматься? Там родня, кумовья, друзья, хозяйство налаженное. У меня в саду под Полтавой вишни были, ну не поверите, с крупную сливу! Я сам каждое деревце сажал. И все на чужих людей бросили… Но ничего, приехали мы с жинкой сюда, обжились, обустроились, с людьми сошлись здешними. И вроде бы всегда тут и жили, город стал как родной. Так вот, служил тогда в Демьяновском окружном суде, как раз на вашем месте, судебным следователем один господин. Не знаю, фамилию его называть ли, нет ли? Может быть, лучше именовать его — господин Н.? Ну да уж ладно, дело давнее, забытое — господин Новинский его звали, Евгений Леонтьевич. Был он мужчина видный, собой хорош, хотя ростом не очень высок, молод, но вас, правда, постарше. И приехал он в Демьянов тоже, как и я, уже с женой, чем сильно разочаровал здешних невест. Супруга его была настоящая красавица, статная, яркая, но характером непростая, отличалась некоторой нервностью. Истеричка, проще сказать. И стерва, прости господи, не тем будь помянута…

Поселились Новинские в роскошном доме. Помните заброшенный особняк на Царицынской улице? Тот, каменный, в два этажа, с балконом и колоннами? Там после убийства никто не хотел жить, вот дом и впал в запустение. А тогда особняк был в порядке, нарядный, ухоженный, с садом, с цветником… Господин судебный следователь, судя по всему, средства помимо жалованья имел, не бедствовал — завел модную обстановку, прислугу, купил лошадок, экипаж, стал принимать у себя гостей — казалось бы, жизнь всем на зависть. Счастливчик? Ан нет, в каждом дому по кому, как говорится.

У Новинского были с женой нелады. Такая уж характерная дамочка попалась, вы представить себе не можете. Чуть что — скандал, крики, слезы. Муж задержался на службе — истерика. Муж поговорил с другой женщиной — снова истерика да еще на людях. А у нас ведь в городе и без того ничего не скроешь. Даже если наедине, в собственной спальне Новинская мужа отчитывает, соседи уже услыхали, знакомым пересказали — как кричала, о чем, — а те дальше понесли.

Но Новинский в общении с женой проявлял мягкость и редкостное терпение, жалел ее, оберегал, бывало голоса никогда не повысит. Что и говорить, человек благородный, с воспитанием… Манеры имел сдержанные. Хотя многие у нас в Демьянове рассуждали так, что он у супруги своей под каблуком и скорее всего в денежных делах от нее зависит, вот и терпит, куда деваться. Казенное жалованье у следователя, сами знаете, не горы золотые, а жили Новинские уж больно широко, с размахом. Деньги на такую жизнь шли немалые, ясно, что не из чиновничьего жалованья взяты.

Короче говоря, претерпел Евгений Леонтьевич в собственной семье много и от жизни такой сделался мрачным, угрюмым, все меланхолии предавался. Ну а что скажешь? Будешь тут меланхоликом, если дома, почитай, что ни день, так скандал.

Его жалели, особенно дамы, да только это еще унизительнее для мужчины. И стал он стараться поменьше бывать дома. Уж лучше попозже вернуться — покороче скандал выйдет. Вернешься к обеду — жена с обеда начнет рыдать, вернешься к ужину — с ужина, а вернешься поздно, перед сном тебе пару упреков бросят, глядь, а ты уже и спишь, ну и скандал иссяк, рыдать не перед кем. Прямой резон Новинскому был по гостям до ночи перебиваться.

А человек он был светский, с обаянием, в гости его звали все охотно, принимали с радостью. Особенно ближайший сосед его, архитектор. Теперь-то он уже на покой ушел, от практики отказался по старости, а тогда много у него было заказов, понастроил он и в Демьянове, и в окрестностях, и в имениях уездных немало, ну и деньги, ясное дело, тоже водились, жил богато. Вы, верно, его постройки знаете: архитектор Холмогоров — имя у нас в городе известное. Особняк Мерцаловых на Соборной площади он перестраивал по-модному, ну и Ведерниковой дом — тоже Холмогорова работа, еще при прежних хозяевах возвели, а потом Савелий Лукич Ведерников покойный у предводителя дворянства дом откупил.

Так вот, вернемся к нашей истории. Холмогоров Новинского очень жалел и старался привечать в своем доме. Оба они были люди образованные, широких взглядов, было им о чем поговорить. И так они подружились, несмотря на разницу в возрасте, все время вместе проводили. Холмогоров бывало не только к обеду, а и к ужину следователя оставит, а потом еще до полночи в картишки перекидываются и на политические темы беседы ведут. А жена Новинского, конечно, была недовольна. От прелестей семейной жизни, дескать, мужа ее отвлекают, да и куда еще старый холостяк, греховодник известный Холмогоров Евгения Леонтьевича заведет? Может быть, они вместе с девицами легкого поведения развлекаются?

А уж когда к Холмогорову приехала племянница двадцати двух лет да решила здесь, в Демьянове, у дядюшки поселиться, с мадам Новинской просто сладу не стало. Предлог для ревности нашелся, хотя, сказать откровенно, Надежда Игнатьевна, племянница архитектора, поводов не давала. Да и девица она была непривлекательная — тощая, длинная, бледная, прямо прозрачная вся, аж жилки голубенькие под кожей видны, и все время словно бы в полусне.

Что в такой барышне за радость кавалеру? Ни, извините, форм, в смысле — пышности, ни обхождения, ни кокетства, не помню даже, чтобы были у нее хоть какие поклонники, даже самые завалящие. Ну, Евгений Леонтьевич, человек светский, бывая в доме у ее дядюшки, порой и с ней поговорит из вежливости — ничего другого не замечалось.

В тот сентябрьский день, когда произошло убийство, в доме Холмогорова отмечали именины племянницы. Судебный следователь Новинский был приглашен на вечер с супругой, но она, естественно, в гости не пошла, сказавшись больной. А Новинский пошел и весь вечер веселился, чего потом не мог себе простить. Он славно провел время — ужин, танцы, карты, романсы под гитару, смешные анекдоты, разговоры с молодежью, прогулка у реки… Он даже покатал по Волге на лодке Наденьку. А тем временем по соседству, в его доме была убита его жена.

— А кто же обнаружил тело убитой женщины?

— Горничная. Ей было приказано подняться к барыне в двенадцать ночи и проверить, потушила ли госпожа перед сном лампу или, может быть, уснула с огнем и с книгой в руках — днем был очередной скандал, и мадам Новинская, обессилев от криков, чувствовала слабость и сонливость.

— А скандал возник из-за желания мужа пойти на праздник к соседям?

— Да нет, скандал-то был пустяковый и не с мужем даже.

— А с кем же?

— У Новинских в особняке с утра работал стекольщик, исправлял окно в спальне. Мадам с ним поцапалась из-за цены его работы. И всего-то полтину сверх оговоренной платы мужик запросил, а наслушался от барыни всякого — вор, мошенник, пьянь подзаборная, голодранец, обманщик… Мадам Новинская не привыкла себя в выражениях сдерживать. Ну а стекольщик-то, Тихон, тоже был мужик не робкий и с ответами ей не задерживался.

Потом на суде прислуга показала, что Тихон на барыню зло затаил. А Матильда Генриховна пар выпустила и на мужа уже почти не бросалась, когда он в гости к Холмогорову на именины Нади собрался.

Гулял на именинах Новинский, праздновал, а к концу вечера уже после полуночи явился в дом Холмогорова городовой и сообщил Евгению Леонтьевичу, что супруга его найдена зарезанной в собственной спальне. Что тут с Новинским сделалось, не передать — затрясся весь, побледнел, кинулся домой. Я его сам тогда сопровождал — и по службе, и по-приятельски. Легко ли ему было такое известие получить?

Он как в спальню вошел, как залитое кровью тело жены на кровати увидел, так в обморок и грохнулся. Натурально сознания лишился… Вот вам и следователь! Новинский и судебную медицину изучал, и на вскрытиях присутствовал, а как увидел мертвую жену, умом тронулся. Впал в такую меланхолию, что вскоре отправили его, сердечного, в желтый дом.

— А что же показало расследование, Тарас Григорьевич? Убийцу госпожи Новинской нашли?

— Ясное дело, стекольщик под суд пошел. В спальне убитой нашли следы его сапог, под окном в клумбе валялась стамеска, послужившая орудием убийства. Он, стекольщик-то, в ту же ночь из города исчез, арестовали его через неделю, за Волгой, в другой губернии. Золотые украшения, похищенные из дома Новинских, были при нем, кроме одного кольца, отданного в залог трактирщику.

— Он признался в совершении убийства?

— Нет. Так до конца и отпирался. Говорил, что в ночь убийства был сильно пьян, ходил под забором дома Новинских, проклинал жадную и злую хозяйку, ругал ее всяко по матушке и сам не помнит, как уснул. Проснулся ночью от холода, сапоги, что были перед тем у него на ногах, валяются рядом, а за пазухой платок с золотыми цацками. Он испугался, что с этим золотом дело нечисто, отвязал от берега чью-то лодку и скрылся. Присяжные, естественно, посчитали его отпирательства наглым враньем и отправили раба божия на каторгу.

— Очень интересно! А что делал в гостях у Холмогоровых Новинский? Он ведь был весь вечер у вас на глазах, как я понимаю.

— Был, был, батенька, да не весь вечер. После танцев компания молодежи отправилась в сад погулять и освежиться. И Новинский с ними, хотя ему солиднее было бы с нами за картами посидеть. По показаниям гулявших, они бродили по саду, пели в беседке романсы под гитару, потом спустились к реке. У Нади была своя лодка, маленькая, прогулочная, она попросила кого-нибудь из мужчин прокатить ее по Волге. Кавалеры, надо сказать, не кинулись к веслам, хотя уважить желание именинницы — закон. Да с другой стороны — сентябрь на дворе, вечера уже холодные, над рекой туман. Кому охота в тумане веслами махать? Один только Новинский и предложил Наде руку. Ну ясное дело, друг дядюшки, в доме принят по-свойски, соответственно и к Надюше отношение у него было доброе. Спустились они к воде, сели в лодку и уплыли. Около часа их не было. А когда вернулись в дом, все сразу поняли — что-то там у них было такое-этакое. Надя вся помятая, прическа растрепалась, но глаза блестят и вечная ее сонная одурь вмиг слетела. Аж светится девица изнутри! А Евгений Леонтьевич — бледный, грустный, губы искусаны и на Надю старается не смотреть. Ну, гости, конечно же, переглядываться начали, шушукаться промежду собой, хмыкать.

Если бы вскоре весть об убийстве госпожи Новинской не принесли, об этой лодочной прогулке в городе от души посудачили бы. А так перед смертью Матильды Генриховны все отступило.

— А чем же кончилась эта история?

— Как я уже говорил, стекольщика приговорили к каторге, а Новинский попал в сумасшедший дом. Впрочем, вскоре он стал поправляться, года через полтора вышел из лечебницы и женился на Наде.

— Я так и думал!

— Конечно, кто еще за сумасшедшего вдовца пойдет, даже если доктора его подлечили? Только такая, в девках засидевшаяся… Тем более тогда, на именинах-то, у них явно какие-то шуры-муры наметились. Вот после и сладилось дело. Что ж тут удивительного?

— Удивительного ничего, как раз наоборот. Да только фокус не в том, Тарас Григорьевич, что Надя за Новинского вышла. Тут, полагаю, интрига посложнее была. Жаль, что не я проводил расследование по этому делу. Боюсь, не того присяжные тогда на каторгу отправили…

— Как то есть не того?

— Давайте порассуждаем. Кто был заинтересован в смерти Новинской? Стекольщик, обиженный из-за копеечной недоплаты, или муж, который зависел от нее в денежных делах и которому она отравила всю жизнь? Убийца, вероятно, проник в дом через окно спальни?

— Да, поднялся по пожарной лестнице на второй этаж и влез в окно. Шпингалета на раме не было — Тихон не доделал работу из-за ссоры с хозяйкой.

— Давайте предположим, что Тихон говорил на следствии правду. Убийца, увидев его под забором Новинских пьяным и беспробудно спящим, снял с него сапоги и надел на себя, проник в спальню Новинской, постаравшись побольше наследить обувью стекольщика, убил женщину, а потом подкинул несчастному пьянице его сапоги и дорогие вещицы покойной, чтобы навести на него подозрение. Это возможно?

— Вполне… Да только как-то оно… так, да не так…

— А вы представьте себе, что именно так! Только представьте. Тихон, проснувшись, протрезвел и испугался, возможно, еще даже не зная о совершенном в городе убийстве. Но природная мужицкая сметка подсказала, что спроста золотишко ему за пазуху никто совать не будет. Он, как мне представляется, решил, что его хотят ложно обвинить в воровстве, может быть, зловредная Новинская замыслила счеты с ним свести. Решил он так да и пустился в бега от греха подальше, пока заварушка не утихнет.

— А почему же он не пришел с этими вещами в полицию?

— Думаю, этого он и боялся, ожидая, что его сразу арестуют по доносу мадам Новинской. Что он должен был предпринять? Выбросить украшения? Их мог бы найти и прибрать кто-нибудь другой, а в воровстве все равно обвинили бы Тихона. Утопить золото в Волге? Опять-таки, если его хотят засудить, это не спасет. Он ведь, заметьте, все сохранил, кроме одного самого маленького колечка, которое вынужден был заложить от безденежья. Скорее всего Тихон собирался вернуть золото владельцу, когда загадка разрешится. Для простого человека понятие греха значит чрезвычайно много, а воровство ведь считается смертным грехом…

— Удивительно, Дмитрий Степанович, как вам удалось повернуть дело совершенно неожиданной стороной. Тогда никому и в голову не пришло рассуждать подобным образом!

— Дорогой Тарас Григорьевич, это всего лишь отвлеченные логические построения, я ведь незнаком с материалами расследования по делу, никогда не видел этих людей, и ваш рассказ для меня сродни криминальной повести из заграничного журнала. Читая всякие вымышленные истории, я люблю предугадывать, кого же наметил автор на роль убийцы. В деле Новинского я прежде всего заподозрил бы самого господина судебного следователя, тем более что он легко мог наперед просчитать, каким образом пустить будущее дознание по ложному следу. Присутствие на именинном вечере в доме Холмогоровых — отнюдь не безусловное алиби. С того момента, как Новинский с Надеждой уплыли на лодке и до их возвращения, никто, кроме Нади, не может сказать, чем он занимался. А Надя, возможно, его покрывала, зная или догадываясь о совершенном им убийстве, тем более что, освободившись от первой жены, Новинский именно на Наде и женился. Они катались на лодке около часа. В сентябре, как вы сами упоминали, вечера темные, над рекой туман, они, предположим, отплыли недалеко, лишь бы скрыться с глаз гуляющих, потом Новинский вполне мог причалить к берегу и, отделавшись под каким-то предлогом ненадолго от Нади, пробраться к своему дому… А Надя, даже и догадавшись позже о том, что он совершил убийство, решила его не выдавать в обмен на обещание жениться.

— Боже милосердный! Неужели все так и было?

— Тарас Григорьевич, повторяю: это всего лишь мои предположения. Так сказать, вольный полет фантазии…

— Но как убедительно звучит! Почему же я сам тогда не догадался об этом? Все казалось столь очевидным… Кроме как на Тихона, ни на кого и не подумали.

Задорожный набил трубку и глубоко задумался.

— Впрочем, такая версия, как у вас, Дмитрий Степанович, еще одному человеку в голову пришла. Но я это на счет художеств изящной словесности списал.

— То есть как изящной словесности? При чем же тут словесность?

— Да в то время много об этом писали — и наши газеты, волжские, и столичные. И даже писатель один известный по фамилии Амфитеатров заинтересовался этим убийством и написал рассказец. Ну, ясное дело, поменял там все, что только смог, — и в другой город действие перенес, и в другие годы, и имена иные придумал и характеры — покойница, жена следователя, чистым ангелом у него выходила, а на деле — сущая гарпия была, прости меня господи! Мистики тоже сочинитель этот напустил от души — видения, привидения, потусторонние явления, одна дама у него в другую обращается и все такое. Так вот в рассказе этом тоже выходило, что убийца — вроде как сам следователь, но я посчитал, что господин писатель малость заврался от излишней умственности. А на ваш свежий взгляд тоже этак-то выходит.

— Да вот выходит, Тарас Григорьевич, ничего тут не поделаешь, выходит…

Глава 2

Теплая весна незаметно перетекла в жаркое, душное лето. В разомлевшем от тепла Демьянове не случалось никаких серьезных происшествий. Колычев занимался мелкими скучными делами, пил квас, ел окрошку с молодой редиской, сметаной и душистой зеленью, по утрам на рассвете плавал в Волге, по вечерам пил чай из самовара и переводил с немецкого «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» Гросса.

Все серьезные уголовные преступления, расследованием которых он совсем недавно снискал благосклонное внимание начальства, теперь казались далекими и невозможными, как арабские сказки. А уж величественный Петербург с его университетом, столичной роскошью и суетой, несчастливой любовью, пережитой Дмитрием в студенческие годы, растаял в волнах памяти как мираж…

Демьяновская жизнь казалась вязкой и тягучей, как в детстве сливочные помадки. Однообразные дни были похожи один на другой, словно кружащие у окна мухи.

«Устал я от этого бессмысленного уездного существования, — думал Дмитрий. — Так недолго и с ума сойти. Прецедент, как оказалось, в Демьянове уже был — господин Новинский, занимавший мою должность, побывал в сумасшедшем доме. Но не стоит, пожалуй, превращать сумасшествие среди судебных следователей в городскую традицию. Нужно испросить у начальства отпуск, уехать куда-нибудь и встряхнуться».

Хотелось ярких впечатлений, морских путешествий, романтических приключений. Университетский приятель Колычева, Феликс Рахманов, получивший недавно большое наследство, давно приглашал Дмитрия погостить в его имении на Черном море.

И Колычеву день ото дня идея поездки к Феликсу казалась все более соблазнительной — море, пляжи, пышная природа, пальмы, розы и магнолии, молодое виноградное вино, нарядные кокетливые дамы под кружевными зонтиками, праздничная южная жизнь…

«Съезжу-ка я к Феликсу, такое путешествие сулит много приятных сюрпризов. Во всяком случае, это будет яркое пятно в сером полотне моего рутинного существования. Мы с Рахмановым давно не видались, а с ним всегда так интересно поболтать… Эх, ну почему мне никакая тетушка не оставит имения на юге? Я тоже с удовольствием принимал бы у себя университетских приятелей, угощая их вином из собственных виноградников и фруктами из своих садов».

Раззадорившись мечтами о поездке на юг, Дмитрий не захотел сидеть дома наедине с «Руководством для судебных следователей». Он вышел на улицу, немного постоял, задумавшись, и сам не заметил, как ноги понесли его в Народный сад, где по вечерам, когда спадет жара, совершало променад лучшее демьяновское общество.

В Народном саду было, как всегда, оживленно. Играл духовой оркестр пожарной команды, в летних павильончиках продавали ситро, на перекрестках аллей стояли цветочницы, предлагая проходящим свой быстро вянущий товар.

Нарядные дамы в больших летних шляпах прогуливались под руку с кавалерами. Прядки волос, выбившиеся из сложных дамских причесок, тут же прилипали к вспотевшим лбам. Цветы на клумбах распространяли одуряющий аромат, смешивающийся в воздухе с запахом духов…

«А в сущности, и на юге будет то же самое, — неожиданно подумал Дмитрий. — Только вместо Волги рядом будет плескаться море».

— Дмитрий Степанович! — кто-то окликнул Колычева. Обернувшись, Дмитрий увидел окружного прокурора Хомутовского, сидевшего за столиком летней чайной.

Рядом с прокурором за столиком были какие-то незнакомые Колычеву люди — господин с острой бородкой и худая, бледная дама.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Дмитрий Степанович! Знакомьтесь, господа, это Дмитрий Степанович Колычев, наш судебный следователь. Разрешите представить вам, Дмитрий Степанович, вашего коллегу — господин Новинский Евгений Леонтьевич, в прошлом тоже судебный следователь…

Колычев вздрогнул. Вот это неожиданность — Новинский, в прошлом судебный следователь… Дмитрию тут же вспомнился рассказ пристава Задорожного у ночного костра на рыбалке. Неужели тот самый Новинский?

Господин с бородкой поклонился.

— Супруга Евгения Леонтьевича, Надежда Игнатьевна, — продолжал прокурор. — Прошу любить и жаловать.

— Весьма приятно, — произнесла дама неожиданно низким грудным голосом.

Новинские… Собственно говоря, ничего особенного в том, что бывший судебный следователь вернулся в город, где когда-то служил, не было. И все же Колычеву, вспомнившему рассказ полицейского пристава о давнем убийстве госпожи Новинской, было не по себе. Казалось, кто-то из героев криминальных историй Конан Дойля ожил, материализовался и приехал в Демьянов.

— Не угодно ли присоединиться к нашей компании? — гостеприимно предложил прокурор Хомутовский. — Дмитрий Степанович, я думаю, вам с Евгением Леонтьевичем будет весьма интересно свести знакомство…

— Благодарю вас, несомненно.

Дмитрий присел на плетеный стул и подозвал официанта.

«Нужно зайти к приставу Задорожному, рассказать о неожиданной встрече с героями его „детектива“, — подумалось ему. — Впрочем, Тарас Григорьевич, вероятно, уже знает о приезде четы Новинских в Демьянов. Здесь слухи быстро разлетаются по городу».

— Вы надолго к нам? — задал Колычев дежурный вопрос новому знакомому.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Новинский. — Мы с женой недавно вернулись из-за границы и еще не решили, где поселиться. Оглядимся, может быть, и останемся в Демьянове. Я любил когда-то этот сонный городок. У Надежды Игнатьевны здесь дядюшка, больной старик, он нуждается в нашей заботе. А впрочем, возможно, тяга к странствиям повлечет нас с Надюшей в новые дали… Мы много путешествовали по Европе, поверьте, в европейской жизни есть что-то притягательное…


Новинские поселились у старика Холмогорова, дядюшки Надежды Игнатьевны, изнывавшего в Демьянове от одиночества и с радостью приютившего родственников.

Через неделю начался ремонт в заброшенном доме, где когда-то была убита Матильда Генриховна, первая жена господина Новинското. Вероятно, супруги Новинские все же решили осесть в Демьянове. Но дом, связанный с такими тяжелыми для них воспоминаниями, они собирались практически, перестроить заново.

Плотники, каменщики, штукатуры, маляры работали в особняке на Царицынской улице, радуясь нежданно свалившемуся на них богатому заказу. Старый дом преображался на глазах.

Архитектор Холмогоров решил тряхнуть стариной. Тяжело опираясь на массивную трость, он бродил по лестницам дома Новинских и руководил рабочими, ругая их за бестолковость и небрежение, проявленные при исполнении его замысла.

Новинские завели лошадей, хороший экипаж, выписали из Москвы новую обстановку для своего особняка. Мебель и фарфор, до времени укутанные опилками и спрятанные в деревянных ящиках, хранились в сарае во дворе Холмогорова, ожидая, когда их расставят по местам в преобразившемся особняке.

Пока же семейное гнездо не было свито, и Новинские, скучавшие в доме старика архитектора, искали светских развлечений и всеми силами пытались расширить круг знакомств.

Но, как ни странно, возобновлять знакомство с Новинскими демьяновцы, обычно гостеприимные и жадные до общения с новыми людьми, не спешили.

Рассказы о страшном убийстве Матильды Генриховны, затихшие было за прошедшие годы, вновь стали будоражить воображение местных обывателей, причем теперь каждый рассказчик считал своим долгом разукрасить эту историю самыми невероятными подробностями о кровавом злодеянии. Подозрения, высказанные когда-то Дмитрием, зародились и в других головах. Многие из давних приятелей избегали Новинского.

Евгений Леонтьевич и Надежда Игнатьевна вынужденно вели замкнутый образ жизни. Только окружной прокурор Хомутовский наносил им визиты и старался составить компанию в любом деле…


Утром слуга Колычева Василий, подавая хозяину завтрак, развлекал его беседой и обзором городских новостей.

— Извините, Дмитрий Степанович, яички опять крутые получились, никак не могу мягонько сварить. А у нас тут ведьма объявилась…

— Крутые — это не то слово, Васька. Ты их, наверное, целый час кипятил! Постой, что ты болтаешь? Какая еще ведьма?

— Обыкновенная ведьма. В бабьем обличье. Видали ее люди… Носится по оврагу, морда до самых глаз платком замотана, а из-под платка патлы торчат. А личина под патлами бледная, аж синяя, как у покойницы, хоть она ее платком и прикрывает, все равно, люди сказывают, чисто как у покойницы. Да надо думать, покойница и есть. На голове черный платок, а сама в белом рубище, вроде как в саване. Кто говорит, старая ведьма из Кукуевской слободы ожила, была там такая знахарка, с нечистой силой водилась, а кто — что ведьма как есть вылитая покойная жена господина этого приезжего. Она тут после смерти на кладбище нашем городском лежала, хоть и зарезанная, но вроде как в покое. А Новинский возьми и вернись в Демьянов с новой женой, ну дух покойницы и потревожился… Ревнует, поди, или досадует… Не пойму только, как это она из гроба вылазит? Надо бы на кладбище сходить, на могилу ее взглянуть — не разрытая ли, да боязно мне что-то…

— Замолчи, Вася! Ты умный парень, а повторяешь всякую ерунду. Бабок старых наслушался?

— Почему бабок? И молодые то же говорят.

— Вася, сходи к батюшке в Никольскую церковь, исповедуйся, причастись, свечечку поставь — сразу ведьмы мерещиться перестанут.

— Вы мне можете не верить, Дмитрий Степанович, дело ваше, — обиделся Вася, — а только не к добру это, помяните мое слово, не к добру… Ведьма и есть ведьма, она себя еще выкажет, сохрани нас господь! А место там, в овраге, нехорошее. Это уж вам любой подтвердит — нехорошее место. Вот нечисть и бродит…


Через два дня Василий окончательно уверился в существовании ведьмы, приносящей несчастья, как, впрочем, и другие демьяновцы, — в овраге нашли убитую женщину.

Глава 3

Убитой оказалась молодая крестьянка из пригородной Кукуевской слободы Авдотья Кочергина, известная в городе молочница, носившая молоко в богатые дома, хозяйки которых не хотели держать собственную скотину. Молоко у Авдотьи было вкусным, неразбавленным, скотина здоровая, так что молочница имела в городе постоянных заказчиков.

Смерть Авдотьи была страшной. Молочнице нанесли три ножевых удара и сбросили в овраг — место, и без того считавшееся в городе нехорошим.

Накануне вечером Авдотья не вернулась из города, и ее родные, призвав на помощь соседей, организовали поиски. Искали всю ночь. Под утро, на рассвете, мальчишки, залезшие в овраг, обнаружили мертвую женщину и кинулись за помощью.

К оврагу сбежалась почти вся Кукуевская слобода. Авдотью вытащили наверх, к тропинке, положили на травку и только после этого сообразили позвать полицию. Призванный народом околоточный растерянно постоял над телом женщины и послал гонцов к приставу Задорожному.

Тарас Григорьевич, испытывавший большое почтение к университетскому образованию Колычева, узнав про убийство, распорядился сразу же сообщить обо всем судебному следователю и самолично заехал за Дмитрием Степановичем, прежде чем отправиться на место.

Колычев, как обычно, послал за врачом и фотографом.

В городе началась страшная суета — гонцы от следователя и пристава мчались по улицам, разнося по пути страшную весть, и в конце концов об убийстве узнал весь Демьянов.

Прибыв на место, следователь Колычев с трудом протолкался сквозь густую толпу. Следы в овраге и вокруг него оказались безнадежно затоптаны. Место, где первоначально находилось тело, установить удалось весьма приблизительно.

Колычев чуть ли не на коленях исползал овраг, но ничего похожего на улики найти не смог. Единственной зацепкой была черная нитка, повисшая на обломанном кустике.

Нитка напоминала бахрому, вырванную из шали или платка. Дмитрий Степанович аккуратно спрятал ее в конверт, чтобы для очистки совести приобщить к делу, но уверенности, что нитка оставлена убийцей, у него не было. Несколько кукуевских баб, успевших накинуть черные траурные платки, метались вдоль оврага и выли над телом покойной. Зацепиться платком за ветку могла любая из них.

Покойная лежала на спине. Одежда ее, хоть и залитая кровью, была аккуратно оправлена, руки сложены на груди, мертвое лицо прикрывала косынка. Плакальщицы постарались придать мертвой пристойный вид… Ну что прикажешь делать? Хотели-то бабы как лучше…

Колычева удивило, что женщина поздно вечером одна возвращалась из города, но родные погибшей объяснили, что одна из покупательниц любит пить парное молоко на ночь и Авдотья, радуясь лишней копейке, носила ей молоко не только утром, но и после вечерней дойки.

Шла молочница налегке, с пустой кринкой в руках, украсть у нее было нечего. Следов борьбы или насилия обнаружить тоже не удалось. Значит, скорее всего убил кто-то из своих — родных, знакомых, кто имел какой-то мотив для убийства.


Колычев занялся проверкой родственников.

Со свекровью у Авдотьи отношения, как у большинства невесток, были сложные, но как-то не верилось, что больная старуха устроила в кустах засаду, чтобы заколоть обидчицу ножом, осиротив при этом внуков.

Муж Авдотьи, любитель выпить и погулять, случалось, поколачивал жену, но, как сам говорил, — «любя». Сейчас он сильно горевал из-за ее смерти и плакал, причем слезы его производили впечатление искреннего проявления отчаяния.

Поводов для его ареста Колычев не нашел… Хотя следовало проверить, не имелось ли у Авдотьи тайного романа на стороне, — при ее безрадостной семейной жизни вполне допустимым казалось наличие у молодой женщины какого-нибудь утешителя. Убийство могло произойти на почве ревности.

Колычев подробно расспрашивал родных, товарок, соседей покойной, не замечали ли чего, не видели ли, не слышали. Ничего нового эти расспросы не дали, а само предположение о наличии у Авдотьи любовника казалось всем совершенно диким и даже оскорбительным.

Осталось узнать, к кому именно ходила с молоком бедная женщина в последний вечер своей жизни. После нудных выяснений оказалось, что любительницей пить парное молоко на ночь была Надежда Игнатьевна Новинская.


Колычев, решив поговорить с Новинскими, отправился к ним в особняк старика Холмогорова. Они, в отличие от большинства горожан, об убийстве молочницы еще не знали, а узнав, не слишком опечалились.

— А мы-то удивились, что Авдотья утром не пришла с молоком, — заметил Евгений Леонтьевич. — Кофе пришлось черный пить. Вчерашнее-то молоко кухарка уже на простоквашу поставила…

— Господин Новинский, может быть, вас что-либо насторожило в последний приход Авдотьи Кочергиной? Как она выглядела? Не говорила ли она о чем-нибудь странном? Вы, как юрист, меня понимаете…

— Дмитрий Степанович, батенька… Я, конечно, юрист и прекрасно вас понимаю, но неужели вы решили, что я стану беседовать с деревенской молочницей и выискивать странности в ее словах? Ну о чем бы я мог с ней поговорить? О коровах, о сене? Я от этих проблем чрезвычайно далек. Да и вообще это было бы во всех отношениях странно. Дело Авдотьи — принести молоко и отдать его кухарке, а наше с женой дело — выпить перед сном по стакану парного молока. На этом все отношения с Авдотьей заканчивались. Весьма прискорбно, что она… к-хм… пострадала. Жаль, очень жаль бедняжку. Теперь придется искать другую молочницу, а ведь не у всех здоровый скот…

— Ну что ж, прошу простить за беспокойство.

— Никакого беспокойства, господин Колычев. Более того, готов оказать вам любую помощь, как коллега коллеге. Обращайтесь, не чинясь!


— Ну, что я говорил, Дмитрий Степанович? Вы мне про ведьму еще верить не хотите, а молочница Авдотья от ее рук погибла, — втаскивая на стол самовар для вечернего чая, Василий с удовольствием вернулся к мистической теме. — Тут и объяснений других быть не может! Хочешь не хочешь, а поверишь в ведьму-то, когда в овраге мертвую бабу найдут! Как ни мудри, а все равно выйдет, что ведьма Авдотью загубила…

— Вася, я тебя умоляю, перестань нести чушь!

— Никакая это не чушь, ну что вы за человек такой неверующий, ей-богу! Чай я сегодня жасминовый заварил, китайский, что в лавке Сапуновых брали, вы давеча его хвалили… Меду прикажете подать? Утром пасечник приносил, я взял горшочек гречишного, пусть, думаю, будет. И напрасно вы, Дмитрий Степанович, говорите, что я чушь несу, никакая это не чушь, про ведьму-то! Обидно даже слушать! Вы вот убийцу ищете, а не найдете, помяните мое слово, никак не найдете, потому что убийство это потусторонними силами сделано. Весь город об этом говорит, ей-богу! Дуся моя, ну, та горничная из «Гран-Паризьен», с которой я гуляю, помните ее небось — по убийству барыни Синельниковой свидетельницей была, так вот Дуся даже на улицу теперь выходить боится. «А ну, — говорит, — как ведьма на меня кинется? Умру от страха на месте!»

— Вот ты Дусе бы свои сказочки про ведьму и рассказывал. Там тебя большой успех ждет. Покоя мне от тебя, Васька, нет. Смотри, из жалованья твоего вычитать начну за пустые разговоры с хозяином.

— Вычитайте, воля ваша, господская, а только я говорю правду, и дело это верное — ведьма. Первая жена господина Новинского ожила, вот вам крест. Она и при жизни чистая ведьма была, а уж зарезанная, само собой, ни места, ни покоя не находит. С Дусей вместе в гостинице Бычкова одна тетка служит, она в молодости у Новинских в доме горничной была, еще при покойнице-то, при прежней хозяйке. Тетка эта давеча рассказывала, что Матильда Генриховна была злющая, как фурия. Однажды такой случай у них в доме был: кольцо у госпожи Новинской пропало, дорогое, с камушками, так она на эту горничную подумала и по щекам ее при всех за воровство отхлестала, обзывала тоже всяко, полицию вызвала и в кутузку бабу сдала. Та неделю в арестном доме клопов кормила и слезьми заливалась, а кольцо потом в диванных подушках нашлось. Так хозяйка не то чтобы там повиниться или наградные какие за обиду выдать, как ни в чем не бывало говорит: «Сама виновата, убираешься плохо. Чаще бы подушки выбивала, скорее бы кольцо нашла. Наказания без вины не бывает!»

— Вася, из того, что покойная Новинская обижала прислугу, еще не следует, что теперь она ожила и режет в оврагах молочниц.

— А вы проверьте, у молочницы этой три раны, как у покойной барыни, и в те же места. Проверьте, проверьте, Дмитрий Степанович! Весь город об этом говорит, особо кто про то убийство помнит (а у нас в Демьянове старухи очень даже памятливые, про то, что пятьдесят лет назад было, и то вам все как есть выложат). Так вот, я про раны-то… Может, скажете — по случайности раны такие же? Нетушки! Это Новинская-ведьма людям за смерть свою мстит.

— Да дашь ты мне наконец чаю напиться, балаболка? У меня от твоих разговоров не ровен час кусок пирога в горле застрянет! И откуда, интересно, тебе про раны молочницы известно? Не помню, чтобы я тебе рассказывал…

— Да уж вы расскажете, дождешься! Все стороной от людей узнаю. А что раны? Люди говорят. От людей-то ничего не скроешь…


Ночью Дмитрию долго не спалось. Васькины россказни не давали покоя. Колычев зажигал лампу, пытался читать, снова гасил свет, ворочался с боку на бок и наконец набросил халат и вышел в сад.

Пахло цветами, сеном и рыбой — соседи за забором вялили под навесом воблу, распространяя рыбный дух по всей улице.

С Волги доносились гудки пароходов. В ясном темном небе светились крупные летние звезды. На верхушках деревьев чуть-чуть, еле слышно трепетали от теплого ветерка листья.

Колычев уселся на скамеечку в цветнике, открыл прихваченную бутылку пива и задумался. В болтовне Василия, от которой он раздраженно отмахивался весь вечер, было что-то тревожащее.

Три раны, как у покойной барыни… И молочница шла от Новинских… В сущности, это может ничего и не значить. И все же какая-то неясность в этих совпадениях была.

Весной, на рыбалке, выслушав рассказ полицейского пристава, Колычев заподозрил Новинского в убийстве первой жены, но ведь это были просто разговоры у ночного костра, господин Новинский в то время еще не превратился в реального человека, а был кем-то вроде литературного или исторического персонажа, действующим лицом несложной задачки на развитие логики…

Теперь все казалось иначе. Новинский обрел плоть и кровь, Колычев встретился с этим человеком, познакомился с ним и, как профессиональный юрист, никаких безответственных заявлений больше не мог себе позволить.

Евгений Леонтьевич был не слишком ему приятен, но это не повод подозревать его в убийстве. Чтобы говорить о серьезных подозрениях, нужно располагать реальными фактами, а не догадками и умозаключениями. И все же…

Раны молочницы, идентичные (проверить это, непременно проверить!) ранам покойной госпожи Новинской, — это был повод для раздумий…

Дмитрий решил запросить из архива материалы по делу об убийстве Матильды Новинской, поговорить еще раз с приставом Задорожным и с горничной, служившей в доме Новинских при прежней хозяйке.

«Вряд ли это что-нибудь даст, но для очистки совести поговорю. Ведь каким-то боком приплелись Новинские и к этому убийству. Молочница вечером от них возвращалась с пустой кринкой».

Дмитрий не знал, за что ухватиться, и был рад любому, даже самому крошечному хвостику, выглянувшему из-за завесы тайны.

Ну вот, опять в Демьянове стряслось убийство — значит, все радужные мечты о поездке к морю побоку. Увы, теперь следователя Колычева ждут его кабинет в здании судебных установлений, допросы, протоколы, картонная папка с делом… Чертов городишко держит цепко, не вырвешься.

Глава 4

Через пару дней в Демьянов стали прибывать торговые гости — открывалась знаменитая ярмарка, оживлявшая деловую активность местных купцов и служившая незабываемым развлечением для горожан. Не только Базарная площадь, но и аристократическая Соборная и прилегающие к ней улицы за один день оказывались уставленными дощатыми палатками и парусиновыми балаганами.

Расцветал местный рынок, издавая острый запах сельди, кожи, коленкора, перекрываемый ароматом вареной требухи и жареных пирогов с луком из обжорного ряда, где под низкими навесами были устроены длинные столы со скамьями; в мучном ряду вились целые стаи толстых сизых голубей, а над всем этим витал какой-то особенный, неописуемый словами, меркантильный ярмарочный дух.

Яблоку упасть ни на рынке, ни возле рынка было негде — обозы, обозы, обозы, лошади, коровы, телята, поросята… И принарядившиеся торговцы, среди которых преобладали бабы из окрестных сел в праздничных полушалках и черных плисовых кофтах.

Скаредничать в дни ярмарки было не принято. Демьяновцы делали столько покупок, сколько не каждому доводилось произвести и за год.

Глыбы простой и шоколадной халвы хрустели под ножами. Продавцы восточных сладостей раскладывали в коробочки прозрачный липкий рахат-лукум, обсыпанный сахарной пудрой, и желтые кубики лимонной нуги. Редко кто отходил от прилавка без кулька со сладостями. В толпе сновали мороженщики, громко, по-волжски окая, расхваливавшие свой товар: «Сахарно морожено! Сахарно морожено кому? А вот морожено!» — их заливистые крики перекрывали прочий гул. Самая маленькая порция мороженого, накладывавшегося в зеленую стеклянную рюмочку, стоила копейку.

На такую сумму могли позволить себе задать шику многие ребятишки, но еще большая толпа «бескопеечных», уже успевших растратить выданные родителями медяки, с завистью смотрела на лакомившихся.

Возле игрушечных лотков прямо на земле стояли рядами раскрашенные деревянные солдатики и лошадки из папье-маше в яблоках и с мочальными хвостами. Были лошадки-качалки и лошадки на подставках с колесиками. Малолетние покупатели устраивали споры, какая из лошадок лучше.

Глиняные свистульки в виде диковинных зверей и оловянные пистолетики кучками лежали на прилавках. Дорогие фарфоровые куклы с вытаращенными голубыми глазами сидели в безопасном месте за спинами торговцев.

Конкуренцию игрушечникам создавали разносчики дешевых безделушек — свистков «уйди-уйди», пищиков, «тещиных языков» и «морских жителей» — мохнатых чертиков, кувыркавшихся в банках с водой.

У ограды собора на площади расположились мелкие торговки с семечками, баранками, орешками, мочеными яблоками и самодельными леденцами в виде кроваво-красных петушков на плохо обструганных палочках.

По переулкам стояли возы крестьян, торговавших всякой домашней снедью и рукоделием жен — холстами, ткаными и вязаными дорожками и половиками, вышивками, шерстяными носками и варежками. Но и здесь среди торгующих преобладали бабы.

Деревенские мужики, как и небогатые помещики, крутились все больше вокруг продающихся лошадей и коров. Тут торговля шла по-крупному, на десятки и даже на сотни рублей. Знатоки и ценители, высказывая свое авторитетное мнение, божились и клялись, но так и норовили при этом кого-нибудь надуть.


Приезжих в ярмарочные дни было очень много. Кто только не толокся в принарядившемся городе — окрестные дворяне, съехавшиеся из своих усадеб, купцы не только из соседних городов, но и со всей Волги, закупавшие оптовые партии товара для своих лавок, офицеры-артиллеристы (за городом, в летних лагерях временно прохлаждалась какая-то батарея).

Пожаловали на ярмарку и шулера, и карманники, и какие-то подозрительные барышники. Все городские гостиницы были переполнены, пригородные трактиры тоже, обыватели на время ярмарки втридорога сдавали комнаты и углы в своих домах.

Рестораны по вечерам ломились от публики. Здесь, за столиком с выпивкой, купцы ударяли друг друга по рукам, и под честное купеческое слово заключались многотысячные торговые сделки.

Владелец лучших городских ресторанов и гостиниц «Гран-Паризьен» и «Прибрежной» городской голова Бычков сбивался с ног, стараясь за всем уследить и всем угодить. Он почти не спал — некогда было, но барыши за дни ярмарки собирал баснословные…

Антрепренер местной труппы подготовил в своем театре к ярмарке две премьеры и дал бенефисы лучших артистов. Особым успехом почему-то пользовалась историческая пьеса о наполеоновских временах, шедшая с неизменным аншлагом. Заезжие купцы являлись на спектакли с ворохом роз, которыми засыпали молодых актрис.

На пустыре за пристанью разбил шатер цирк-шапито, пользующийся не меньшим вниманием публики, чем театр. Развешанные по городу цирковые афиши гласили:

Цирк господина Арнольди.

Спешите видеть! Большое гимнастическое и акробатическое представление.

Дрессированные звери, хищники и собаки.

Разные удивительные и увеселительные фокусы господина Альфонса Фуше, произведенные при помощи Белой Магии, а также проворства и ловкости рук.

Кавказская джигитовка господина Измаил-бека.

Человек без костей, или Джон Каучук.

Танцы на канате под куполом в исполнении несравненной мисс Бетси.

Борьба по римско-французским правилам.

Пантомима и комические куплеты.

Весь вечер на манеже клоуны Роберт и Андреас.

Лучшие места — 1 рубль. Прочие места от 50 до 20 копеек. Вход на галерею — 10 копеек.

За неимением свободных номеров в гостиницах все артисты: акробаты, жонглеры, наездники, клоуны, борцы, фокусник, дрессировщик хищников и дрессировщица собачек — жили тут же, возле цирка в своих возках, фургончиках и кибитках, варили на кострах еду, сушили на растянутых веревках выстиранную в реке одежду. Пустырь стал сильно смахивать на стоянку цыганского табора.

Впрочем, и табор появился в городе, поставив шатры за дальней окраиной, на лесной опушке. С утра пестрая толпа цыганок с цыганятами моталась по ярмарке, гадала, попрошайничала, подворовывала что плохо лежит…

Энергичные цыганки плясали перед купцами, тряся монистами и шалями и создавая конкуренцию оседлому цыганскому хору, постоянно выступавшему в ресторанах Бычкова. Мужчины-цыгане крутились возле лошадников и тоже что-то продавали и покупали…

В передвижном паноптикуме, прибывшем на ярмарку, можно было полюбоваться восковыми фигурами. Это развлечение потрясало воображение неизбалованных демьяновцев… Клеопатра прижимала к груди черную змею. Огромная горилла уносила в джунгли, сооруженные из крашеных стружек, бесчувственную златокудрую девушку. Русалка с зеленым хвостом и лиловыми глазами сидела в цинковой ванне, наполненной мутноватой водой. Иван Грозный с перекошенным лицом опирался на окровавленный посох. У ног самодержца комфортно разлегся на потертом ковре убиенный сын, раскинув восковые руки.

Длинная очередь струилась на солнцепеке к кассам паноптикума, чтобы подивиться на столь эффектное и познавательное зрелище.

Неподалеку от паноптикума были установлены еще и качели, на которых за пятачок почтеннейшую публику «поднимают выше всех домов». Барышням при катании часто делалось дурно.


Город бурлил. На улицах было как никогда многолюдно и празднично. Василий все время просил у хозяина денег на выгодные ярмарочные покупки. То необходимо было обзавестись новой бочкой для квашения капусты, то купить молочных кринок, то весового чая лучших редкостных сортов, то казанок для каши.

Дмитрий подозревал, что бесконечные походы на ярмарку Васька предпринимает ради катания на карусели и качелях своей приятельницы горничной Дуси, а также приобретения ей в подарок пряников, фиников, полушалков и бус, но не мог осуждать молодого парня за такие невинные забавы.

Колычеву, сидевшему за бумагами в своем служебном кабинете, тоже хотелось послать к черту дела и потолкаться в нарядной ярмарочной толпе, покупая какие-нибудь забавные пустяки. Но весь город знает, что господин следователь ведет дело об убийстве, и обыватели, обнаружив слугу закона в торговых рядах, в цирке или в тире, будут недоумевать.

А посещение цирка казалось Дмитрию особенно заманчивым. Он с детства любил это зрелище и сейчас жаждал воскресить то чувство счастья и мальчишеского восторга, которое всегда вызывали в нем цирк, сильные, ловкие, красивые люди в потертых трико, расшитых блестками и мишурой, трогательные в своей нелепости клоуны, запах влажных опилок, рассыпанных по манежу…

«Служба службой, но, пожалуй, побывать на цирковом представлении не грех, — думал Дмитрий. — Завтра же вечером пойду в цирк, судебный следователь тоже человек…»


Но познакомиться с циркачами Колычеву довелось задолго до вечернего представления…

Василий, отправившийся с утра на рынок за покупками, вернулся обратно очень быстро, запыхавшийся и с пустой корзиной.

— Дмитрий Степанович! Собирайтесь скорее, цирковые мертвую бабу на пустыре нашли. Что делается — ужасти просто! Господин пристав с унтером и городовыми уже туда в экипаже поскакали и вас поскорее звать велели для осмотра тела и для этого, как его… Вот леший! Из головы выскочило… Ах, да — для протокола!

Дмитрий, собиравшийся завтракать, в сердцах швырнул на стол кусок калача с маслом.

Калач, перевернувшись в воздухе, шлепнулся, конечно же, маслом вниз, на скатерть. Василий, увидев такое безобразие, только крякнул, но тревожить барина замечанием не посмел. Убийство — дело серьезное.

Глава 5

Ранним утром юная цирковая канатоходка мисс Бетси вышла из фургончика, чтобы вынести ведро с помоями. Помои циркачи относили подальше от своего временного жилища, дабы не приманивать мух, которых и так немало вилось возле клеток с животными.

Придерживая полы халатика и подставляя лицо утреннему солнышку, мисс Бетси шла через пустырь к дальней канаве, тянувшейся вдоль глухих заборов городских садов. Вскоре несколько циркачей, сидевших у костра, услышали страшный крик девушки.

В ярмарочные дни с молодыми артистками могло случиться всякое, поэтому мужчины — конюх, атлет-гиревик и укротитель — сразу кинулись в ту сторону, куда ушла Бетси.

Испуганная мисс, не переставая кричать, стояла над канавой, уронив ведро и нервно комкая шелк халатика на груди. Глаза Бетси неотрывно смотрели в канаву. Там лежала залитая кровью мертвая девушка. Волосы ее пропитались грязной водой, на лице были брызги, а широко раскрытые серые глаза неподвижно смотрели в небо.


После непродолжительного совещания циркачей, на котором женщины плакали, а мужчины кричали друг на друга, было решено известить о случившемся полицию.

Нельзя сказать, что такое решение далось циркачам легко. Большинство артистов опасались, что их же в убийстве и обвинят, для местных властей это наверняка окажется самым простым решением. Положение к тому же осложнялось тем, что среди труппы было несколько беспаспортных, и привлекать к себе внимание городской полиции циркачам очень не хотелось.

Но выхода все равно не было — спрятать тело убитой девицы или молчать о страшной находке было еще хуже.

Мастер джигитовки Измаил-бек вскочил на неоседланную лошадь (наездник-виртуоз, он мог легко обойтись без такой мелочи, как седло) и помчался в город за помощью. Вскоре он вернулся с представителями власти. За вороной лошадью джигита тряслась извозчичья пролетка, битком набитая полицейскими во главе с приставом.

Чуть позже прибежал красивый молодой человек в белой рубашке, перепоясанной кавказским ремешком. Под мышкой у него был форменный китель судебного ведомства, а в руке саквояж, из которого жестом фокусника красавец извлек складной жесткий аршин, лупу, блокнот с карандашом и множество других мелочей.

Полицейские смотрели на манипуляции судейского чиновника с большим интересом. Несмотря на молодость, он пользовался явным уважением у полиции. Городовые, обычно преисполненные важности и чувства собственного достоинства, ожидали распоряжений молодого судейского и с готовностью принялись их исполнять.

Вскоре откуда-то появился фотограф с треногой, и наконец еще один извозчик подвез степенного, неторопливого врача. Прибывшие господа, негромко переговариваясь, занялись необходимыми формальностями.


Растерянные циркачи стояли тесной группкой, окружив плачущую мисс Бетси. На них долго не обращали внимания. Наконец молодой красавец, успевший накинуть свой форменный китель, все же подошел к артистам и представился:

— Колычев, судебный следователь. Я желал бы переговорить с барышней, которая обнаружила тело.

Усатый мощный толстяк, отнюдь не являвшийся искомой барышней, выступил вперед. Колычев уже знал, что этот господин — хозяин шапито и иностранный подданный. Говорил толстяк по-русски совершенно свободно, хотя и с небольшим акцентом.

— Я директор цирка, моя фамилия Арнольди. Если вы собираетесь допрашивать мисс Бетси, господин следователь, я буду настаивать, чтобы беседа происходила в моем присутствии. Мы не привыкли давать в обиду своих! Все артисты моей труппы могут выступить свидетелями, и вам не удастся извратить факты…

Колычев с удивлением посмотрел на усача.

— Помилуйте, господин Арнольди, я вовсе не собираюсь ничего извращать, а тем более далек от желания кого-то обидеть. Необходимо лишь соблюсти предписанные формальности. Впрочем, если мадемуазель нервничает, она может ответить лишь на пару дежурных вопросов, и не мне, а кому-нибудь из полицейских. Наш пристав вас устроит? Он добрейший человек, он вас обижать не станет. А подробную беседу под протокол оставим на потом. Это от нас не уйдет. Кстати, пока мы еще можем избежать казенных бесед, не познакомиться ли нам поближе? Вы позволите пригласить вас на ужин, господин Арнольди? Вас и мадемуазель Бетси.

— Благодарю вас, почтем за честь. Только у нас вечернее представление. Наверно, в данных обстоятельствах его следовало бы отменить, но, видите ли, мы не можем позволить себе выплатить неустойку за проданные билеты… У нашей труппы сложное положение.

— Не тревожьтесь. Я встречу вас после представления у цирка, а столик в «Гран-Паризьен» закажу заранее. В ярмарочные дни рестораны открыты всю ночь напролет.

— В таком случае не откажите принять контрамарку на лучшие места. Будем душевно рады видеть вас вечером у нас в цирке. Кстати, у мисс Бетси великолепнейший номер в первом отделении. Не опаздывайте, господин следователь!


— Ну и хитрая лиса этот следователь Колычев, — прошептал Арнольди, когда Дмитрий Степанович отошел. — Нарочно приглашает в ресторан, чтобы подпоить и под шумок выведать все, что ему нужно. Надо вести себя очень осторожно. От подобных господ можно ждать чего угодно! Бетси, дорогая, это хорошо, что мы пойдем на ужин с тобой вдвоем, я не позволю господину Колычеву обвести тебя вокруг пальца и втянуть в неприятности. Но ты, девочка, должна быть сегодня вечером неотразимой. Красивая женщина всегда получает определенные привилегии… Постарайся произвести на этого хлыща впечатление, нам всем это будет только на руку. Ты же знаешь все наши невеселые обстоятельства, дорогая… Я разрешаю тебе сократить время репетиции и поспать днем пару часов. Нам предстоит нелегкая ночь…


Тем временем в полицейский участок пришла заплаканная женщина и заявила об исчезновении дочери.

Мать и дочь Феофановы, кружевницы из маленького городка в пятнадцати верстах от Демьянова, приехали на ярмарку со своим рукоделием и торговали в рядах с «красным товаром», пользовавшимся особым вниманием женского населения города. Их кружева были хорошей работы и расходились довольно бойко, причем многие дамы делали еще и заказы на понравившийся узор. Поздно вечером дочь ушла к одной из заказчиц и не вернулась.

Обычно полицейские чиновники отмахивались от таких заявлений — дело молодое, ну загуляла девка, на ярмарке всякое случается, авось найдется, не иголка.

Но в этот раз все городские полицейские уже знали, что на пустыре возле цирка обнаружен труп молодой девицы с ножевыми ранами, и выслушали кружевницу с большим вниманием. Ее попросили подождать, причем все наперебой старались ей угодить — то воды предложат, то чаю.

Кружевница, не ожидавшая такого внимания от полицейских, стала догадываться, что это неспроста.

От недобрых предчувствий сердце женщины колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Когда ее наконец позвали посмотреть на мертвую девушку, доставленную на подводе с пустыря, кружевница уже все поняла, но на ватных ногах пошла с городовыми, надеясь на чудо.

Когда откинули полотнище, закрывавшее лицо покойницы, бедная мать упала наземь и завыла так страшно, что сразу стало понятно — тело убитой она опознала.

Пристав Задорожный попросил земского врача найти для обезумевшей от горя женщины место в больнице и оказать ей помощь, хотя ясно было, что матери, потерявшей единственную дочь, медицина не помощница.

Глава 6

Днем Колычев навестил кружевницу Меланью Феофанову в больнице. Женщина лежала на койке, застеленной больничным застиранным бельем. Заострившееся лицо кружевницы казалось более серым, чем старая наволочка с клеймом. По ее лицу беспрестанно текли слезы. Она плохо понимала, о чем ее спрашивают, но Дмитрию Степановичу все же удалось выведать адрес родственников, у которых кружевница с дочерью остановились в Демьянове. Они жили в собственном доме в Кукуевской слободе. Из больницы Колычев направился в слободу.


Слобода гудела, как растревоженный улей. Слободские стояли кучками по всей улице и эмоционально обсуждали случившееся. Следователя провожали из-за заборов недобрыми взглядами и шушукались вслед. Ишь, господин следователь пожаловали… Много ли он выследил, следователь этот? Ведь было уже одно убийство, совсем недавно Авдотью-молочницу из оврага вынули мертвую, так теперь еще и вторую девку не уберегли — вот они, власти-то, не больно о горожанах пекутся, хоть всех баб загуби, им и горя мало. А теперь, глядите-ка, следователь этот как ни в чем не бывало в гости заявился.

В просторной избе-пятистенке Меланьиных родственников царил траур. Заплаканные женщины ходили в черных платках, на столе стоял штоф самогона, которым хозяин и пришедшие с соболезнованиями соседи угощались «на помин души убиенной рабы божией Антонины».

Дмитрий хотел было отказаться от поднесенной ему чарки, но потом решил, что хозяев обижать нельзя, и выпил рюмку первача под молодой малосольный огурчик.

— Вот вы, господин следователь, человек большой умственности, так объясните мне, что это за порядки такие — девиц убивать? Племяшке моей только-только восемнадцать исполнилось, красавица, характер ангельский — за что ее убивать? И что за ирод-душегуб в городе завелся? Надысь Авдотью-молочницу насмерть зарезали, а теперь вот Тоню нашу… И куда власти смотрят? Ждут, когда всех баб в городе, как курей, перережут? Если б барыню какую из благородных прикончили, вся полиция бы забегала и вмиг душегуба нашли бы, а раз наших, кукуевских режут — так туда, дескать, и дорога. Так, что ли, понимать нужно? Мы с мужиками покумекали, и такое у нас решение вышло: если нам полиция да суд не защита, так мы сами убивца ловить будем. И уж если отловим ирода — не взыщите. Мы его на каторгу отправлять не будем, путь туда больно дальний, — сами вспорем брюхо да на ближнем дереве вздернем…

Дмитрию с трудом удалось отвлечь хозяина дома от кровожадных планов возмездия неведомому душегубу. Следователь все пытался задать хозяину нужные вопросы, а тот, почти не слушая, говорил о своем.

В конце концов Колычев смог выяснить следующее — по рассказам кружевниц, к Меланье и Антонине на ярмарке подошла хорошо одетая дама, восхитилась их работой, кое-что купила и решила сделать богатый заказ — кружевную пелеринку и тридцать аршин узкого бельевого кружева.

Рисунки, по которым надо было плести сложный узор, дама хотела взять из модного журнала и попросила Антонину зайти к ней домой. Девушка, помявшись, объяснила, что торгуют они с матерью на ярмарке дотемна, торговля идет бойко и мать одна не справится, поэтому и Тоне сложно уйти с базара.

— Это ничего, милая, приходи затемно, когда расторгуетесь. Я тебе заказ по журналу сделаю и еще подарю журналов по рукоделию, у меня их много. Только зайди в дом с пустыря, через калитку в саду, ворота-то уличные мы, как стемнеет, запираем. Ярмарка в городе как-никак, шелупони много бродит…

Ну и дала ей адрес, куда нужно прийти.

— Вы знаете этот адрес? — быстро спросил Колычев.

Родные Антонины смущенно переглянулись.

— Да бумажку-то с адресом она с собой взяла. Ненадолго зашла домой после торговли, молока стакан выпила и говорит: «Мне еще к заказчице сбегать надо, она меня пригласила». Ну и все, больше уж не видели мы девку живой… А куда пошла — бог знает. Куда-то к Царицынской улице, только пройти к дому надо было кругом, через сад, с пустыря за пристанью. Говорят, там Тоню и нашли, на задворках царицынских садов. Там, несчастная, и смерть свою нашла, будь этот заказ проклят!

Колычев уже знал, что на пустырь, где была обнаружена мертвая девушка, выходили заборы садов Новинских и Холмогорова… А Тонины родственники снова заговорили о своем:

— Господин следователь, вы прикажите, чтобы Меланью из больницы выпустили. Нешто ей там помогут? От горя лекарства нет… Здесь-то, у родни, она бы с нашими бабами повыла, покричала, душу отвела, глядишь и полегчало бы. Горе в себе держать нельзя, особливо бабе, у них сердца слабые. Прикажите, а? Сделайте божескую милость!

— Ну как я доктору прикажу, дорогие вы мои? Если у нее со здоровьем все в порядке, он и так ее выпишет, зря держать не будет. Поезжайте в больницу, справьтесь…

— Да что вы, господин следователь! Какой там порядок со здоровьем, если дочь любимую хоронить надо? А со своими ей все ж легче. Вы уж доктору прикажите…


Пустырь, на котором стоял шатер цирка-шапито, примыкал к товарной пристани. В стороне, возле пассажирского причала было и люднее, и наряднее. Поднявшись от причала по красивой лестнице, можно было зайти в буфет, еще выше стояла гостиница «Прибрежная», на пятачке перед которой, у входа в гостиничный ресторан, вечно толклись извозчики. Рядом был один из входов в Народный сад — любимое детище покойного купца Ведерникова, не жалевшего для украшения сада средств.

Товарная пристань находилась немного ниже по течению. На берегу, над грузовым причалом, стояли склады и огромные, высотой с трехэтажный дом, деревянные амбары — собственность местных хлеботорговцев. Возле них всегда вились тучи голубей. Зерно грузили на баржи, и маленькие буксирные пароходы тянули их по Волге.

За амбарами и складами как раз и лежал огромный пустырь, временно занятый цирком. От гостиницы «Прибрежная» к шапито вели несколько специально установленных для прохода зрителей деревянных арок, увитых цветными флажками. Между арками стояли щиты с яркими афишами. Это отвлекало взоры от унылых амбаров, мимо которых приходилось идти к цирковому шатру. На площадке перед цирком обычно было людно, и особенно много крутилось здесь ребятни.

«Городок» из фургонов циркачей расположился за шатром, в глухом месте, куда зрители, за исключением любопытных мальчишек, никогда не забредали.

Дальше безлюдный пустырь тянулся до самых заборов на задворках Царицынской улицы. На пустырь из садов выглядывали разве что подслеповатые оконца сараев. Фасады царицынских домов смотрели совсем в другую сторону.

Небольшая, уютная, зеленая Царицынская считалась респектабельным местом. В каком-нибудь крупном городе такую улицу называли бы аристократическим предместьем. Демьяновцы прозвали ее «выселками».

Царицынская застраивалась лет пятнадцать-двадцать назад. Она вся состояла из особняков богатых горожан.

Дома окружали фруктовые деревья, успевшие сильно разрастись. К самой воде спускался сад архитектора Холмогорова, где жили Новинские. Выше стоял дом Новинского, в котором заканчивался ремонт.

У битую девушку нашли в канаве у забора этих двух домов — Холмогорова и Новинского.

Новинский, опять Новинский, будь он неладен! Пусть косвенно, но ведь Новинский был связан и с этим убийством… К тому же Колычев предполагал, что дама, пригласившая Антонину в свой дом, была Надежда Новинская и поэтому девушка оказалась на пустыре возле этих домов. Как только мать Антонины Феофановой оправится, она наверняка сможет опознать роковую заказчицу.

Но даже если подтвердится, что Новинская-вторая приглашала к себе Антонину, это еще не доказательство, что ее муж — убийца. Девушку мог убить кто угодно — проследивший за ней ярмарочный жулик, цирковой артист, сторож, охранявший амбары, матрос с какой-нибудь баржи… Кстати, надо проверить, какие суда и с какой командой стояли в Демьянове в ночь убийства…

Дмитрий читал, что в полицейских частях многих стран держат специально обученных собак, способных взять след убийцы, ведущий с места преступления. Сыскные отделения в крупных городах России тоже стали обзаводится службами собаководов. А чем хуже уездный Демьянов? Как жаль, что Колычев не успел уговорить пристава Задорожного завести в полицейской части такую собаку. Конечно, следы чаще всего успевают затоптать собравшиеся к месту убийства зеваки, но все же, например, от трупа девочки-кружевницы хорошая ищейка могла бы взять след преступника. Интересно, куда бы он привел — к пристани или все-таки в сад к Новинским?

Глава 7

Задумавшись о делах, Дмитрий чуть не забыл, что пора собираться на цирковое представление, контрамарку на которое так любезно предложил ему господин Арнольди. Контрамарка была на два лица, и Колычев решил прихватить с собой Василия, чтобы второе место не пропадало.

— Вася, в цирк со мной пойдешь?

— Ой, Дмитрий Степанович, конечно, пойду, еще бы! — Васькино лицо засветилось от радости. — А борцы там будут? Я страсть как французскую борьбу уважаю…

— Ладно, что там будет — на месте разберешься. Приготовь мне новый китель и собирайся, а то опоздаем. И смотри, чтобы ты выглядел прилично и меня своим видом не конфузил.

— Не извольте сомневаться, нешто я не понимаю. Прифранчусь, как картинка журнальная.


Увидев прифрантившегося «как картинка» Васю, Дмитрий не смог сдержать смеха.

Поверх выходной красной рубахи Василий напялил жилетку с голубым турецким орнаментом, которую выпросил недавно у хозяина в подарок, и пиджак в полоску. К лацкану пиджака был приколот цветок розовой герани.

Волосы для пущего франтовства Вася намазал чем-то, по запаху напоминающим топленое масло, и прилизал их так, что все его вихры прилипли к голове, открыв розовые торчащие уши. Сапоги были начищены до блеска и распространяли запах ваксы.

Но Васе хотелось добиться совершенства, для чего он все время то одну, то другую ногу тер сзади о брюки, полируя носок сапога.

— Ну, как я вам, Дмитрий Степанович?

— Хорош, хорош, — смеясь, ответил Колычев. — Одно слово — картинка!

— Да уж, за меня краснеть не придется! — самодовольно ответил Вася. — Из купеческого звания и то не каждый таким франтом ходит.


Перед цирковым шатром было устроено из досок и шестов нечто напоминающее наружную террасу, на которой кувыркались и кривлялись несколько клоунов и гимнастов, соблазнявших почтеннейшую публику посетить представление.

Зазывалы визгливо выкрикивали, подмигивая прохожим:

А вот богатый город Демьянов,

Где каждый и сытый, и пьяный.

Там, окромя кабака и заведенья,

Куда ни взглянешь —

Представленье

на представленьи!

На лугу стоят балаганы,

Бьют в них в барабаны,

Акробаты в небо сигают,

А тигры пасть разевают.

Гимнасты покажут сноровку,

А наездники — джигитовку.

Публика кругом ходит чистая,

Суконная, форсистая.

А вот и неважная,

Холщовая да сермяжная.

Еле-еле к нам пробивается,

Зрелищем утешается…

На неприхотливого и не избалованного зрелищами Васю цирковые зазывалы произвели сильное впечатление.

— Ишь, щучьи дети, как складно выкрикивают, — завороженно прошептал он и замер у входа, любуясь трюками циркачей и встречая благодарным смехом каждую новую непритязательную остроту.

Глядя на восторженное лицо слуги, Дмитрий и сам не смог удержаться от улыбки.


В цирке Дмитрий сразу же столкнулся с приставом Задорожным.

— А, Дмитрий Степанович! Вечер добрый. Пришли к цирковым присмотреться? — заговорщицки спросил Тарас Григорьевич. — Я тоже. Думаю, с этим убийством нечисто… Может, кто из этих прыгунов тут замешан? Дело возможное! А вообще, Дмитрий Степанович, у меня волосы дыбом встают — что ж это делается такое на свете! Второй женский труп подряд. Светопреставление! И все в городе полицию винят, как сговорились, — бдительности, дескать, нет. Недоглядели! Но ведь на каждом углу по городовому не поставишь… А народ всякий страх божий потерял. Никто теперь греха не боится…


Цирковая программа шла своим чередом. Кувыркались на трапеции акробаты в блестящих лиловых трико; извлекал из цилиндра голубей, кроликов, шелковые платки и пышные букеты бумажных цветов фокусник Фуше; собачки, среди которых выделялись два грациозных пуделя в соломенных шляпках с бантами, под руководством молодой дрессировщицы танцевали и прыгали в голубой обруч…

Клоуны, в обычные дни позволявшие себе некоторые вольности вроде включенных в репризу политических шуток («Ну что, брат Андреас, после октябрьского манифеста свобода вышла!» — «Да в том-то и дело, голубчик Роберт, что вся свобода вышла, ничего не осталось!»), казавшихся многим чрезвычайно смелыми, на этот раз, помня, что среди зрителей находятся представители полицейских и судебных властей, решили не рисковать и шутить от греха подальше как-нибудь попроще.

— Ба! Господин Роберт! — кричал рыжий клоун. — А я смотрю — вы ли, не вы ли?

— Выли? Где выли? — переспрашивал белый клоун. — Я лично здесь не выл!

Непритязательная демьяновская публика хохотала до упаду.


Мисс Бетси выступала в конце первого отделения. Когда объявили ее номер, Дмитрий не сразу узнал в выбежавшей на арену цирковой артистке испуганную рыжеволосую девушку с заплаканными глазами, которая нашла утром на пустыре тело бедной кружевницы.

Лицо мисс Бетси, преображенное ярким гримом и волшебным таинственным светом, казалось вызывающе красивым, а короткое черное платье с пышной юбочкой, усеянной блестками, делало ее похожей на статуэтку.

Шталмейстеры подтянули на блоках канат под самый купол цирка. Девушка грациозно поднялась на семисаженную высоту, раскрыла два японских веера и смело ступила на канат. Музыканты заиграли венский вальс. Быстро переступая ногами и балансируя веерами, мисс Бетси пританцовывала на страшной высоте.

У Дмитрия замирало сердце — он заметил, что девушка работает без страховки. Ему вдруг подумалось, что оттуда, сверху, зрители кажутся Бетси совсем крошечными и лиц она не различает и даже не думает о том, что у сидящего на лучших местах судебного следователя Колычева от страха за нее кружится голова…

— Хороша у них танцовщица, правда, Дмитрий Степанович? Ловкая такая девка! Ишь, выплясывает на канате! И как только не боится? С такой высоты вниз, не дай бог, рухнешь, так, поди, и костей не соберешь. А ей хоть бы что, только веерочками машет. — Василий не отрываясь смотрел на мисс Бетси и время от времени невольно вскрикивал, когда казалось, что девушка может потерять равновесие.

Музыка вдруг стихла. Бетси в полной тишине выполняла наиболее сложные трюки на середине каната. Зрители, затаив дыхание, следили за каждым ее движением.

— Allez! — вдруг отчаянно выкрикнула в высоте девушка, перекувырнулась и повисла, раскачиваясь вниз головой над ареной.

Весь цирк как один человек ахнул и шумно выдохнул. Бетси, подтянувшись, снова встала на ноги и дотанцевала на канате свой вальс с веерами.

Музыканты заиграли бешеный галоп, а Бетси, спустившись вниз, уже раскланивалась на арене под сумасшедшие аплодисменты.

— Ой, ловка девка! — восхищенно крикнул Вася, отбивая ладони. — Ничего не скажешь, этак-то не всякая сможет!

Дмитрий подозвал торговку с корзиной цветов, стоящую в проходе, сунул ей деньги и свою визитную карточку и велел отнести все цветы мисс Бетси. Торговка, вне себя от радости, что удалось разом продать весь товар, начавший было увядать на жаре, сломя голову понеслась исполнять поручение судебного следователя.

Выступление борцов, которого так жаждала демьяновская публика, ожидалось во втором отделении. Колычев подумал было: а стоит ли оставаться в цирке и смотреть эту борьбу по римско-французским правилам? Дмитрий никогда особо не любил наблюдать выступления борцов, да к тому же после номера Бетси никаких новых впечатлений ему уже не хотелось.

Но уйти с представления и обидеть артистов было неловко. Колычев терпеливо дождался, пока один из борцов, коротконогий, приземистый, с бычьей шеей, которая ровно, без всяких изгибов переходила в плечи, уложил на лопатки своего противника, более молодого, стройного и изящного и потому пользовавшегося у зрителей, особенно у дам, явно большей симпатией.

Исход поединка оставил Дмитрия равнодушным. Колычев даже в самые драматические моменты отвлекался, снова и снова представляя себе тоненькую девушку на канате под куполом и мелькавшие в ее руках яркие веера…


Приглашая утром мисс Бетси и директора цирка в ресторан, Колычев и сам еще не знал, какой радостью окажется для него новая встреча с красавицей-гимнасткой. Как удачно, что утром ему вдруг пришло в голову устроить этот ужин, теперь бы Дмитрий не посмел вот так, запросто пригласить мисс Бетси в ресторан.

После представления Дмитрий отправил Василия за извозчиком, а сам прошел к цирковым фургонам, где его уже поджидали Бетси и господин Арнольди.

Бетси успела смыть с лица грим и была одета в скромное, но очень изящное темное шелковое платье, украшенное ниткой жемчуга. Так одевались барышни в Петербурге, в провинции девицы предпочитали наряды побогаче и попестрее…

Этот новый, уже третий по счету, облик девушки понравился Дмитрию больше всего. Он признался сам себе, что мисс Бетси выгодно отличается от демьяновских красоток и что он давно мечтал встретить именно такую девушку, как она.

Василий довольно быстро вернулся с извозчиком, получил «на чай» и отправился домой. А Дмитрий повез новых знакомых ужинать.


Рестораны в ярмарочные дни были обычно переполнены, но для господина Колычева владелец «Гран-Паризьен» Федул Терентьевич Бычков (считавшийся полгода назад главным подозреваемым по одному крайне неприятному уголовному делу и только благодаря проницательности молодого следователя превратившийся из подозреваемого в свидетеля) нашел удобный столик.

В ресторане Бетси понравилось, но она почти ничего не ела, объясняя, что для канатоходки каждый лишний фунт веса может оказаться смертельным. Зато толстяк Арнольди от души уплетал за двоих.

— Мисс Бетси, вы не боитесь работать без страховки на такой высоте? — поинтересовался Дмитрий. — У меня сегодня просто сердце замирало от страха за вас.

— Нисколько не боюсь. В этом и есть вся соль моего номера, господин Колычев. Публика, вероятно, надеется, что когда-нибудь я упаду, а они получат незабываемое зрелище. Если бы у зрителей сердце не замирало от страха, никто из них и не захотел бы смотреть, как я машу веерами.


Колычев собирался поначалу как-нибудь подвести разговор к утреннему происшествию, к найденному Бетси телу убитой девицы и расспросить циркачей, не видели ли они накануне ночью чего-нибудь необычного, не встречали ли на пустыре чужих людей, не слышали ли криков, шума борьбы… Но потом решил не осквернять прекрасный вечер разговорами об убийстве.

Все равно повестки с вызовом в окружной суд прислать артистам придется, вот тогда, под протокол, и задаст он свои неприятные вопросы…

Глава 8

Проводив после ужина мисс Бетси и Арнольди к цирку, Дмитрий вернулся домой.

Васьки не было — вероятно, парень не ждал его и сам загулялся. Спать не хотелось. Колычев вышел в сад.

Вечер был тихим и теплым. Дмитрий думал о Бетси и представлял ее себе то на канате с веерами в руках, то за столиком ресторана, где в мягком свете огнем горели ее рыжие волосы, то в легком утреннем халатике, расстроенную и плачущую.

Читая в романах о женском облике, витающем перед мысленным взором какого-нибудь персонажа, Дмитрий обычно лишь усмехался — любят же романисты загнуть что-нибудь этакое… Но сейчас мисс Бетси как живая витала перед его собственным мысленным взором, и Дмитрий даже почти не удивился, когда от забора его окликнул женский голос:

— Господин Колычев!

Там, почти растворившись в темноте, и вправду стояла Бетси.

— Вы? Как я рад…

— Мне почему-то показалось, что вы обрадуетесь, если мы сможем продолжить наш разговор. Можно войти в ваш сад, господин следователь?

— Да-да, конечно, проходите. Обогните забор, за углом калитка, она не заперта, я там вас встречу…

— Это слишком сложно. Я люблю необычные пути, без углов и калиток. Allez!

Бетси приподнялась на носки, ухватилась за верхнюю перекладину забора, подпрыгнула и легко, как птица, перелетела через ограду, оказавшись рядом с Дмитрием. Это заняло у нее пару секунд. Дмитрий зааплодировал. Девушка раскланялась.

— Ну что ж, господин судебный следователь, мне кажется, мы с вами так и не договорили. К тому же нам так мешал старик Арнольди…

— Мадемуазель, могу я предложить вам чашечку чая? Только мой слуга куда-то отлучился, мне придется ставить самовар самому. Вы согласитесь чуть-чуть подождать?

— Господи, какие глупости приходят иногда мужчинам в голову! Зачем же нам самовар? Мы ведь хотели всего лишь продолжить разговор…

Мисс Бетси подошла к Дмитрию, положила ему на грудь руки и потянулась губами к его лицу.

— Вам нравится такой поворот разговора, господин следователь? — прошептала она.

— Еще бы, — ответил Дмитрий, отвечая на ее поцелуй.


Утром Бетси проснулась очень рано. Судебный следователь, грозный судебный следователь, которого все так боялись, спал рядом с ней на кружевной подушке. Лицо его казалось во сне совсем мальчишеским и беззащитным.

«Какой он милый, — подумала Бетси. — А постель у него гораздо удобнее, чем у меня в фургоне. Пожалуй, пора его разбудить…»

Бетси стала тихонько щекотать Дмитрия кончиком своего пушистого локона и целовать в шею.

— Дмитрий Степанович, проснитесь!

Колычев открыл глаза.

— Доброе утро, милый Дмитрий Степанович!

Дмитрий улыбнулся и прижал Бетси к себе.

— Дорогая, обращение «Дмитрий Степанович!» совершенно не годится для утренних совместных пробуждений.

— А как же прикажете вас называть?

— Можно, например, по-домашнему — Митя. И потом я уже заслужил, чтобы меня называли на «ты».

— Заслужил? Э, нет, придется еще потрудиться.


Через час Василий постучал в дверь спальни хозяина, чтобы разбудить его, но, прислушавшись, различил тихий женский смех. Значит, господин Колычев уже не спит, причем не спит в хорошей компании.

«Вот те раз, неужели циркачка у него? Ловко… То-то они вчера в ресторацию после представления поехали… Да, наш Дмитрий Степанович не промах!»

Василий на цыпочках отошел от двери и поплелся накрывать стол к завтраку на двоих. Женщин Колычев никогда не приводил в свой дом, и исключительность ситуации озадачивала слугу.

«Черт его знает, может, кофею в спальню подать прикажет, а может, и к завтраку выведет, лучше сразу два прибора поставить. А если барышня застенчивая, так сама потихоньку удерет, — думал Вася. — Но уж коли она к столу выйдет, мне нельзя лицом в грязь ударить — и накрыть стол надо по-людски, и покормить как следует. Пожалуй, оладушек им напеку. Надо же барышню побаловать, раз в гости к нам такая птица райская залетела. Она тощенькая — кожа да кости, пусть хоть поест от души. Да, что тут скажешь, барин-то не растерялся. Хороша циркачка-то, даром что тощая, а как хороша! Невольно барину позавидуешь».

Василий поставил тесто для оладий (как раз молочница принесла с утра свежей сметаны), потом постелил на стол чистую скатерть голландского полотна и вынул из буфета самые красивые китайские фарфоровые чашки, которыми обычно в доме не пользовались. Теперь, по мнению Васи, сервировка была как в лучших домах. Не хватало только одной детали…

Спустившись в палисадник, Василий нарвал цветочков поярче из тех, что росли вдоль дорожки, воткнул букетик в вазочку и водрузил ее в центре стола.

— Ну уж теперь-то попрекнуть меня не за что будет, — удовлетворенно сказал он сам себе и отправился на кухню ставить сковороду на огонь.


За завтраком Бетси опять почти ничего не ела.

— Нет, Митя, оладьи со сметаной мне не годятся. Этак я на первом же выступлении потеряю эквилибр, — равновесие. У меня специальное питание, Арнольди называет это диетой. Главный деликатес — пара отварных капустных листиков. А сейчас я только выпью кофе. И, пожалуйста, без сахара.

— Ты удивительная женщина, Бетси. Я до сих пор удивляюсь, как ты решилась вчера ко мне прийти.

— А что? Ты находишь это безнравственным, презренный ханжа? Надеюсь, мораль читать ты мне не будешь? Вчера я не заметила ни удивления, ни недовольства с твоей стороны.

— Ну что ты, я был счастлив. Но, честно признаться, сам бы я ни за что не решился тебя пригласить…

— Видишь ли, я не могу, как ваши уездные барышни, годами ждать, не обратит ли на меня внимание какой-нибудь кавалер, а потом еще полгода размышлять, можно ли подарить ему первый поцелуй или еще слишком рано. Цирковая жизнь — разъездная, сегодня здесь, завтра покатили дальше. И если откладывать на завтра все самое хорошее, так ничего у меня и не будет. Лучше немного счастья сегодня, чем много — неизвестно когда, а может быть, и никогда. Надеюсь, ты теперь не начнешь меня презирать?

— Ну что ты, я тобой восхищаюсь. В твоей бесшабашности есть что-то очень привлекательное.

— Никогда не угадаешь, что может показаться привлекательным мужчинам! Говорят, все пессимисты уверены в порочности женщин, а все оптимисты робко на это надеются. На самом-то деле, сказать по совести, я крайне редко позволяю себе подобные безумные поступки, так что секрет моей привлекательности (не буду скромничать!) вовсе не в них. Обычно мои поклонники, рассчитывая на скорую победу, остаются лишь в приятных ожиданиях. И не потому, что я так уж дорожу своей репутацией, а потому, что для моей цирковой карьеры нужна регулярная, я бы сказала, аккуратная жизнь, иначе вскоре я буду уже ни на что не пригодна. Я живу на деньги, которые зарабатываю сама своим собственным мастерством. Поэтому должна всегда держать себя в форме и не могу позволить себе слабости и разгульного веселья. Но нет правил без исключений, а ты — самое замечательное исключение, Митя.

— Ты все больше меня удивляешь! Вчера утром, на пустыре, ты показалась мне такой беззащитной, растерянной, слабой. Хотелось взять тебя на руки и гладить по голове как ребенка. А ты просто стальная женщина, маленькая изящная стальная пружинка.

— Ну, то, что было на пустыре, нельзя назвать обыденной ситуацией. Я сильно испугалась, когда увидела мертвую. Очень боюсь покойников. И еще мышей, особенно дохлых. Если ты когда-нибудь захочешь меня убить, покажи мне дохлую мышь во время выступления. Я сразу упаду с каната и разобьюсь насмерть.

— Ни за что! Я готов лично переловить и уничтожить всех мышей в городе, лишь бы тебе не было страшно. Ты сегодня не торопишься?

— А что? Мне пора уходить?

— Напротив, я бы хотел, чтобы мы прогулялись к торговым рядам и выбрали тебе какую-нибудь безделушку в ювелирной лавочке на память о нашей безумной ночи.

— Ты меня покупаешь? Еще бы деньги предложил!

— Не обижайся. Я просто хочу, чтобы ты иногда обо мне вспоминала.

— Я тебя и так не забуду. И потом наши гастроли в Демьянове кончаются не завтра, и я пока совсем не хочу с тобой расставаться.

Дмитрию все же удалось уговорить Бетси принять подарок. Они сходили в ювелирный магазинчик «Греза» Соломона Либерзона (место, по представлениям многих демьяновцев, являющее миру вызывающую и совершенно недоступную простым смертным роскошь) и выбрали изящную брошь с изумрудами, от которых глаза Бетси казались еще зеленее.

Брошь из «Грезы», купленная господином Колычевым (принадлежавшим к числу самых завидных женихов города) для артистки из бродячего цирка, произвела в Демьянове настоящий фурор.

Оказавшиеся в магазине Либерзона покупательницы жадно следили за судебным следователем и его дамой, понимая, что эта сенсация сделает их сегодня самыми знаменитыми рассказчицами среди всех демьяновских сплетниц.


Вскоре новость об изумрудной брошке взбудоражила все женское население города, а в особенности тех барышень, для которых Дмитрий Степанович Колычев являлся недостижимой мечтой в матримониальном плане.

Из уст в уста передавались подробности: рыжая циркачка ночевала у судебного следователя (и когда только эта мерзавка успела подцепить его на крючок?), а утром как ни в чем не бывало, людей не стесняясь, вышла с господином Колычевым под руку из его дома и потащила нового любовника в торговые ряды к ювелиру, где выпросила весьма дорогую золотую вещицу с камнями, и не с какими-нибудь, а с крупными изумрудами.

Очевидцы приобретения брошки утверждали, что эта канатная плясунья вела себя крайне бесцеремонно, впрочем, нынче, к несчастью, так принято… Развелось слишком много жриц свободной любви!

Следователь, конечно, мужчина видный, молодой, холостой, ему шалости позволительны, не монах же он. Но нужно и про дело помнить, он же здесь служит, а не просто жуирует. В городе два убийства, а следователь, вместо того чтобы поторопиться с расследованием, на глазах всего города с кокотками развлекается и драгоценности им под ноги швыряет. Что ни говори, а это уж совершенно не к лицу господину Колычеву и выглядит крайне вызывающе… Все-таки нынешняя молодежь (даже лучшие ее представители) весьма далека от совершенства.

Окружной прокурор Хомутовский, до которого также дошли вести об изумрудной брошке из «Грезы», подаренной наглой циркачке за ночь любви, по слухам заявил: «Я отношусь к Дмитрию Степановичу как к сыну, но будь я и вправду его отцом, ни такого поведения, ни такого знакомства одобрить не смог бы!»

Жена ювелира Либерзона Рашель, присутствовавшая при появлении следователя Колычева и циркачки в ювелирной лавке и знавшая все подробности дела, ненадолго превратилась в одну из самых популярных персон города Демьянова.

Сама мадам Либерзон сильно удивлялась, как, оказывается, много у нее приятельниц и подруг и все как одна жаждут поболтать с ней по душам…

Глава 9

Следователь Колычев сидел в своем служебном кабинете в здании окружного суда. На столе лежала папка, каждый документ в которой он знал уже почти наизусть. Остро отточенным карандашом Дмитрий рисовал на листке бумаги восточный орнамент с затейливыми арабесками. Это помогало ему думать.

Итак, обе убитые женщины были заколоты одинаково, каждая получила по три однотипных удара каким-то острым орудием, предположительно ножом. Никаких следов того, что женщины перед смертью были подвергнуты насилию, врач, проводивший экспертизу, не обнаружил. Их просто зарезали — не насиловали, не грабили, не истязали… И похоже, что убил их один и тот же человек, так сказать, почерк убийцы налицо.

А что было у погибших женщин общего? Почему некто, знакомый и с Кочергиной, и с Феофановой, возненавидел их до смерти и захотел убить?

Во-первых, Кукуевская слобода. Кочергина жила в пригородной слободе, а Феофанова гостила там же у родственников. Допустим, убийцей мог оказаться кто-то из слободских, кому обе женщины насолили.

Во-вторых, дом Новинского. Кочергина возвращалась из его дома, вернее, из дома Холмогорова, где Новинский пока проживает, а Тоню Феофанову нашли неподалеку от садов Новинского и старика Холмогорова. Наверняка заказчицей, пригласившей Тоню в свой дом, была Надежда Игнатьевна, и Новинский мог об этом знать.

Конечно, теперь, после смерти девушки, супруги Новинские ни за что не признаются в том, что она шла к ним… Но Дмитрий все равно сумеет все выяснить…

И нужно наконец узнать детали, касающиеся давнего убийства Матильды Генриховны Новинской. Недаром ведь в городе болтают, что раны у нее были такие же, как у убитых этим летом женщин…


Листая пожелтевшие, тронутые архивными мышами страницы следственного дела по убийству Матильды Новинской, Колычев удивлялся, как небрежно было проведено тогда следствие.

Дмитрий Степанович и сам обладал не бог весть каким опытом в деле расследования убийств, однако некоторые вещи понятны даже студентам, не закончившим еще курс в университете. И почему очевидное игнорировалось, а необходимое не делалось в ходе следствия по убийству Матильды Генриховны, было просто непонятно, если, конечно, не подозревать в этом чей-то злой умысел…

Но особенно в свете недавних событий настораживало одно обстоятельство — убийца нанес тогда Новинской три удара колющим орудием: в горло, в живот и в пах, и именно такие раны были и у двух женщин, убитых в Демьянове за последний месяц.

Значит, в бессмысленной Васькиной болтовне про мстительную ведьму все же были рациональные зерна, хотя допустить, что восставшая из гроба мадам Новинская бродит по городу и губит женщин, было невозможно. Тут должно было найтись другое объяснение…

Согласно протоколу из архивного дела, ссадин, царапин, «боевых знаков» или еще каких-либо следов борьбы на теле Новинской не наблюдалось. Положение тела давало основание думать, что покойной нанесли удары во время сна.

Как же все это было?

Матильда Генриховна Новинская крепко спала… В комнату проник человек (стукнули створки окна, раздались звуки прыжка, шагов — кстати, он был в скрипучих и наверняка воняющих ваксой тяжелых сапогах, значит, не только звуки, но и запахи могли разбудить хозяйку). Человек послонялся, судя по следам, по спальне из угла в угол и подошел к лежавшей на кровати женщине со стамеской, а Новинская так и не проснулась, продолжала спать сном младенца…

Конечно, всякое бывает, но все свидетели упоминали, что сон у нервной дамочки был чрезвычайно чутким.

Скорее всего ей для такого крепкого беспробудного сна, который в конце концов превратился в вечный, преподнесли что-нибудь усыпляющее, а сделать это могли только свои — муж, горничная…

А самое странное было то, что все три убийства — и давнее, и два нынешних — оказались как-то связаны с господином Новинским.


Мать покойной девушки-кружевницы, едва оправившись, опознала по фотографии Надежду Новинскую как заказчицу, вызвавшую Тоню в свой дом, возле которого потом и было найдено тело девушки.

Негласно раздобыть снимок Новинской помог фотограф Йогансон. Оказалось, чета Новинских заказывала у него в ателье на Базарной площади свои фотографические портреты в рамах. Бережливый Йогансон на всякий случай сохранил пластинки с негативами.

— Душевно рад помочь, господин Колычев, — говорил фотограф, передавая Дмитрию небольшую фотографию Надежды Новинской, отпечатанную для следователя с негатива. — Обращайтесь всегда, если что-то будет нужно по фотографической части. Кстати, Дмитрий Степанович, обратите внимание, насколько удачным портрет госпожи Новинской получился. Если уж такая, пардон, швабра выглядит на карточке красавицей, то как может получиться настоящая красавица? А? Ежели желаете, я могу изготовить портрет какой-нибудь близкой вам дамы. А в пару ему — и ваш собственный. Знаете, в преддверье возможной разлуки многие предпочитают обмениваться, так сказать, залогами, сувенирами… Вам я сделаю большую скидку. А портрет вашей дамы просто-таки будет служить украшением моей витрины, в своем роде рекламой моего дела.

Колычев понял, что Йогансон уже наслышан о его скоротечном романе с мисс Бетси и строит планы относительно того, чтобы вывесить в окне своей фотографии ее портрет в цирковом трико для привлечения публики.

У Йогансона была поразительная способность извлекать выгоду из обстоятельств, весьма от него далеких. Впрочем, Колычев всегда относился снисходительно к чужим слабостям.

— Благодарю вас, господин фотограф, пока это лишнее.

— Но все же, господин Колычев, имейте мое предложение в виду. Если надумаете фотографироваться — милости прошу! Я и рамочки хорошие для портретов могу устроить. Орех, красное дерево или позолота…


Итак, теперь достоверно известно, что мадам Новинская-вторая пригласила бедную Тоню в свой дом поздно вечером, попросив пройти к задней калитке сада через безлюдный пустырь, где девушку подкараулил убийца. Можно предположить, что она заманивала девицу в ловушку по просьбе мужа, но в это верилось с трудом.

А вот Новинский вполне мог сам как-нибудь узнать о намеченном визите кружевницы и подкараулить ее. К тому же Дмитрий все время помнил, что количество и расположение ран на теле Антонины Феофановой совпадало с ранами первой супруги Новинского.

«Плохо верится в случайные совпадения, — думал он. — Я чувствую, что это неспроста. Но предчувствие — еще не доказательство. С чем мне идти к прокурору? Господин Хомутовский в мои предчувствия не верит. А настоящих фактов нет. Только бы больше никто не пострадал, пока я буду разбираться в этом темном деле. Неужели все-таки Новинский? Как ни крути, а верится с трудом… Неужели он подкарауливает и убивает несчастных женщин? Ну, допустим, от своей стервы-жены он когда-то хотел избавиться… И это ему удалось. И даже удалось свалить вину на другого человека, к убийству непричастного. Но молочница и юная кружевница-то при чем здесь? В чем они провинились? За что их карать? Новинский был в сумасшедшем доме… Может быть, какой-то психоз, нераспознанный докторами, заставляет его убивать женщин? Черт, предположение дикое и нелепое. А почему, собственно, нелепое? Что еще прикажете думать? Нужно проконсультироваться с каким-нибудь светилом психиатрии — могла ли у человека развиться подобная мания? Жаль, что научные светила не водятся в Демьянове. Пока я пошлю запрос в Петербург или в Москву, пока придет ответ, психопат сможет найти очередную жертву. И что делать? Оповестить женское население уезда, чтобы все особы слабого пола опасались иметь дело с Новинским? Но стопроцентной уверенности, что он — убийца, нет и у меня. Как можно защитить потенциальную жертву, если неизвестно, кто, когда, где и кого захочет убить? Увы, никак… Задорожный прав, на каждом углу по городовому не поставишь…»


Убитую молочницу похоронили на пригородном кладбище. Гроб с телом кружевницы Тони ее мать увезла хоронить в свой городок.

Город пребывал в унынии и тоске. Женщины по вечерам боялись покидать дом. Демьяновские парни стали ходить группами, вооружившись ножами и самодельными кастетами, но поймать убийцу так и не смогли.

Ярмарка, обычно такая шумная, разгульная и веселая, тоже как-то не задалась в этом году. Многие торговцы, плюнув на недополученные барыши, разъехались из Демьянова по домам. Торговые площади заметно опустели. Ночные кутежи прекратились.

С наступлением темноты состоятельные домовладельцы выпускали сторожей с колотушками, а те, кто победнее, спускали собак. Но и те, и другие запирали на ночь ворота, калитки и двери на замки и чугунные щеколды.

Каждому хотелось, чтобы его дом превратился в настоящую крепость. Выручка черкеса-слесаря, врезавшего в дома обывателей патентованные замки, была как никогда велика.

Судебный следователь Колычев, единодушно осуждаемый демьяновским обществом за неподобающее легкомыслие, каждый вечер с цветами отправлялся в цирк. Роман господина Колычева с канатной плясуньей, будораживший умы горожан почти так же сильно, как и загадочные убийства, продолжался.

Демьяновцы, сидевшие в своих домах за семью замками, откуда-то знали, когда следователь возил свою акробатку за Волгу, и когда она, нагло пренебрегая общественным мнением, ночевала у Колычева в доме (вот же развратная тварь — ни стыда, ни совести!), и когда приглашала его после выступления в свой фургончик…

Дамы были шокированы и раздражены, мужчины, втайне завидовавшие шустрому молодому следователю, утверждали, что грех хоть и невелик и молодому мужчине позволителен, да уж больно не ко времени пришлись эти шуры-муры.

Дмитрий решил раз в жизни проигнорировать мнение демьяновских ревнителей нравственности. Но приобретение им золотого браслета в виде змейки с изумрудными глазками, который вскоре обнаружился на руке у канатоходки, было расценено обществом как возмутительный вызов…


В одну из ночей, тихих и по нынешним временам совершенно безлюдных, неподалеку от грузовой пристани, в зерновых складах, вспыхнул пожар. Загорелся крайний амбар, ближайший к пустырю, на котором циркачи разбили свой шатер. Не будь здесь артистов, успевших на пожар раньше городской пожарной команды, огонь мог перекинуться на другие деревянные строения и товарная пристань выгорела бы дотла.

Цирковые, послав за помощью, выстроились цепочкой от реки до горящего амбара и передавали друг другу ведра с водой. У сильных, тренированных людей это получалось ловко. Когда пожарные со своими бочками и насосами прибыли на пристань, огонь был уже залит. Городской брандмейстер был очень доволен. Но при осмотре места пожара его довольство быстро улетучилось.

В пустом обгорелом амбаре, зерно из которого накануне погрузили на баржу и отправили вверх по Волге, было найдено тело мертвой женщины с ножевыми ранами.

Глава 10

Циркачи, усталые, взмыленные, покрытые сажей и копотью, впали в отчаяние. Шутка ли, им довелось найти второй труп, и все поблизости от шатра шапито. Что за проклятая судьба занесла их цирк в этот мерзкий городишко, населенный душегубами! Что ни день, то в Демьянове режут женщин, а бедные артисты должны доказывать свою непричастность к этим убийствам.

Правда, судебный следователь и полицейский пристав уже не казались артистам такими бездушными и безжалостными слугами закона, как прежде, но все же господин Арнольди задумался: не пора ли дать представителям власти на лапу и если дать, то сколько?..

Бетси не советовала хозяину идти со взяткой к судебному следователю, не тот он человек, и к ее словам прислушались — еще бы, она как никто знала нрав господина Колычева. А вот подарочек приставу Задорожному поднести не мешало бы… По слухам, он подношениями не брезговал.


Человеческая смерть — всегда дело страшное. Но в этот раз следователь Колычев отправился осматривать место обнаружения тела с особенно тяжелым чувством. Убийства продолжались, женщины гибли, а он, слуга закона, не только не мог их защитить, но даже не в силах был найти убийцу.

Брандмейстер Чухонин, человек в пожарном деле опытный, доказывал, что на товарной пристани имел место поджог.

Дмитрий Степанович и сам в этом не сомневался. Видимо, поджигая амбар, убийца рассчитывал избавиться от тела. Если бы не расторопность цирковой труппы, от убитой женщины остались бы одни головешки. А теперь погибшую удалось не только опознать, но и подвергнуть ее тело медицинской экспертизе.

Врач, занимавшийся судебным вскрытием тела, объяснил, что существует очень простое правило для определения, был ли человек, тело которого находят на пожаре, подброшен в огонь мертвым или он оказался там еще живым. Достаточно заглянуть к нему в глотку. Если дыхательные пути черные — значит, перед смертью он вдыхал дым и копоть, а если розовые — значит, с последним вздохом он получил чистый воздух, а на пожаре пребывал уже не человек, а его мертвое тело.

Впрочем, Дмитрий и сам полагал, что в амбар женщину подбросили, когда она уже была мертва, и медицинское заключение только подтвердило его подозрения.


Покойницей оказалось молодая вдовая солдатка Василиса Трофимкина. Она пользовалась определенной известностью у грузчиков, складских сторожей, весовщиков…

Два года назад муж Василисы погиб в Маньчжурии, она месяца три проплакала, а потом стала погуливать и быстро приобрела популярность у той части мужского населения Демьянова, что не чуждалось сомнительных развлечений.

Демьяновские кумушки, большие ревнительницы нравственных устоев, говорили о Трофимкиной сдержанно и поджав губы, правда, по причине страшной смерти Василисы сплетничали не так уж много. Что ж мертвую-то поносить, теперь бог един ей судья, перед ним она ответ за все держать будет…

Однако следователю Колычеву легко удалось выяснить, что Василиса была баба веселая, безотказная, любительница пропустить рюмочку и жалела многих. Ночные сторожа хлебных складов у пристани частенько зазывали ее к себе, чтобы скоротать скучную ночку.

В ночь убийства Василисы на складах товарной пристани находились четыре человека — сторожа Евсей Губин, Игнат Ропшин и Макар Дуга, а также заночевавший при своем товаре на пристани по причине недостатка мест в городских гостиницах небогатый купчик из Ярославля Николай Барсуков.

Сторожа служили у разных хозяев и каждый охранял что-то свое.

Евсей Губин, старик, боявшийся, что из-за преклонного возраста хозяин откажет ему от места, изо всех сил старался быть безупречным. По ночам на посту он никогда не спал и до самого рассвета с колотушкой в руках и берданкой за плечом обходил вверенные ему хлебные амбары.

Но при всей его бдительности он ухитрился недоглядеть, когда и к кому приходила ночью Василиса и приходила ли вообще или кто-либо принес ее уже в виде мертвого тела и в какое время вспыхнул пожар.

Игнат Ропшин, или, как все его называли, Гнатка, семнадцатилетний парнишка из пригородной слободы, хоть и отличался тихим, скромным нравом, но был ленив и любил поспать. Причем если уж спал, то спал так, что не добудишься. Можно было не только все добро со склада под носом у спящего Гнатки вынести, но и его самого прихватить, все равно не проснулся бы.

Хозяин уже не раз грозился выгнать его из сторожей за подобное небрежение, и останавливало его лишь одно — платить неприхотливому Гнатке можно было гроши.

Ропшин охранял как раз тот самый амбар, зерно из которого накануне вывезли, и поэтому перешел в теплую сторожку к дяде Евсею, где и заснул крепким сном, полагая, что на пустой зерновой склад никто не позарится.

Теперь-то Игнат уж точно останется без места, так как с амбара сбили замки, внесли туда мертвое тело и подожгли деревянную стену, подложив под нее сбрызнутой керосином соломки, а Гнатка продолжал сладко спать и был разбужен Евсеем, когда пожар уже бушевал вовсю.

Макар Дуга считался среди сторожей аристократом. Военный инвалид, он был хорошим стрелком и, несмотря на хромую ногу, крепким, сильным мужиком и служил за двойное жалованье при складах богатой демьяновской фирмы «Савелия Ведерникова наследники».

Многие мужики попроще ломали перед Макаром шапку и уважительно говорили: «Дуга у нас — человек бывалый! В солдатах служил, егорьевский крест за геройство имеет, в Маньчжурии в боях ногу повредил, в тифу в военном госпитале лежал, теперь у фирмы „Савелия Ведерникова наследники“ на особом счету…»

Фирма «Савелия Ведерникова наследники» была весьма преуспевающей, хотя из всех наследников у Савелия Лукича Ведерникова, демьяновского миллионера, убитого год назад в собственном доме на Соборной площади, осталась только дочь Варвара, продолжившая дело отца. Она и выбрала для отцовской фирмы такое солидное название.

Варвара Савельевна очень ценила людей, начавших службу еще при отце и доказавших свою преданность, как, например, Макар Дуга, и жалованье им платила хорошее.


Макар на вопросы о том, что делал ночью, отвечал уклончиво. В его сторожке, прямо на виду в сенцах, стояла полупустая бутыль керосина. Впрочем, это было дело обычное, без такого предмета, как бутыль или жестяной бидончик с керосином, редко кто в Демьянове обходился, и само по себе наличие керосина на поджигателя еще не указывало.

Судя по слухам, Василиса Трофимкина при жизни была частой гостьей в сторожке Дуги, и, в отличие от других залеток, Макар считался ее постоянной привязанностью.

Если убийство Василисы было делом рук кого-нибудь из сторожей, то Дуга первым попадал в число подозреваемых. Хотя и ярославского купца Барсукова нельзя сбрасывать со счетов. С ним тоже следовало побеседовать обстоятельно.

Правда, не стоило забывать, что смерть Трофимкиной была в одном ряду с гибелью Кочергиной и Феофановой, а в тех делах ни сторожа с пристани, ни купец Барсуков никак не фигурировали.

Дмитрий Степанович, руководствуясь своими смутными подозрениями, поискал, не было ли какой связи между убитой женщиной и Новинским.

Но в этот раз Новинский остался в стороне. Ничего, кроме соображений, что задняя калитка сада Новинских выходит на пустырь, по которому мимо цирка можно дойти до товарной пристани, не было. А в принципе дойти до товарной пристани можно было откуда угодно — городок невелик и расстояние никого не остановит.

Читая медицинское заключение о причинах смерти, Колычев обратил внимание, что, по утверждению врача, Трофимкина незадолго до смерти вступила в половое сношение с мужчиной. Да и ножевые удары, нанесенные Василисе Трофимкиной, отличались от ран, полученных двумя другими женщинами. Это убийство явно стояло особняком в цепочке демьяновских преступлений.

Василиса скончалась от двух ножевых ударов в живот, причем доктор предполагал, что нанесены они были левой рукой. Стало быть, с большой долей уверенности можно предположить, что убийца левша. Это было уже кое-что.

А вот Новинский, вопреки всем подозрениям следователя, в этот раз оказался совсем ни при чем.


— Вот, Дмитрий Степанович, вы мне верить не хотели про ведьму-то, — говорил Васька, наливая хозяину за обедом суп. — Может, и теперь скажете — выдумки, сказки? Сказки-то плохие вышли! Третья баба загубленная… Это ж ужасти просто, весь город гудит. Городской голова Бычков, сказывали, хочет просить батюшку из Никольской церкви крестным ходом с иконами и молитвой вокруг Демьянова обойти. И правильно, дело это хорошее. Надо же город от нечисти оградить. Перчику молотого желаете? Перец кайенский, жгучий — страсть… Я в прибор давеча забыл подсыпать, но ежели вы желаете, так подам…

Но следователю было не до перца.

— Вася, ты все сплетни городские знаешь. Скажи-ка мне, что про эту Василису Трофимкину слышно? Наверное, на рынке сегодня говорили что-нибудь.

— Говорили, а как же. Многие ее жалеют, особливо мужики, из тех, кто знакомство с ней водил. Василиса хоть и гулящая была, а баба добрая, с душой. Макар-то этот, сторож с пристани, рассказывают, хотел сперва, как из Маньчжурии вернулся, с ней жить вроде как с женой. Макар, дескать, говорил: «Мне по вдовьему делу без бабы тяжело, а Васена всем хороша, хоть и потаскуха. Ну, к примеру, венчаться, — говорил, — я с такой-то не буду, а сожительствовать, что ж, можно. А там, — говорил, — погляжу. Если под каждого стелиться перестанет, может, и вокруг аналоя еще обведу…»

— Значит, ревновал?

— Ну, ревновал или не ревновал, не знаю, не скажу. Скорее это, как его… Ну, это… Петр Сергеевич, помню, научили меня словечку хорошему… А, вспомнил — нравственные устои воспитывал. Вот.

Университетский приятель Колычева Петр Бурмин, гостивший в Демьянове у однокашника, любил иногда побеседовать с Василием на разные душеспасительные темы.

Васька, обладавший хорошей памятью, не замусоренной излишним образованием, нахватался от господина Бурмина барских слов и теперь порой позволял себе ими щегольнуть в важных беседах.

— Он, Макарка-то, вместе с покойным мужем Васены в Маньчжурии воевал. Ну Трофимкин-то там и остался, упокой, господи, его душу. А Макар Дуга с японской войны вернулся с солдатским Георгием на груди, да только хромой и контуженый. И вроде как собирался вдову дружка-солдата поддержать. А Василиса тогда уж погуливать начала. Ну и Макар тоже своего не упустил. И вот ведь фрукт этот Дуга — сам с ней спал и сам же нравственные устои у ней, у дуры, воспитывал. По-моему, так уж либо одно, либо другое. Но Дуга-то контуженый, что с него возьмешь? Порой в голову ему стукнет, и пошло-поехало — хвать что под руку ни попадя, кочергу так кочергу, полено так полено, а то дрын из забора вырвет и давай кого-нибудь гонять… За нравственность народную он, вишь, душой болеет. Потому и дрыном махать здоров…


Опрашивая Макара Дугу и купца Барсукова, Колычев все сильнее убеждался, что оба они темнят и крутят, причем делают это не слишком умело.

Ярославский купчишка трясся от страха как осиновый лист и то ли плохо понимал, о чем его спрашивают, то ли пытался улизнуть от ответа, лишь со стенаниями повторял без конца: «Ох, грехи наши тяжкие!»

Дуга держался уверенно, даже нагло, но ответы давал совершенно противоречивые и ни с чем не сообразные. Ясно было, что все это неспроста.

Глава 11

— Митя, ты уже несколько дней не был у нас в цирке. Тебе надоело наше представление?

Бетси лежала рядом с Колычевым, нежно поглаживая и перебирая пряди волос на его голове. Дмитрий млел с закрытыми глазами, наслаждаясь покоем и осторожными, ласковыми прикосновениями женской руки. Когда-то его гладила по голове мама, укладывая маленького Митю спать… Господи, как это было давно!

— Прости, ты, кажется, о чем-то спросила, — сонно пробормотал он.

— Почему ты перестал бывать в цирке?

— Я очень занят. И к вечеру устаю смертельно. Ты же знаешь, в городе случилось еще одно убийство… Если мы с господином Задорожным в самое ближайшее время не арестуем убийцу, горожане начнут бросать в нас на улице камни.

— Ну что ты, демьяновцы совсем не такие кровожадные! И ты не евангельская блудница, чтобы побивать тебя камнями на улицах.

— Однако на нас с приставом уже весьма косо смотрят, да и разговаривать стали сквозь зубы. И, наверное, люди правы. Наша обязанность их защитить и добиться торжества закона, как ни высокопарно это звучит. Говоря проще, женщины не должны бояться ходить в одиночку по городу, а убийца должен болтаться на виселице или гнить на каторге. А я, представитель судебных властей, сколько ни бьюсь, не могу помочь ни первому, ни второму из этих насущно необходимых дел.

— Перестань, не казнись! Ты же делаешь все, что в твоих силах.

— Иногда я кажусь себе таким беспомощным, просто никчемным. Может быть, я вообще занялся не своим делом?

— Ну как же не своим? Ты ведь юрист.

— Такому дураку, как я, нужно служить поверенным у какого-нибудь фабриканта и помогать ему грамотно составить текст договора с поставщиками, а не браться за серьезные уголовные дела… Знаешь, на меня порой такая тоска нападает, что как-то не до цирка, тем более на всех, кроме тебя, я там уже насмотрелся. А почему ты спросила о цирке?

— Видишь ли… Меня просили узнать, когда именно ты хочешь посетить представление.

— И кому это я там понадобился?

— Да дело, собственно, не в том, что ты понадобился… Уж извини… Ладно, я расскажу как есть, ты не будешь сердиться, я знаю. Наши клоуны любят, чтобы шутки в их репризах звучали, что называется, на злобу дня. Обычно, приезжая в новый город, они знакомятся с кем-то из словоохотливых горожан и собирают сплетни о наиболее значительных событиях городской жизни. А потом включают намеки на эти события в свою программу и имеют везде чрезвычайно большой успех. На одних комических падениях и сальто клоунаду не сделаешь.

— Это все замечательно, но при чем тут я?

— Понимаешь, некоторые шутки считаются слишком острыми, и клоуны не хотят исполнять их в присутствии полицейских и судебных властей.

— Какие, например?

— Митя, ты ничего им не сделаешь, если я расскажу?

— Господи, ну конечно, нет. Что за глупости! Мне только и дел сейчас, что преследовать ваших клоунов за их шутки.

— Так вот, они узнали, что недавно в вашем городе лопнул банк.

— М-да, я сам вел тогда дело о проворовавшихся банкирах. Директор банка и некоторые члены правления пошли на каторгу.

— В Демьянове до сих пор об этом много говорят. Ну вот клоуны наши и придумали такую репризу: Роберт, сняв колпак, обращается к публике: «Господа! Не угодно ли кому-нибудь отдать мне на сохранение деньги? К концу представления я обещаю вам большие проценты!» Кто-то, смеясь, дает ему монетки. Собрав несколько пятаков и гривенников, он пытается удрать с арены. Второй клоун задерживает его и кричит: «Куда это ты, любезный, собрался с чужими деньгами?» — «Оставь меня в покое, — отвечает Роберт, — не порти игру! Я играю в Демьяновский городской банк! Денежки уже собраны, и теперь мне пора!» Публика в восторге, хохот (у некоторых, правда, сквозь слезы), аплодисменты… Но в целом довольно невинно, правда? Они бы и не боялись, но у нас был случай на гастролях в городе Скопине — клоуны пошутили по поводу краха Скопинского банка, а исправник оказался большим приятелем директора банка и имел в этом деле свой интерес… Сперва к клоунам явился некто в штатской одежде и стал требовать цензурованный экземпляр текста их выступлений на арене. Узнав, что такового экземпляра не имеется, так как цирковые репризы у нас пока не подлежат цензуре, пообещал все же предать клоунов суду за неуместные шутки в публичном месте. На другой день городские власти деликатно попросили нас покинуть город, хотя срок гастролей еще не истек. Забавно?

— Забавно, хотя шутка вышла грустная для самих клоунов и для вашей труппы. А я уж, грешным делом, подумал, что они шутят на тему загадочных убийств, раз мое присутствие нежелательно. То, что принято называть черным юмором: «Здравствуй, Роберт! А где же твоя молодая жена?» — «Да я пустил ее поздним вечером прогуляться по городу, а то наш брак стал меня тяготить… Надеюсь, дальше пустыря за пристанью она не уйдет!»

— Господи, Митя, ну что ты говоришь! Что за мрачные фантазии! Кто посмеет шутить на такую тему на цирковой арене!

— Ладно, давай не будем больше об этих убийствах. Как-то мы слишком увлеклись длинными разговорами. А можно ведь найти и более занимательное дело.

— Например?

— Например, поцеловаться… А то и еще что-нибудь поинтереснее!


Ожидая в своем служебном кабинете Макара Дугу, Колычев специально отпустил письмоводителя, сказав, что проведет допрос сам, и осчастливленный нежданной свободой письмоводитель отправился восвояси…

Дуга явился к назначенному времени, причем наряжен он был для солидности в военную форму с солдатским георгиевским крестиком на груди.

Следователь стал задавать ему обычные вопросы, собственноручно занося показания отставного солдата в протокол.

С готовностью рассказав о себе, о своей воинской службе в далекой Маньчжурии и о нынешних занятиях, Макар, как только дело коснулось убийства женщины, снова стал проявлять крайнюю бестолковость и сделался чуть ли не глуховат.

— Дуга, ты не крути, отвечай прямо — договаривался ли ты о свидании с Василисой Трофимкиной в вечер перед ее убийством? — Колычев старался быть терпеливым, но эта добродетель начинала уже ему отказывать.

— Да ну что вы, ей-богу, ваше высокоблагородие, нешто Трофимкина — барышня благородная, чтоб свиданки ей назначать? Она, Василиса-то, вечная ей память, баба вдовая, шебутная и поведения известного, так что такого нежного обхождения ей не требовалось…

— Хорошо, Макар, по поводу поведения Василисы мы с тобой позже поговорим. Сейчас отвечай на вопрос — договорились вы в тот вечер о встрече и ожидал ли ты Трофимкину на товарной пристани?

— Вот вы говорите — хорошо… Чего ж тут хорошего? Я ж объясняю: не тот Васена фрукт была, чтобы, прости господи, не тем будь покойница помянута, встречи ей назначать…

— Макар, ты не крути — ждал ты ее? Должна она была к тебе прийти?

— А леший ее знает — шляется, шляется, глядишь, и забредет…

— Макар, скажи, ты грамотный?

— Три класса церковноприходской школы окончил…

— Ну, стало быть, писать умеешь?

— Могу. Только не слишком гладко…

— Ну ничего, кляксы или ошибки я прощу, я не учитель чистописания. Вот тебе, братец, бумага, чернила и перо. Давай-ка сам опиши все, что в тот вечер было, что ты видел, что слышал — все самым подробнейшим образом…

— Эвон как… Боюсь, не сумею я, ваше высокоблагородие. Я ж не стряпчий и не дьячок, чтоб бумаги составлять, тут привычка нужна.

— Пиши как сумеешь, я в обиде не буду.

Дуга потянулся за пером. Дмитрий Степанович внимательно наблюдал за Макаром и был весьма разочарован, когда тот взял перо в правую руку.

— Как начинать-то?

— Начинай с имени и звания. Я такой-то и такой-то…

— Я, Макар Никифорович Дуга…

— Не Никифорович, а Никифоров — это судебная бумага.

— Значитца, я, Макар Никифоров Дуга, отставной рядовой…

— Так и пиши. А потом — жительство имею… Укажи, где проживаешь, и в конце добавь: по делу об убийстве солдатской вдовы Трофимкиной могу сообщить следующее… И дальше все, что знаешь.

Макар медленно накарябал свое имя, потом погрыз кончик незатейливой деревянной вставочки, в которой было укреплено стальное перышко, и переложил ее в левую руку…

Колычев почувствовал, как на лбу у него выступает испарина, а под кителем напряглись мышцы.

«Я как охотничья собака, учуявшая дичь. Нужно успокоиться, а то спугну», — подумал он.

Дуга левой рукой водил пером по бумаге довольно бойко, правой у него получалось хуже.

— Макар, а ты разве левша? — спросил Дмитрий Степанович между делом.

— Да не то чтобы полностью. В малолетстве да, был левшой. А в армии переучили. Наш поручик таких вольностей, чтоб оружие в левой руке держать, никому не дозволял. Я теперя что правой, что левой рукой равно владею. Да только, когда сложное дело или там волнительное, левой все одно сподручнее… Вот и перышком по бумаге водить сподручнее левой.

— Макарушка, а убивать какой рукой сподручнее? — ласково спросил вдруг Колычев.

Макар бросил перо и уставился на судебного следователя.

— Это что-то я не понял… Это вы к чему, господин хороший?

— Это я к тому, что Василису Трофимкину левша ножом бил. Придется тебе, друг любезный, на ночевку в арестный дом отправиться. А я буду с этим делом дальше разбираться.

— Это меня в арестный дом? Меня? За шалавую бабу, что и слова доброго не стоила? Да я кровь за отечество проливал и раны наживал, когда ты, червяк судейский, с барышнями по паркетам вальсировал! Вот же какая ваша порода господская поганая! Да, не добили вас в прошлом годе… А правильно политические-то ссыльные говорят — нужно 1905 год повторить, нужно! Ой как требуется!

Лицо Макара налилось кровью, он орал и стучал кулаками по столу, рискуя переломать казенную мебель в кабинете следователя.

Колычев задумался, стоит ли звать охрану или лучше попробовать унять Дугу самостоятельно.

Боясь показаться малодушным, он все же крикнул охрану, попросив препроводить Дугу в камеру. Не хотелось вступать в рукопашную с отставным рядовым, обезумевшим от перспективы оказаться в тюрьме.

Глава 12

Как только по городу пронесся слух, что Макара Дугу посадили в арестный дом за убийство Василисы, к Колычеву пожаловал не кто иной, как Евсей Губин, самый старательный из сторожей, клявшийся накануне следователю, что ничего, ну совсем ничего не знает о смерти Трофимкиной.

Дмитрий Степанович уже собрался домой и выходил из здания окружного суда, когда Губин кинулся к нему и стал бить земные поклоны.

— Прости меня, грешного, отец родной, прости Христа ради, милостивец! Виноватый я, ой виноватый, душа моя окаянная! Опамятовался я, батюшка, опамятовался! Теперь все как есть сказывать буду, уж не взыщи за прошлые разы…

— Ишь, старик Губин к следователю каяться пришел, — вслух заметил кто-то из прохожих. — Может, сам Василису прикончил, а нынче совесть взяла, когда Макара Дугу за его дела повязали.

Колычев вздрогнул. Хотя он уже привык, что в этом городе все друг друга знают и секретов здесь не бывает, но все же Дугу препроводили в камеру час назад и знали об этом событии трое: судебный следователь и два охранника, не считая самого Макара, запертого в камере. И вот, пожалуйста, уже все прохожие на демьяновских улицах обсуждают происходящее. Вот чертов городишко!

— Прости меня, ваша милость! Как есть обо всем расскажу, во всем покаюсь! — продолжал Евсей.

— Хорошо, Евсей. Пройдем только в мой кабинет, там и покаешься. Там тебе сподручнее будет.

Евсей покорно, не переставая кланяться и просить прощения, пошел за Колычевым вверх по ступеням.

Дмитрий же с тоской думал, что наверняка через час весь Демьянов каким-то непонятным мистическим образом узнает, о чем они со сторожем будут сейчас говорить… Может быть, и вправду в Демьянове есть ведьма, а то и не одна?


Старик Губин показал следующее: пустой зерновой амбар на пристани был подожжен по приказу хозяина, решившего, что проще, чем латать ветхую постройку, устроить поджог, получить страховку и выстроить новый амбар.

Обязанности поджигателя были с хозяйского ведома и за немалое вознаграждение возложены на Губина, который не посмел перечить. Но сжигать вместе с хозяйским имуществом убиенную женщину Евсей никак не собирался.

В ночь, намеченную для поджога (хлеб из амбара, боясь убытков, вывезли накануне до зернышка и сплавили на барже по Волге), Евсей увидел, как Макар Дуга несет к пустому амбару на руках бабу. Волосы бабы были не прибраны и свисали почти до земли, подметая дорожку.

Кинувшись с ружьем наперерез, старый сторож остановил Макара. Тот опустил свою ношу наземь, и оказалось, что баба — всем известная Василиса Трофимкина и что она мертва. По ее светлой кое-как застегнутой кофточке расплывались страшные кровавые пятна.

— Батюшки-светы! Макар! Она ж неживая! Что же ты, ирод, душегуб окаянный, наделал? Убил Василису-то? Убил, душа твоя аспидская! Убил! — в ужасе закричал Губин.

— Молчи, старый хрыч! — ответил Макар, вырывая у растерявшегося старика ружьишко. — Она, почитай, сама на нож налезла. Значит, судьба ее такая, а моей вины тут немного. А ты, дед, помни мое слово — или молчи обо всем, или навсегда у меня замолкнешь, пень старый! Ты знаешь, дед, мое слово верное, если что — не пощажу, не пожалею и не разжалобишь. А терять мне теперь нечего — я уж один смертный грех на свою душу взял, так и за другим дело не станет. Тикай лучше отсюда, пока цел, старый хрыч, да рот на замок. И запомни — ничего ты не видел, ничего не слышал, не знаешь, не ведаешь! Только тем и спасешься! Так просто губить тебя не буду, ну а уж пикнешь — не взыщи…

До старика Губина дошло, что дело нешуточное, а Макар и вправду может его не пощадить, раз уж он кровью замаранный.

— Макарушко, не губи, касатик, — заныл помертвевший Евсей. — Я ж тебе зла-то не делал… Мне ведь амбарец-то запалить надо. Хозяин велел… А мое дело подневольное. Сам знаешь — служба, что велено, то и делаем, воля хозяйская, не наша…

— Да знаю я, что вы с хозяином твоим надумали, слышал давеча, что он тебе наказывал. Шарамыжники вы с ним. Иди, дед, от греха. Амбар я сам запалю. Сгорит Васена в огне, и спросу меньше. А найдут останки ее, так, поди, не первую бабу мертвую в городе находят. У нас с этим делом теперь просто стало — что ни день, то глядь, баба мертвая где-нито лежит…

Евсей ушел, крестясь и предаваясь тяжким раздумьям, как отмолить такой грех. Но страх от Макаркиных угроз был так силен, что молчал старик до тех пор, пока не узнал, что судебный следователь сам все проведал-выведал, своим умом дознался и уже замел раба божия Макара в острог.

Письмоводитель скрипел пером, торопливо записывая слова сторожа.

— А убил-то Макар женщину за что? — спросил Колычев.

— Да как за что, батюшка? За это за самое… За бабскую слабость. С купцом заезжим спуталась, дура. Ну, с тем ярославским молодчиком, что тут на пристани гужевался. А Макарка их и застал, ну вот ему кровь-то в голову и кинулась. Макар, он на расправу лютый, под горячую руку ему лучше не попадай. Ножик выхватил, ну и все — нет бабы, поминай теперь Васену во упокой…


Ярославский купец, клятвенно обещавший не выезжать пока из Демьянова, как оказалось, утром уплыл с пароходом по Волге.

Рассвирепевший Колычев послал ему вслед по телеграфу депешу с просьбой ко всем приставам, урядникам и другим полицейским чинам принять меры к его задержанию, а буде удастся обнаружить и задержать — препроводить в Демьянов с охраной.

На следующий день купец Барсуков, снятый полицией с парохода на одной из волжских пристаней по пути в Ярославль и доставленный обратно в Демьянов, предстал пред судебным следователем.

Барсуков, будучи ни жив ни мертв от ужаса, оказавшись в кабинете следователя, прямо у порога рухнул на колени и пополз, подвывая, к столу Колычева. Дмитрий Степанович почувствовал легкую брезгливость — ему никогда не нравились люди, готовые к унижениям.

— Ваша милость, не погубите! Не виновен я, не виновен! Не убивал, вот вам крест святой, не убивал!

— А врали-то мне зачем, господин Барсуков?

— Так ведь семейный я, семейный. Как же прикажете быть? Жена, детишки малые… Не мог я признаться, что спутался тут с бабенкой гулящей. Не иначе как нечистый подгадил и ко греху толкнул… Жена дознается — и пропадай моя головушка… Уж с таким позором меня с парохода сняли, теперь, поди, по всей Волге звон идет и до Ярославля докатится. Ой, горе мое горькое, грехи тяжкие! Как я на глаза своей супруге Олимпиаде Евстафьевне покажусь? Боязно мне… Она женщина характерная!

— Так что же, Барсуков, на каторгу лучше пойти, чем пред женой за гульбу повиниться?

— Так на каторгу-то за что? Я не убивал, снова скажу, — вот вам крест святой, не убивал! Хоть на образ поклянусь, хоть на материну могилу… Нет тут моей вины! И сам-то как жив остался — не знаю… Этот хромой нас с Василисой застукал, ее за волосы выволок, слышу, кричит она, бедная, за дверью, бьется… Ну, думаю, сейчас сторож Макар вернется, аспид колченогий, и за меня примется. Того гляди, на нож поднимет! Револьвер свой я выхватил для обороны и сижу, трясусь от страха… У меня револьвер при себе так, больше для порядка, чем для стрельбы. Когда по торговым делам езжу, без этого нельзя, товар дорогой при себе имеешь либо суммы денежные, случается, пугание кому из лихих людей устроить нужно. В торговле всякое бывает. Но стрелять по людям не доводилось еще. Не больно-то я в деле стрельбы умелый, да и грех такой как на душу взять — по человеку палить? Ну сижу на складе, за тюками, и думаю: не иначе как придется сейчас револьвер опробовать… И от того еще страшнее становится, аж внутри все дрожит и колотится. А этот хромой так и не вернулся. На бабу отвлекся, стало быть… Я тогда еще не знал, что он ее до смерти зарезал, думаю, так, учит тумаками… Потом пожар начался, я тушить побежал — не ровен час пламя на другие склады перекинулось бы, где мой товар пристроен, то-то убытки бы были немереные… А хромой этот уже на пожаре ко мне обратно же подвернулся, ножик к ребрам приставил и говорит: «Или, пес, крест целуй на том, что язык за зубами держать будешь, или я тебя сей же час жизни лишу! Тут в суматохе никто и не заметит. Зла за бабу я на тебя не держу, но ежели о том, что было, пикнешь — горько жалеть придется…» Вот теперь все как на духу говорю, раз он, ирод, уже в остроге. А прежде не мог, ваша милость, не судите — жена, дети малые…


Прокурор Хомутовский, ознакомившись с материалами дела об убийстве Трофимкиной, остался доволен ходом расследования.

— Прихватили этого Дугу, прихватили голубчика, — сказал он, закрывая папку. — Ну что же, с божьей помощью найдем связь с двумя первыми убийствами, и можно готовить дело к передаче в суд. Постарались вы, Дмитрий Степанович. Теперь побыстрее бы признания во всех трех убийствах добиться — и с рук долой. Я уж в уме прикидываю, как буду выступать на процессе… Дуге не то что каторга, Дуге виселица грозит — шутка ли, три убийства беззащитных женщин! Хотя сейчас суды стали мягкие… Присяжные вечно во всем сомневаются. К тому же Дума три недели назад отменила смертную казнь, за исключением особых случаев. Но три убийства — случай особый.

— Да вот насчет трех убийств у меня есть сомнения, Викентий Полуэктович.

— Что значит — сомнения? Это вы, батенька, о чем?

— В убийствах Авдотьи Кочергиной и Антонины Феофановой просматривается другой почерк.

— Это вы из ваших новомодных заграничных научных теорий выводите, про почерк-то?

— Да нет, тут все просто — удары женщинам наносились правой рукой, каждая получила по три ножевых удара, причем расположение ран…

— Те-те-те, батенька мой. Как же вы любите всякие умствования! Поверьте мне, старику, не доведут они вас до добра. Сами же заметили — тут все просто: кто один раз мог женщину убить, мог это сделать и другой раз, и третий. Дуга убил Трофимкину и на убийстве попался. Он, как теперь известно, равно владеет и правой рукой, и левой, стало быть, какой рукой ловчее ему было, такой нож и хватал. А два он удара жертвам нанес или три — это уж как получилось. Зарезать человека, женщину нелегко, тут обезуметь надо, чтобы нож в дело пустить. А обезумевший человек ударов считать не будет. Два там или три… Как вышло, так и вышло. Вы уж, господин судебный следователь, извольте подвергнуть эти дела доскональной проверке на предмет причастности Дуги ко всем трем убийствам. И самым внимательнейшим образом.

— Да проверяю уже, Викентий Полуэктович. По убийству Феофановой у Дуги алиби — гулял в тот вечер на свадьбе у соседа.

— А по убийству Кочергиной алиби нет?

— Нет. Правда, он дежурил и видели его люди вечером на пристани у амбаров, но, конечно, мог отлучиться. Мог и до оврага дойти, хотя с пристани туда далековато, а Макару на хромой ноге ковылять и совсем несподручно, но в принципе мог и успеть подкараулить Авдотью, убить и вернуться.

— Вот видите, Дмитрий Степанович! По убийству Кочергиной алиби у Дуги нет. И дойти до амбара он, в принципе, мог! А свадьба соседа — это тоже алиби сомнительное. Знаю я эти простонародные свадьбы… Через час после начала гулянки все уже пьяные в стельку, и никто лыка не вяжет и ничего толком не помнит — кто плясал, кто в сенях дрался, а кто под столом валялся… На часок из-за стола выйдешь, никто и не заметит! Как раз очень даже убедительно выходит — напился Макар на свадьбе, кровь в голову ударила, пошел пройтись на улицу, охладиться, там увидел одинокую девушку, стал приставать… Она резко ответила, вырвалась, попыталась убежать. Дуга рассвирепел, выхватил спьяну нож — и все, бедняжки Тонечки больше нет на свете. Что-то подобное и случилось. Я просто-таки вижу эту картину… Вы покопайтесь в этом деле, Дмитрий Степанович, покопайтесь — толк будет. Не обошлось тут без Дуги, поверьте.


Через три дня после того, как Дуга оказался в камере арестного дома, на пустыре за садами Царицынской улицы циркачи нашли еще одну убитую женщину.

Господину Арнольди, услышавшему, что клоуны, возвращаясь ночью из трактира, чуть не наступили на очередной труп, сделалось дурно. Первым его порывом было собрать шатер и немедленно бежать из проклятого городишки, куда занесла его цирковую труппу нелегкая. Но, успокоившись, он поразмыслил и решил, что правильнее будет остаться в Демьянове, чтобы показать, что цирковые артисты ни при чем, бояться им нечего и скрываться они не намерены.

Все знали, что заезжий купец, попытавшийся после очередного убийства удрать, был задержан полицией в пути, схвачен и под конвоем привезен назад. Зачем играть с судьбой и подвергаться подобным напастям? Как-никак, пока циркачам никаких обвинений не предъявили.

К тому же, слава богу, судебный следователь положил глаз на одну из молодых артисток, и теперь, если что, будет кому замолвить словечко за господина Арнольди и его цирковую труппу…


Полиция занималась новым убийством уже без всякой суеты, но все, от пристава до простого городового, чувствовали унылую обреченность. Убийства женщин стали в Демьянове обыденностью и вызывали теперь не панику, а тоску. Тяжело вздыхая, Задорожный послал за судебным следователем Колычевым.

— Здравствуйте, голубчик! Здравствуйте, Дмитрий Степанович, — поприветствовал он следователя. — Вот оно как дело-то поворачивается. Дуга сидит, а смертоубийства в городе продолжаются… И что тут скажешь-попишешь? Прогневался на нас господь. Я-то, Дмитрий Степанович, надеялся, что вы в субботу ко мне на пирог зайдете, чайку попить да в картишки перекинуться по маленькой. А оно вон где встретиться привелось, опять возле трупа… Горе, горе… Ох, грехи наши!

Мертвая женщина лежала в канаве неподалеку от места, где была обнаружена Тоня Феофанова. На теле обнаружились три ножевые раны, нанесенные правой рукой. Расположение ран Кочергиной, Феофановой и неизвестной покойницы было идентичным.

Глава 13

Как ни странно, об исчезновении женщины в полицию никто не заявлял, и убитая оставалась безвестной. Только когда по городу распространились слухи о новом женском трупе, с дальней окраины, где проживали рабочие консервного завода Ведерниковых, к приставу Задорожному пришла депутация, состоявшая преимущественно из женщин.

Бабы, принарядившиеся ради посещения полицейского участка в новые полушалки, стояли кучкой, робели и подталкивали друг друга локтями. Наконец одна, самая бойкая, выступила вперед и заговорила:

— Тарас Григорьевич, батюшка, у нас дело какое — одну из соседок с нашей улицы второй день не видать. А на базаре брешут, что опять цирковые бабу зарезанную на пустыре нашли. Може, не дай бог, наша Евлалия Трофимовна? А то такого и не было отродясь, чтобы по два дня она на улицу глаз не казала. И света в доме у ней нет, и занавеска не шелохнется… Будь отцом родным, помоги, Тарас Григорьевич!

Другой раз пристав шуганул бы кумушек, любивших совать нос в чужие дела и присматривать за занавесками на окнах соседок. Но сейчас все было слишком серьезно — в покойницкой лежал безвестный труп женщины лет сорока. Задорожный выбрал из группы женщин двух побойчее и покрепче и повел на опознание найденного тела.

Бабы, одна из которых грохнулась в покойницкой в обморок, узнали в убитой свою пропавшую соседку. Пристав, тяжело вздохнув, послал за судебным следователем Колычевым.


Побеседовав с женщинами, Дмитрий Степанович выяснил следующее: убитая, Евлалия Мятлева, тихая богобоязненная старая дева, тридцати восьми лет от роду, проживала в собственном доме, доставшемся ей в наследство от отца, заводского слесаря.

Покойный Трофим Мятлев был рабочим высокой квалификации, что называется, на все руки мастер, зарабатывал неплохо, не пил и оставил Евлалии, кроме дома, кое-какие деньги. На них да на небольшой собственный заработок она и жила.

Каждый день в обеденный перерыв Евлалия толкала к заводским воротам тележку, на которой стояли укутанные в старые стеганые одеяла бачки со щами и кашей, а в скоромные дни — еще и казанок с мясом и корзина с пирогами. Готовила она вкусно, и рабочие с удовольствием разбирали ее стряпню.

Но при всем том, ежедневно бывая на заводе и имея там постоянных покупателей, близкого знакомства ни с кем из заводских она не водила, отличалась крайней неразговорчивостью и при всей богобоязненности никогда не посещала приходскую церковь, как, впрочем, и покойный старик Мятлев, даже в престольные праздники. Соседи поговаривали, что Мятлевы — сектанты и молятся по-своему, но достоверно никто ничего не знал.

Были ли у Мятлевой друзья или недруги, куда она уходила из дома, почему оказалась на пустыре ночью — никто из соседок сказать не мог. Дмитрий даже удивился — в городе, где все друг друга знают как облупленных и жизнь каждого словно на ладони, оказывается, были люди, сумевшие окружить себя тайнами…


Колычев, просматривая заграничную литературу по криминалистике, искал описание случаев убийств женщин, напоминающих те, что происходили в Демьянове. Бывало, что маньяки, руководствовавшиеся своими патологическими сексуальными влечениями или какими-то навязчивыми идеями, проявляющимися в извращенной форме, убивали женщин. Но одновременно убийцы пытались обычно совершить по отношению к женщинам какие-то насильственные действия сексуального характера. Для убийц подобного рода это было характерно…

Никаких следов сексуального насилия на трех трупах демьяновских женщин обнаружено не было. Ну почему, черт возьми, этих несчастных баб зарезали?

К тому же последняя жертва явно выпадала из числа женщин, способных вызвать сильное, пусть и извращенное влечение. Кочергина и Феофанова были красивы, а вот Мятлева обладала, мягко говоря, своеобразной внешностью. Острые, крысиные черты лица, желтая пергаментная кожа, бледные, бескровные поджатые губы…

Дмитрий не знал эту особу при жизни, но мог представить, как дополняли ее облик реденький пучок волос, собранных на затылке под гребенку, и недружелюбный взгляд водянистых глаз. Впрочем, как знать, что может шевельнуться в мозгу у психопата при взгляде на такую женщину?

Смутные подозрения в отношении Новинского, зародившиеся у следователя Колычева после гибели Кочергиной и Феофановой, тоже не нашли пока для себя новой пищи.

Те две женщины были явно связаны с Новинскими, а вот про Мятлеву ничего подобного известно не было. Разве что нашли ее на пустыре неподалеку от задней калитки сада Новинских, но никаких сведений о том, что Евлалия шла в их дом, не было.

Колычев вздохнул, закрыл папку с делом и взял другую — об убийстве Василисы Трофимкиной. Дело Дуги можно было готовить к передаче в суд.


Вечером Василий, подавая ужин, вернулся к своей излюбленной теме:

— Ну вот, Дмитрий Степанович, ведьма-то опять за старое взялась…

— О чем ты, Вася?

— Ну снова ведь баба зарезанная имеется, и следов никаких… Когда человек на убийство отважится, так легко зацепку найти можно. Вон Макар пытался на ведьму свое душегубство свалить, а не вышло. Быстро вы голубчика прихватили. Ну это понятно, человечьих рук дело, и Макар-то не умнее вас будет, что один запутал, другой завсегда распутает… А уж если нечистая сила ввяжется — тут и концов не найдешь. Ведьма — она и есть ведьма. Она небось и в невидимом обличье может являться…


Дмитрий ждал Бетси у калитки своего сада. В густой летней темноте зудели комары. Бетси задерживалась, и Колычев стал волноваться.

Это было безумием — позволять ей в полночь идти по городу, пустому, словно вымершему от страха. Маленькую хрупкую Бетси мог подкараулить психопат с ножом. Она запрещала встречать ее возле цирка (слишком уж большой интерес проявляли демьяновцы к этим встречам), но в данном случае нельзя идти на поводу у взбалмошной девчонки.

Все равно весь город судачил о романе судебного следователя с цирковой гимнасткой, и сплетен бы от их совместной прогулки не прибавилось, но Колычеву было бы спокойнее при мысли, что Бетси под его защитой…

«Идиот, идиот, — ругал себя Дмитрий, отправившись навстречу девушке в сторону цирка-шапито. — Если с ней что-нибудь случится, я никогда не прощу себе этого. Господи, сделай так, чтобы с ней все было хорошо!»

В детстве Дмитрий часто обращался к богу с такими маленькими молитвами-просьбами, когда помощи просить было больше не у кого. «Господи, сделай так, чтобы матушка не болела!», «Господи, пожалуйста, пусть отец расплатится с долгами и перестанет быть мрачным и злым. Господи, пусть он снова станет добрым!» и даже «Господи, пусть преподаватель латыни не вызывает меня сегодня к доске!»

Теперь Колычев, взрослый, солидный, образованный человек, снова просил помощи у сильного и мудрого бога, как растерявшийся мальчишка…

«Господи, пусть с Бетси все будет хорошо и пусть она сейчас появится передо мной!»

И Бетси появилась. Она бежала по улице, высоко подобрав пышные юбки, и так быстро, как женщины и бегать-то не должны. Мелькали, почти не касаясь земли, ее стройные ноги в белых чулках, и казалось — Бетси летит.

Дмитрий вышел из тени на середину улицы, освещаемую луной и тусклым фонарем. Бетси подлетела к нему и устало выдохнула:

— Это какой-то кошмар!

— Что, что случилось? Что с тобой? Почему ты бежала? За тобой гнались?

По лицу Бетси полились слезы. Опуская юбки, она выронила что-то, что зажимала в руке. Дмитрий наклонился. У ног девушки лежал большой стальной нож.

Колычев ожидал увидеть все, что угодно, но только не нож. Подняв этот удивительный предмет, выпавший из нежных рук девушки, он машинально стал его рассматривать.

Это был необыкновенно остро отточенный нож заграничной работы с большим широким лезвием из блестящей стали, на которой виднелось фабричное клеймо «Золинген». Такими ножами пользуются повара для разделки дичи и мяса.

Надо сказать, в Демьянове подобные предметы были большой редкостью — люди попроще пользовались кустарными ножами, изготовленными местными слесарями-умельцами, в состоятельных домах были в ходу ножи нижегородской фабрики стальных изделий Кондратова, которые продавались в городских лавках.

Ну, положим, Бетси, колесившая с цирком по всей стране, могла привезти немецкий нож откуда угодно, но почему она бегает с ним ночью по городу?

Бетси должна была все объяснить. Колычев напряженно ждал этого объяснения.

— Митя, на меня напали, — прошептала девушка, едва шевеля губами.

Глава 14

В этот вечер Бетси задержалась в цирке: надо было наложить повязку подруге, подвернувшей на манеже ногу.

Пока Эмилия держала на распухшей ноге холод, пока нашли бинт, пока бинтовали ее щиколотку, время шло. Сняв грим и переодевшись, Бетси увидела, что цирковые зрители, даже самые медлительные, успели разойтись.

Площадка перед цирком и дорожка к пристани были совершенно безлюдны. Девушка направилась к Народному саду, чтобы срезать путь до Митиного дома. Но сторожа уже заперли на ночь ворота сада, и пришлось его обходить вдоль ограды по каким-то темным безлюдным задворкам.

Пару раз ей казалось, что сзади мелькает черная тень, боковым зрением Бетси заметила какое-то мельтешение за спиной, но в спешке не обратила внимания. Она знала, что Митя давно ее ждет, и торопилась к нему.

Наконец близкие шаги за спиной стали слышны совершенно отчетливо. Бетси обернулась. Из темноты выступила фигура, до самых глаз замотанная в огромный темный платок, и кинулась на Бетси с ножом, целясь в шею, не защищенную ничем, кроме цепочки с маленьким медальончиком.

И тут мисс Бетси почувствовала свой знаменитый кураж, за который ее так ценили цирковые. Она резко отпрянула в сторону, и нож нападавшего ушел в пустоту. Не давая существу в платке опомниться, Бетси изо всех сил ударила его сильной тренированной ногой в живот.

Существо скрючилось от боли и выронило нож. Дав ему хорошего пинка, заставившего темную фигуру пролететь несколько шагов и шлепнуться в канаву, Бетси подхватила нож и кинулась бежать. Существо злобно и страшно завыло вслед.

Дмитрию сразу вспомнился рассказ Васи про ведьму, бродившую ночами по городу.

«А парень-то не врал! Хотя потусторонние силы тут ни при чем, ожившие мертвецы не боятся ударов в живот. Но кому-то выгодно изображать выходца с того света».

Колычев с трудом подавил в себе желание немедленно бежать на задворки Народного сада в поисках убийцы.

Конечно, некто в платке не сидит в канаве и не ждет, когда за ним придут. Давно уж и след простыл… А Бетси бросить одну после такого происшествия было бы величайшим свинством.

— Ты испугалась? — заботливо спросил Дмитрий, обнимая девушку.

— Да, немного. И очень противно, такая гадость… А главное, я боюсь, что потянула ногу. У тебя дома найдутся бинты?

— Поищу. В крайнем случае разрежем для тебя простыню. Подойдет?

— Пожалуй. Мне срочно нужна давящая повязка. Эмилия завтра не сможет работать свой аттракцион. Что будет, если я тоже не выйду на манеж?


Когда Бетси, уже успокоившаяся, сидела, устроив повыше на подушках завязанную ногу, и пила липовый отвар, Колычев наконец приступил к расспросам:

— Ты рассмотрела лицо нападавшего?

— Нет. Во-первых, этот черный платок, намотанный до самых глаз… Потом все было так быстро и неожиданно! И страшно. И темно…

— А мог нападавший скрывать под платком бороду?

— Мог. Но мне, честно говоря, показалось, что это была женщина…

— Женщина? Ты уверена? Или все-таки переодетый мужчина?

— Не знаю. Я даже не могу объяснить, почему существо было похоже на женщину. Не только из-за платка и балахона, в который оно было одето. Но теперь, Митя, когда ты говоришь, что это мог быть мужчина, я уже ни в чем не уверена.


Утром, когда ночные страхи не так тревожили, Митя рассказал Бетси о предложении Йогансона.

— Местный фотограф мечтает сделать твой портрет на память. Он почему-то считает, что ты скоро уедешь…

— Я действительно уеду, так что о портрете на память стоит подумать.

— Уедешь? Как это — уедешь?

— Ну конечно, дурачок, цирк ведь не будет вечно гастролировать в вашем Демьянове. Мы отправимся дальше. Мы и так задержались в Демьянове дольше, чем рассчитывали, из-за всех этих событий. А делать сборы в одном и том же городе долго нельзя. Публике надоест представление, и она перестанет ходить в цирк. И потом скоро осень… К осени Арнольди обычно увозит труппу в южные города, где потеплее.

— Бетси, а ты не можешь остаться? Я не хочу тебя терять.

— Остаться? В качестве кого? Твоей содержанки? Или ты делаешь мне предложение?

— Пожалуй, стоит подумать о том, чтобы сделать тебе предложение. Я сейчас немного к этому не готов, но… Если наша любовь сразу загорелась ярким огоньком, то теперь он превращается уже в настоящее пламя.

Произнеся эту фразу, Дмитрий поморщился. Он не любил таких вычурных оборотов в разговоре, но вот как-то само сказалось. Потом он подумал, что Бетси неправильно истолкует его заминку, и быстро продолжил:

— Я близок к тому, чтобы сделать последний шаг к алтарю.

— Митя, ты, конечно, говоришь очень красиво. Яркий огонек, превращающийся в настоящее пламя… Ты почти поэт! Но беда в том, что ты не сможешь на мне жениться — это повредит твоей карьере, положению, всему. Начальство будет на тебя косо смотреть, жены твоих друзей и сослуживцев не захотят принимать меня в своих домах, мы будем жить изгоями и слышать злобное шушуканье за спиной.

— Ну, мнением начальства и чужих жен можно пренебречь. И далеко не все будут относиться к тебе с презрением, умные люди выше сословных предрассудков.

— Не скажи. А потом, что я буду делать в Демьянове без цирка? Выращивать капусту на огороде? Ходить на рынок? Варить щи вместе с твоим Васькой? Признаюсь, я испытываю некоторое отвращение к семейной жизни, с детства насмотревшись на своих родителей. Я — из цирковой семьи. Когда семейство занимает огромный особняк и дети живут с гувернанткой в отдельном крыле дома, может быть, для них многое загадка в отношениях папы и мамы. Когда вся жизнь проходит на колесах в маленьком фургончике, секретов нет. У моих родителей когда-то давно была очень красивая любовь — и во что же она превратилась с годами?

Про их венчание цирковые старики до сих пор рассказывают легенды. Мама была сиротой, которую воспитал наездник-немец, взявший ее в свой номер под именем фройлейн Александрин и получавший у директора цирка за нее жалованье. Опекун держал ее очень строго и фактически беззастенчиво эксплуатировал. Ни о каком замужестве своей воспитанницы он и слышать не хотел. Тогда артисты их труппы решили помочь влюбленным обвенчаться тайно. Цирк гастролировал в Риге. Директор цирка очень любил ставить массовые пантомимы, в которых была занята вся труппа. В тот вечер шла историческая пантомима «Взятие Карса». Мама, протанцевав свой танец, кинулась к служебному выходу, куда уже были поданы два экипажа. Мама, отец и их провожатые помчались к ближайшему протестантскому храму, где пастор наскоро совершил обряд венчания, причем венчаться маме пришлось в том самом коротком балетном платье, в котором она выступала на арене. Ее опекун, вернувшись в свою гримерку, нашел на столе записку: «Об Александрине не беспокойтесь. Она уже обвенчана». Похоже на французский роман, правда? Но только все любовные романы и даже детские сказки кончаются свадьбой, потому что после свадьбы начинается уже не жизнь, а кошмар…

Мама сделала новый номер вместе с отцом. Они были эквилибристами: отец ставил на лоб перши — шест или держал его в «зубнике», а мама, «верхняя» акробатка, показывала на шесте трюки. Ее работа, конечно, была более сложной, но дома она попадала в полную зависимость от отца. Знаешь, эти омерзительные скандалы из-за денег… Отец каждый день закатывал безобразные сцены с отборной грязной руганью, все время попрекал нас с мамой, кричал, что мы жрем за его счет… Мама всю жизнь работала вместе с ним, всю жизнь заботилась о нем, он всегда вел себя барином. Я тоже рано, как все цирковые, начала работать. Отец стал тренировать меня, когда я была еще совсем маленьким ребенком, я даже не помню, было ли в моем детстве какое-то время без этих тренировок. Причем на занятия со мной он всегда брал большой хлыст, и мне часто доставалось, если я ошибалась в чем-то или падала. Он повторял, что настоящий ученик должен хорошо выносить хлыст, что его тоже так учили и только так можно стать настоящим мастером.

Так вот, я рано сделала свой номер и стала неплохо зарабатывать еще девочкой. У нас с мамой всегда было собственное жалованье. И все равно отцу нравилось нас оскорблять, просто чтобы причинить боль. Он с патологической скупостью трясся над каждым рублем, не давая нам даже на баночку помады, при этом любил рассказывать знакомым, как мы транжирим все деньги, а его кормим бурдой. Так шел год за годом в отвратительных ссорах и скандалах с пощечинами и слезами.

В конце концов с возрастом маме стало тяжело работать на шесте. А я уже имела хороший собственный номер и не собиралась работать с отцом, мечтая при первой возможности уйти от него и зажить собственной жизнью. Отец стал тренировать молоденькую девочку-акробатку, чтобы она заменила маму в номере. И тут ему пришла в голову мысль, что девочка может заменить маму и в жизни. На последнем совместном выступлении он толкнул шест и мама упала. Это списали на несчастный случай, с цирковыми приключаются такие беды, но все, кто был рядом, уверяли, что он сделал это сознательно.

Мама сильно повредила позвоночник, не смогла больше ходить, не то что работать на манеже, и через год умерла. Я перешла в другую труппу, унося с собой ненависть к отцу, легкое презрение к остальным мужчинам и отвращение к «прелестям» семейной жизни.

Прости, Митя, но мне вряд ли захочется когда-нибудь замуж. Я слишком ценю свою свободу, в ней мое главное благополучие.

— Бетси, но ты же не сможешь всю жизнь танцевать на проволке.

— Ну и что? Зачем сейчас об этом думать? Кстати, я подготовила новый номер — буду выходить на проволоку в русском костюме, без балансира, и танцевать «барыню». Мне кажется, этот номер должен иметь успех у купечества.

Митя молчал. Ему было грустно.

Глава 15

На следующий день Колычев отправился к приставу Задорожному посоветоваться. Нож, отнятый Бетси у нападавшего, он прихватил с собой.

— Ножичек-то, судя по маркировке, немецкого производства, — заговорил Задорожный о том же, о чем думал накануне Колычев. — Стальной, с удобной изящной ручкой. Это вам не те ножи, что наши демьяновские кустари на рынке продают. Да и фабричные ножики из городских лавок иного сорта, погрубее и потупее. Такой дорогой заграничный ножичек найдется не в каждой семье. Это уже зацепка, Дмитрий Степанович. Это уже ниточка, за которую потянуть можно.

Дмитрий подробно рассказал и о нападении на Бетси, и о слухах про демьяновскую ведьму, циркулирующих по городу и нашедших определенное подтверждение во вчерашнем происшествии, и о своих смутных подозрениях в отношении господина Новинского. Если у кого в хозяйстве и можно найти такой ножик, так прежде всего у Новинского, путешествовавшего за границей несколько лет и вывезшего оттуда много модных вещиц.

— Тарас Григорьевич, мне кажется, это ниточки из одного клубка. Я только пока еще не придумал, как связать их друг с другом. Но как только что-то надумаю, обращусь к вам за помощью.

— Ради бога, Дмитрий Степанович, в любое время! Надо с этим делом покончить, раз уж весь город только о нем и шумит. И я, и весь мой полицейский участок в вашем распоряжении. Делайте, батенька, все, что сочтете нужным, но давайте изловим эту гадину. Вот только у вас подозрения насчет господина Новинского, а у меня, простите великодушно, сомнения в этом имеются. Вы тогда, помните, говорили, что это он жену свою первую убил… Что ж, пусть с трудом, но убийство Матильды объяснить как-то можно. Заела ему баба жизнь, не вынес и пусть жестоко, но избавился от нее — был для Новинского какой-то смысл душу свою губить. Но вот представить, что он, завернувшись в бабский платок, чтобы спрятать лицо, шастает ночами по пустырям и оврагам и режет крестьянок от нечего делать… Простите, но не укладывается такое у меня в голове. Господин Новинский человек образованный, благородный, в обращении приятный, опять же юрист, законы знает. И чтобы этак-то баб резать ни за что ни про что? Невероятным это мне кажется, уж не взыщите!


Два часа спустя Колычева вызвал к себе окружной прокурор Хомутовский.

— Господин Колычев, как обстоят дела с расследованием убийств женщин? Четвертый случай в городе, а кроме убийства Трофимкиной ничего не раскрыто. Все вы на месте топчетесь, батенька! Что-то вас от дел сильно отвлекает… Кстати, не хотел я об этом, да, видно, не избежать… До меня дошли слухи, что вы циркачками увлекаетесь в ущерб службе. Весь город бурлит, я такого наслушался… Воля ваша, но не забывайте о чести мундира судебного ведомства. Поверьте, голубчик, я искренне, по-стариковски скажу: связь эта для вас большая компрометация. Эта акробатическая девица, несомненно, смазлива и с огоньком… Я вас по-мужски понимаю, батенька, сам был молодым, кто из нас в молодости не охотился за юбками, каждый грешен… Но юбка юбке рознь! Не с цирковыми же связываться! Тут уж и до панельных недалеко… Неужели вы, умный, блестяще образованный человек, не понимаете всю фальшь и мерзость своей охоты?

Дмитрий вспыхнул. Нужно ли терпеть эти нравоучения или наговорить старику-прокурору чего-нибудь резкого? Бессмысленно. Выйдет ненужный скандал, а перевоспитать Хомутовского в духе пренебрежения к сословному расслоению общества все равно не удастся. Лучше сдержаться. Прокурор по-отечески продолжал:

— Вам, дворянину, вовсе не место среди уличных комедиантов, не имеющих ни роду ни племени. Все эти клоуны и паяцы те же тунеядцы, недалеко ушедшие от карманников. У них даже не имена, а какие-то собачьи клички! И ваше имя стали трепать в одном ряду с кличками этого сброда… Митенька, как сына прошу вас — одумайтесь! Помните: «грех не беда, молва нехороша»? Надо избегать ситуаций, в которых оказываешься героем сплетен. Да и делу это вредит. Убийства в городе одно за другим, и что? Ничего! Ничего-с, убийца гуляет на свободе, а следователь гуляет с циркачкой! Кстати, якобы на вашу даму тоже было совершено нападение? Она не могла это выдумать в угоду вам? История какая-то странная. Доложите-ка мне о ходе расследования убийств, а заодно и о вчерашнем нападении на эту девицу из цирка. Подумаем вместе, что делать.

Дмитрий кратко повторил Хомутовскому то, о чем недавно говорил с Задорожным. Прокурору рассказ, особенно в части подозрений относительно Новинского, решительно не понравился.

— Это не дело, Дмитрий Степанович, не дело. Ваши смутные ощущения и подозрения к бумагам не подошьешь и на суд не представишь. Я буду верить только уликам, а улик-то и нет. Заграничный ножик мог оказаться в руках у любого. К тому же, подозревая Новинского, вы пошли по неправильному пути, поверьте, голубчик. Я с большим уважением отношусь к вашим научным познаниям, но тут уж не наука, не дактилоскопия ваша хваленая, а какая-то дикая метафизика. Если бы вы знали Новинского, как знаю его я, у вас бы никогда и подозрений никаких не зародилось. Это кристальной души человек. Конечно, он пережил личную трагедию, страдал, находился в помешательстве ума, но все это лишь повод, чтобы относиться к нему более деликатно. А в вас столько жестокости! Полагаю, на данном этапе необходимо вмешательство прокуратуры, хотя бы в порядке прокурорского надзора. С затрашнего дня вместе с вами следствием будет заниматься товарищ прокурора Голубев. Это мой надежный помощник, с ним дело быстро пойдет вперед. Надеюсь, вы поладите, он золотой человек.

Дмитрий горько вздохнул. Товарищ прокурора Голубев, «золотой человек», был давно известен как один из самых горьких пьяниц города. Не замечал этого только Хомутовский, страдающий в некоторых случаях избирательной слепотой.

Прощаясь с прокурором, Колычев не удержался от невинного замечания:

— А ведь настанут времена, Викентий Полуэктович, когда циркачи будут пользоваться большим почетом в обществе, чем судейские чиновники, настанут, помяните мое слово!

Хомутовский не смог сдержать улыбки.

— Это уж вы, батенька, загнули, простите великодушно старика! Оно конечно, романтические порывы, возвышенные взгляды, но уж насчет почета цирковым — это уж вы, батенька, того… Завираетесь, простите за грубость.


Товарищ прокурора Голубев прежде всего распорядился установить в служебном кабинете Колычева еще один стол для себя и потребовал папки с бумагами по убийствам женщин.

Был Голубев, вопреки обыкновению, трезв, но страшно мрачен и, судя по некоторым признакам, мучился от похмелья. Листая документы, морщился и раздраженно делал пометки на листочке бумаги.

Иногда он позволял себе язвительные замечания — ему не нравились ни протоколы осмотра места преступления, составленные следователем, ни медицинские протоколы вскрытия, ни протоколы опроса свидетелей.

— Мне не всегда понятны соображения, которыми вы руководствовались при ведении дела, Дмитрий Степанович, — произнес наконец Голубев. — Надеюсь, вы отнесетесь к этому без обид, я говорю лишь в интересах дела, к расследованию которого я привлечен по распоряжению господина окружного прокурора. Вот, например, в протоколе указано…

Голубев стал раздраженно листать бумаги в папке, сверяясь со своими записями, но никак не мог найти нужный документ.

— Указано тут… Где же этот чертов лист? А впрочем, — он достал из кармана серебряные часы-луковицу и взглянул на циферблат, — прервемся, время обеденное. Я схожу перекусить и выпить рюмочку, меня что-то простуда забирает. А после мы обсудим все замечания. У меня тут появился ряд вопросов, пока я знакомился с материалами… Не в обиду вам, Дмитрий Степанович, будь сказано, не все в деле гладко. Вы, конечно же, человек старательный, весьма старательный, но опыта не хватает. Навыка пока у вас нет. Значит, договорились? Отобедаем, горло промочим — и за дело!

С обеда Голубев не вернулся. Колычев предположил, что у товарища прокурора после «рюмочки от простуды» начался очередной запой и в ближайшие три-четыре дня следствие будет идти как прежде, без всякого прокурорского надзора. Что ж, это было только на руку судебному следователю…

Глава 16

Пользуясь вновь обретенной безнадзорностью, Колычев вызвал для беседы Прасковью Губину, племянницу сторожа Евсея Губина. Прасковья служила когда-то горничной в доме Новинских, еще при старой хозяйке, и проходила свидетельницей по делу об убийстве Матильды Генриховны. Дмитрий Степанович понимал, что давно пора было с ней поговорить, но все как-то откладывал за текущими делами. А что оставалось — только-только соберешься вызвать Губину (которую, собственно, и свидетельницей по делам, находящимся в производстве, считать нельзя), а тут глядь — новый труп найден…

И все же, если уж держать в числе подозреваемых Евгения Новинского, то побеседовать с Губиной о том давнем убийстве Матильды Новинской, да и вообще о жизни в их доме необходимо.


Прасковья страшно боялась идти к следователю, и Колычеву пришлось обратиться за помощью к Дусе Мищейкиной, Васькиной пассии.

Дуся вместе с Прасковьей состояла в штате прислуги «Гран-Паризьен», лучшей городской гостиницы, и по работе была хорошо знакома с Губиной. Судебный следователь, хозяин Дусиного жениха Василия, казался девушке совсем не страшным, а добрым и веселым.

Она втайне мечтала, что Васин барин когда-нибудь женится и пригласит ее в свой дом горничной — женатому-то господину потребно больше прислуги, чем холостому, а как начнут новую прислугу нанимать, Василий за Дусю словцо и замолвит. И почему бы следователю не нанять на место горничной именно ее? Тогда Вася и Дуся тоже смогут пожениться, жить в одном доме и служить вместе. Вот было бы счастье!

А уж барин-то Колычев — такой хозяин, что поискать, другим не чета. Не злой, не жадный, не придирчивый, за разбитые тарелки у Васи из жалованья не вычитает, к праздникам наградные выплачивает, работой не слишком грузит… В таком доме служить — одна радость!

Дуся всячески старалась угодить молодому следователю и понравиться ему — авось вспомнит, как женская прислуга станет нужна. Она уговорила Губину не бояться и пошла к Колычеву вместе с ней.


Дмитрий Степанович предложил женщинам чаю, вел себя приветливо, шутил, улыбался, и Прасковья постепенно оттаяла и стала довольно подробно и откровенно отвечать на его вопросы.

Сначала Дмитрий не видел большой разницы между ответами Прасковьи, записанными в давнем протоколе по горячим следам, и сегодняшними, разве что какие-то мелкие незначительные детали с годами забылись. Но постепенно выяснилось, что тогда Губина кое-что утаила…

— Это ж была такая страшная картина, господин следователь, словами передать невозможно — барыня на кровати мертвая, вся в кровищи… Все постельное белье залито, и даже на пол лужицы натекли… Мне аж дурно стало… И испугалась я очень — на помощь надо звать, за полицией бежать, а на кого они подумают? Ясное дело, на меня. Меня барыня-покойница не любила, бывало, накричит, из жалованья вычтет, а то и пощечин надает. Оно, может, и за дело, я тогда молодая была, нерасторопная, всякое случалось — то чашку ее любимую севрского фарфора разобью, то кружево на блузе присмолю утюгом. А барыня была суровая! Но говорила всегда: «Наказания без вины не бывает!» и наказывала.

Один раз кольцо у нее дорогое пропало, так она меня в участок отправила и под арестом держала, пока кольцо не нашлось. И все про это знали… Я тогда так боялась, что меня за убийство засадят, скажут, отомстить хозяйке за свои обиды решилась… Но, слава богу, на меня не подумали. А я как вошла в ее спальню, как увидела… Стою над хозяйкой покойной, плачу и думаю: все, жизнь моя загубленная. И тут смотрю, пеньюар барынин шелковый на полу валяется весь изгвазданный, мятый и следы на нем, ну такие, — Прасковья запнулась, помолчала и залилась краской, — ну, семя на нем мужское… Неужто, думаю, барин с барыней вечером баловались, до того, как он в гости к соседям ушел? Странно оно очень, Матильда-то Генриховна была характерная и строгая, бывало, неделями мужа до себя не допускала, от прислуги такое не скроешь.

«Подите, — говорила ему, — от меня прочь, мне противны ваши грязные домогательства». Ну а барин тоже особо-то и не домогался. А тут вдруг этакое безобразие посреди комнаты разложено. Сколько в доме служила, такого не видывала! Ну я мозгами пораскинула — что уж мертвую срамить? Сейчас чужие мужики набегут, полиция, пристав, все смотреть будут — стыдобища! Взяла и убрала пеньюар попачканный, а после уж за людьми побежала. Вы меня простите, я, может, не то говорю, может, об этом молчать надо… Но мне вот вспомнилось, а у нас, у баб, что на ум пришло, то и на язык попало. Да и Дуся мне велела рассказывать вам все как на духу. Дядька мой, сторож Евсей, тоже говорит: мол, молодой следователь с большим пониманием к людям подходит. Только я об этом сраме всегда молчала, впервые довелось говорить, да еще с мужчиной…

По лицу Прасковьи снова пошли красные пятна.


То, что рассказала Губина, нужно было обдумать всерьез. Дмитрий вынес в сад плетеное кресло с мягкой подушкой и комфортабельно устроился в тенечке с хорошей сигарой.

В табачную лавку Мееровича поступила партия великолепных гаванских сигар, скорее всего контрабандных, невесть какими извилистыми путями довезенных до демьяновского захолустья. Предприимчивый торговец даже не стал выставлять редкостный товар на витрину, просто шепнул кое-кому из наиболее симпатичных покупателей, что для истинных ценителей у него в лавке найдется кое-что особенное…

Строго говоря, судебному следователю Колычеву, которого в табачной лавке встречали с большим почетом, сейчас хотелось хоть чем-то скрасить черную полосу жизни. Дмитрий будет курить сигару и размышлять…

Итак, Прасковья Губина, обнаружившая тело своей убитой хозяйки Матильды Новинской, нашла рядом с телом и некую вещь, которую сочла нужным от следствия утаить.

Сперва Колычеву казалось, что испачканный пеньюар никак не «ложится» в составленную им схему преступления. Потом он понял, что пеньюар со следами спермы — предмет не случайный, но предположение о том, как эта вещь оказалась возле трупа, было слишком страшным…


Вечером Дмитрий пошел к Бетси — после ночного нападения он не разрешал ей одной ходить по городу в темноте. Представление уже завершилось, и разгримированные артисты отдыхали возле своих фургончиков.

После того как на пустыре рядом с цирком было обнаружено два женских трупа, господин Арнольди распорядился, чтобы мужчины-циркачи несли по ночам дежурство у циркового лагеря, обеспечивая безопасность женщин и детей.

Артисты попарно (пары распределили так, чтобы в каждой был один силач) сидели по ночам у костра и устало осматривались, не идет ли откуда неизвестный психопат с ножом.

Подходя к шапито, Дмитрий издали увидел освещенные отблесками огня два темных силуэта — один могучий, а другой мелкий. У костра буффонадный клоун Андреас выяснял отношения с укротителем хищников.

Подвыпивший усталый клоун торопливо что-то говорил, а укротитель равнодушно, со своим обычным выражением холодного презрения на лишенном мимики восковом лице, слушал.

— Ты, Конрад Карлович, думаешь, что ты гений? А ты такой же гений, как и я! И оба мы — дерьмо. И все кругом — дерьмо! — горячился клоун.

Конрад Карлович презрительно молчал. Андреас услышал шаги Колычева.

— Кто идет? — заорал он визгливым голосом почти с той же интонацией, с какой кричал на арене «Ой, мамочки, убивают!» после очередной клоунадной пощечины своего партнера. — Кто тут шляется в неурочное время? Ах, это вы, господин следователь? Вечер добрый, вечер добрый! Душевно рад видеть… А мы вот тут с герром Конрадом на вахте, так сказать, убивцев высматриваем…

В фургончике Бетси теплился огонек. Она ждала Митю.

«Нет, не все кругом дерьмо, — подумал Дмитрий. — Старик ошибается».

Глава 17

Пролетел еще один день, заполненный бестолковой суетой, и снова вечер опустился на город. За столиком летней чайной, устроенной ресторатором Бычковым в Народном саду, сидели полицейский пристав Задорожный и судебный следователь Колычев, ставшие, к всеобщему удивлению, закадычными приятелями.

Уже стемнело, и почти все посетители чайной разбрелись по домам (садовая чайная — это ведь не ресторан, чтобы до полуночи гулять!), а пристав со следователем, увлекшись беседой, совсем позабыли о времени. Ну и прислуга не смела тревожить таких гостей, хотя уже давно пора было закрываться.

Вечер был тихим и теплым, от реки тянуло еле заметным ветерком. Свеча, стоявшая в стеклянном колпачке на столике, горела так ровно, что огонек ее почти не колыхался, освещая круг на скатерти и два склонившихся лица.

В Демьянове намечались большие перемены, и беседу пристава со следователем можно было назвать стратегическим совещанием. Исправника, возглавлявшего уездный полицейский аппарат, сместили с должности. Согласно достоверным слухам, тревожившим умы горожан, на место исправника прочили пристава первого участка господина Задорожного.

Отставной исправник, толстый румяный человек с двумя мощными подбородками и богатырскими усами, службой себя особо никогда не обременял, любил после обеда часок-другой соснуть, а потом выйти в шелковом халате с кистями в сад, покуривать трубку и баловаться чайком.

Однако теперь, когда синекура была жестоко вырвана из его рук, да еще и пристав Задорожный коварно метил на его исправничье место, отставник почувствовал непереносимую обиду. Отставной исправник стал писать в уездные, губернские и столичные газеты письма о своих служебных злоключениях, о гнусных интригах врагов и завистников и о несправедливости высшего начальства. Цель, которую он преследовал, была вполне определенной — добиться, чтобы пристав первой части (злокозненный подлец, который, конечно же, и был главной причиной всех бед исправника) тоже полетел со своего места и отнюдь не вверх по служебной лестнице…

Задорожный искал союзников по нелегкой борьбе.

— Ведь что удумал, окаянная душа, — пишет, что я взяточник! Язык его поганый поворачивается этакое-то сказать… Я, конечно, не святой, но ежели что и возьму, так только подарок какой, от чистого сердца поднесенный, чтобы людей не обижать, ну и если они не последнее от себя оторвали. И без всякой для себя корысти порой возьмешь, а чтобы народ не думал, что я высоко возношусь и подарками брезгаю… А чтобы у бедного человека гроши его жалкие отнимать или вымогательствами заниматься — ни боже мой! А вот за исправником всякое водилось — и взяточничество, и вымогательство, и превышение власти… По шапке-то недаром, каналья, получил, а теперь злобой пышет и агнца невинного из себя строит… Все знали, что он брал немерено и все в ценные бумаги вкладывал, а потом купоны с них стриг…

Дмитрий Степанович слушал пристава внимательно и по возможности старался дать ему какие-то советы…

От интриги между исправником и приставом разговор плавно перешел к нераскрытым убийствам женщин.

— Да, Дмитрий Степанович, пока убийца не найден, на повышение по службе рассчитывать не приходится. Если так дальше пойдет, то, того гляди, нового исправника из губернского города пришлют, а мне тоже отставка выйдет за служебное небрежение. Только на вас, голубчик, вся надежда — вы человек молодой, ум у вас бойкий… Уж разрешите вы эту загадку, сделайте божескую милость!

— Ох, Тарас Григорьевич, не дается мне это дело!

— Да как же такое может быть, чтобы не далось? Вы всегда так лихо преступления раскрывали — и убийство купца Ведерникова, и убийство мадам Синельниковой на Святки…

— Да там случаи были простые.

— Ну уж не скажите, простые! Без вас никто бы с ними не справился.

— Вы ведь знаете, у меня и опыта после университета не было, и тогда мне, наверное, случайно повезло с раскрытием. А тут такие изощренные преступления, патологически жестокие, выдают больную психику убийцы…

— Ну так и что, пусть изощренные, все равно ловить преступника надо. Скажите мне как на духу, неужто у вас никого на подозрении нет?

— Конечно же, есть!

— И у меня, Дмитрий Степанович, есть!

— Но ведь на основании наших подозрений арест не произведешь…

— А может быть, рискнем? Посидит в кутузке — покается! Я сам возьмусь признание выбить.

— Тарас Григорьевич, если арест произведен без должных оснований, то и признание, выбитое полицейским приставом, присяжные на веру не примут… Меня еще в университете учили, что подозреваемый не есть виновный, а арест по подозрению в убийстве — вещь серьезная. Улики же совершенно недостаточны.

— А по мне, так подвергнуть его аресту и взять измором. Круглые сутки будем допрашивать, пока не сознается. Самим можно сменяться и отдыхать маленько, а ему спать не давать!

— Тарас Григорьевич, для дознавателей это, может, и удобно, но закон прямо запрещает добиваться признания при помощи разных ухищрений и жестокости…

— Батенька мой, молоды вы еще, молоды… Меня так жизнь научила, что при запирательстве преступника хочешь не хочешь, а к ухищрениям прибегать приходится.

— Господи, Тарас Григорьевич, не пытать же преступника вы вознамерились?

— Ну, пытать, положим, нельзя… Но все же некоторые, как вы изволили выразиться, ухищрения не помешают.

— Нет, современное судопроизводство этого никак не допускает. Кстати, небезызвестный в Демьянове Петр Сергеевич Бурмин выступил в Петербурге в Юридическом обществе с докладом на тему «Проблема гуманного допроса». Он прислал мне экземпляр брошюры со стенограммой своего доклада, ежели интересуетесь, — извольте, пришлю вам завтра для прочтения.

— Ознакомиться, конечно, любопытно. Петр Сергеевич большой умственности человек. Но, как ни крути, гуманный допрос к одному привести может — подозреваемый нам с вами заявит: показания давать не буду, устал, извольте препроводить меня в камеру, а сами выйдите вон. И мы останемся в дураках…

— Да, нельзя отрицать, что для преступника, обладающего некоторым умом и ловкостью, упорное запирательство гораздо выгоднее, чем чистосердечное признание вины. И это не в интересах правосудия и общества.

— То-то и оно! Так что же, будем ждать новых трупов или охоту на убийцу начнем?

— Пожалуй, что начнем. Нужно ловушку какую-нибудь для убийцы придумать.

— Ну, насчет ловушки — это вам карты в руки, у вас, Дмитрий Степанович, ум изобретательный. А уж с моей стороны рассчитывайте на всякую помощь. Только, очень вас прошу, смотрите не перемудрите, а то как бы нам самим в ловушку эту не угодить!

Дмитрий вдруг заметил, что уже поздно.

— Смотрите-ка, Тарас Григорьевич, мы с вами тут одни остались. Пора нам и честь знать, прислугу надо отпустить.

— Ничего, для них такие гости, как мы, — большая честь. А вот вам, голубчик, как я понимаю, давно пора уходить. Бегите-бегите, не стесняйтесь. Ваше дело молодое…

Глава 18

Новинские закончили ремонт собственного особняка, устроив все на самый модный заграничный манер. Специально нанятые поденщицы отмыли до блеска комнаты, убрав строительный мусор, следы краски и пыли, потом дня три мужики в холстинных фартуках сбивали крышки с ящиков, доставали из опилок изящные предметы обстановки, таскали по дому мебель.

На подводах с грузовой пристани подвозили к дому то рояль, то огромный резной буфет, то ореховые стулья, выписанные хозяином откуда-то из больших городов и доставленные на пароходе в Демьянов.

Повторно приглашенные женщины мыли теперь стекла в шкафах, зеркала, протирали от пыли вынутые из корзин книги. Фарфоровая посуда и хрусталь под руководством хозяйки расставлялись по полкам сервантов и буфетов. Ковры, картины, портьеры, вазы и кадки с тропическими растениями занимали свои места в доме, делая его все более уютным.

Когда все было готово, Новинские устроили парадный обед по поводу новоселья, пригласив лучшее демьяновское общество. Их не слишком любили в городе, но от приглашения никто не отказался — всем было интересно посмотреть, как обустроили свой дом люди, прожившие много лет за границей и усвоившие европейские обычаи.

Колычев, тоже получивший приглашение к Новинским, воспользовался случаем поближе присмотреться к жизни этой семьи. Смутные подозрения о причастности Новинского к убийствам женщин должны были принять более четкие очертания, чтобы ими можно было делиться с прокурором и полицией. Хомутовский был прав, фактов пока не было. Но их нужно искать…


Когда разомлевшие от обильной еды гости встали из-за стола, хозяева повели их по заново отделанному дому, демонстрируя богатую обстановку, картины кисти известных мастеров, великолепную библиотеку и всякие модные новинки — граммофон, немецкие барометры и термометры в резных деревянных футлярах…

Демьяновцы, пораженные роскошью и изяществом жилища Новинских, только восхищенно ахали. Обойдя почти весь особняк, компания в конце концов разделилась — мужчины отправились вместе с Новинским осматривать гимнастический зал с различными приспособлениями для спортивных тренировок, а дамы упросили Надежду Игнатьевну показать кухню, о современном техническом устройстве которой в городе слагали легенды.

Колычев спросил хозяйку, не будет ли нескромным с его стороны присоединиться к дамам — осмотр кухни ему гораздо интереснее гимнастических снарядов. Он-де подумывает о женитьбе и тоже мечтает организовать свое домашнее хозяйство самым передовым манером…

Ему милостиво позволили присоединиться к дамам.

На кухне, просторной, светлой и действительно очень удобно оборудованной, дамы восхищались всем подряд — и немецкой «экономической» плитой с конфорками, и набором красивых кастрюль, изготовленных из специальных сплавов, ускоряющих процесс варки, и новенькими заграничными модернизированными приборами — мельничками, терками, мясорубками.

Дмитрий в общей суете осмотрел набор стальных кухонных ножей немецкой фирмы «Золинген». Одного ножа в деревянной подставке не хватало. Размер пустой ячейки соответствовал размеру лезвия аналогичного ножа, принесенного Бетси. Похоже, нож, отнятый у ведьмы, был из этого самого набора. Дмитрия охватил охотничий азарт.

— Надежда Игнатьевна, — обратился он к Новинской, когда экскурсия на кухню была уже завершена, — вы удивительная хозяйка, я в жизни не встречал ничего подобного.

Новинская была явно польщена.

— Я окончила курс в институте благородных девиц, там много внимания уделяли вопросам домоводства. А когда мы с мужем жили в Европе, училась у иностранных хозяек, особенно у немок.

— Но ведь готовит у вас, наверное, кухарка?

— Мы держим повара, но многие блюда я готовлю сама, никому не доверяю. Только грязную работу, например, разделку рыбы. А все главное — своими руками.

— Неужели тот божественный судак за обедом — ваше произведение?

— Вы угадали.

— Поразительно! Не каждая дама обладает таким талантом. Кудесница, хоть бы вы научили чему-нибудь мою служанку. Я на днях нанял новую прислугу, так эта деревенская дура ничего не умеет приготовить, кроме горшка каши. А где в нашем городишке найдешь другую? Перенять-то дурехам не у кого. А невеста моя, скажу по секрету, страшно далека от вопросов кулинарии…

Новинская понимающе улыбнулась. Экспромт Колычева явно удавался.

— Если так пойдет, мне всю жизнь придется по трактирам обедать. Голубушка, Надежда Игнатьевна, научите мою дуру Маруську хоть чему-нибудь! Конечно, так, как у вас в доме, у меня никогда не приготовят, но пусть моя кухарка освоит кроме каши еще хоть два-три других блюда, а то у меня ее стряпня уже поперек горла встает.

— Не расстраивайтесь, господин Колычев, подучим вашу кухарку. Она грамотная?

— Вроде по складам разбирает…

— Вот и чудно, я запишу ей для начала несколько простых рецептов печатными буквами и объясню, что к чему. Пусть завтра подойдет к нам вечером, только попозже, когда я закончу с делами. Мы с наступлением темноты ворота на Царицынскую закрываем, много случайных людей по городу шляется. Пусть ваша прислуга с пустыря заходит, там калиточка из сада. Я предупрежу, чтобы ее проводили на кухню…

— Надежда Игнатьевна, благодетельница! Век буду вам обязан.

Сердце Колычева тяжело стучало. «Неужели удалось? — проносилось у него в мозгу. — Неужели клюнула? Клюнула, клюнула! Если она расскажет мужу о моей просьбе и Новинский узнает, что поздно вечером по пустырю будет идти одинокая девушка, он может попробовать напасть на нее из засады. Только бы успеть все подготовить…»

А пристав Задорожный, с которым необходимо было срочно все обсудить, как на грех уютно устроился на диванчике в углу, угощался коньячком и вовсе не собирался уходить из гостей.


Разговор с приставом пришлось перенести на утро. Но, вернувшись домой, Колычев решил поговорить с Васей. Ваське в хитром плане следователя отводилась особая роль, а его согласием на участие в мистификации Дмитрий Степанович еще не заручился.

— Василий, — окликнул Колычев слугу. — Тебя можно попросить об особой услуге?

— Что ли, к цирковым с запиской бежать?

— Нет, интереснее. Ведьму со мной ловить пойдешь? Не струсишь?

— Ух ты, ведьму! Если с вами, то не струшу, а так страшновато, конечно.

— Не бойся, она такая же ведьма, как мы с тобой. Скорее всего это переодетый мужчина, замотанный в черный платок. Мисс Бетси ногой твою ведьму ударила, так та аж скрючилась от боли. Это существо — земное, нежити удары нипочем. Так что мы вдвоем эту ведьму должны легко одолеть. И Тарас Григорьевич нам, надеюсь, поможет.

— Ну если с приставом, тогда совсем не страшно. С полицией-то и вернее, и сподручнее будет. Что ж, ведьму ловить — это дело хорошее…

— Только, Вася, я говорю, твоя роль тут будет особая. Придется из тебя Марусю сделать.

— Как это?

— Не пугайся, в платье и платочек тебя нарядим, авось впотьмах за девицу сойдешь.

— Да увидит кто, потом весь город смеяться будет. Задразнят меня, Дмитрий Степанович. — Вася представил себя в платочке и сам прыснул со смеху.

— Никто над тобой смеяться не будет, все будут знать, что ты — герой. Ты подумай, ты идешь спасать всех городских девиц вместе взятых! Ведь любая из них может стать следующей жертвой. Представляешь, какими глазами будут смотреть на тебя демьяновские девицы, когда узнают, что ты поймал убийцу «на живца»?

— Ладно, я согласный.

— Хорошо. Тогда пригласи к нам завтра пораньше свою Дусю, и пусть она принесет какое-нибудь платье попросторнее. И еще пару платочков пусть прихватит.

Глава 19

Утром Колычев пошел к приставу Задорожному и посвятил его в детали плана. Пристав, и сам давно мечтавший устроить ловушку убийце, как дошло до дела, потерял весь свой кураж.

— Дмитрий Степанович, да что ж вы такое удумали? Это ж такой скандал выйдет, вы и себя, и меня под монастырь подведете!

— Ничего подобного, Тарас Григорьевич! Просто маленький эксперимент. Если все окажется так, как я предполагаю, вечером убийца, пойманный с поличным, будет в наших руках. Если нет — никто ни о чем не узнает…

— Как же, не узнают тут, в этом городишке! Новинские — люди влиятельные, если что, обиды не спустят. Полетят тогда наши головы… Прокурор-то окружной и так вами недоволен!

— Если убийства будут продолжаться, господин пристав, у прокурора и у всего города будет еще больше поводов для недовольства. А мы с вами можем в один день пресечь преступную деятельность психопата и спасти много христианских душ. А, Тарас Григорьевич? Вам ведь жалко убитых женщин, я знаю…

— Вынужден согласиться. Хорошо, Дмитрий Степанович. Но больше никого из полицейского участка, даже самых надежных хлопцев привлекать не будем. Знать все должны только вы, я и ваш Васька. Если что, мы втроем убийцу скрутим, а если оскандалимся с вашей затеей, так хоть звону по городу не будет. Я вам уже говорил — меня в демьяновские исправники прочат, а ежели затея ваша провалится, не только без назначения, без места можно остаться. А я человек семейный…

— Тарас Григорьевич, кто не рискует, тот не выигрывает! В случае удачи вас не только уездным исправником — полицмейстером в губернский город поставят. Ну, а в случае провала — беру всю вину на себя.

— Нет уж, и жамки, и тумаки — пополам! Я за чужими спинами никогда не прятался.

Глядя вслед уходящему Колычеву, Тарас Григорьевич покрутил ус и сказал сам себе:

— Ох, лышенько! Шо ж це таке будэ?


Дмитрий ненадолго зашел в свой служебный кабинет в здании судебных установлений, и как на грех оказалось, что товарищ прокурора Голубев, мрачный и относительно трезвый, сидит в кабинете и читает следственное дело.

— О, Дмитрий Степанович, здравствуйте! Полдня вас жду…

— Да я тут все по делам следствия…

«Только Голубева и не хватало, — раздраженно подумал Дмитрий. — Как бы его вывести из игры на сегодня? Но только, чтобы он ни о чем не догадался, не сообщил бы прокурору Хомутовскому и тот, не дай бог, не вмешался. А то ведь все испортят!»

— Я, господин Колычев, просмотрел составленный вами план местности по убийству крестьянки Кочергиной. — Голубев брезгливо вытащил из папки с делом один документ. — Надо признать, батенька, не сочли вы нужным как следует поработать. Впрочем, у вас, несомненно, и опыт в таких делах небольшой, так что грех вас судить… Думаю, нам следует отправиться вдвоем к месту преступления и составить более подробную схему. Я вам покажу, как это делается…

— Извольте, извольте, господин Голубев, я с большой радостью приму от вас любую помощь. Но только умоляю: зайдем по дороге в трактир — поесть горячего. Я с утра ползал по пустырю, по сырой канаве — убийства Феофановой и Мятлевой разрабатывал, маковой росинки во рту не было. И если позволите, маленькую рюмочку выпил бы — ноги промочил, боюсь заболеть.

Голубев не только клюнул, но и полностью заглотил наживку.

— Ну что ж, тут я составлю вам компанию. Пообедать действительно не мешает — самое время. А уж после обеда сразу в овраг, рисовать схему. Дело прежде всего, голубчик!


Как только на столе расставили закуски, Дмитрий предложил первый тост:

— Позвольте, господин Голубев, поднять бокал в вашу честь! Вы оказываете мне неоценимую помощь в деле следствия. Вы — настоящий знаток юриспруденции, всех нюансов следственного процесса, и я надеюсь, под вашим руководством мы сможем добиться успеха!

Польщенный Голубев выпил, а Дмитрий незаметно выплеснул содержимое рюмки под стол.

— Позвольте еще по рюмочке за тесное сотрудничество прокуратуры и судебного следствия и за наш общий успех в деле насаждения законности!

Голубев снова с чувством опрокинул рюмку. Выпивка шла, что называется, на старые дрожжи, и он быстро хмелел.

Когда обед в трактире завершился, Колычев отправил официанта взять извозчика. Втроем с официантом и возницей они загрузили мертвецки пьяного Голубева на сиденье пролетки, и экипаж, грохоча по камням мостовой, увез его домой, отсыпаться.

«Нехорошо пользоваться человеческой слабостью, — думал Дмитрий. — Но, увы, что еще оставалось? Слишком серьезная операция намечена на вечер, пусть недреманное око прокурорского надзора ее проспит».


Обряжать Василия, превращая его в прислугу женского пола, начали заранее. Грудь и живот парня закрыли овальным металлическим подносом, шею Васьки Колычев лично обмотал бинтом, пряча в нем плоские медные пластины. Василий жаловался на большое неудобство от такой защиты, но хозяину так было спокойнее — не хватало еще всерьез рисковать Васиной жизнью.

Дусино платье оказалось тесным и коротким для рослого парня. Когда платье стали натягивать поверх подноса, оно затрещало по всем швам. Колычев пообещал Дусе купить новое платье, муслиновое, в розочках, как у барышни, и безжалостно подпорол швы, особенно в талии, чтобы Васе было удобно двигаться. На спине платье не застегивалось, его кое-как стянули булавками.

Дусе велели бегом бежать на ярмарку, пока торговали платочные ряды, и принести большую шаль. Эта шаль с малиновыми розами и бахромой была тоже обещана Дусе после того, как Васька один раз в ней пройдется. Шаль удачно прикрыла и разошедшуюся застежку, и слегка выпирающий поднос, и подпоротые швы.

Подол Дуся удлинила оборкой от простыни, наскоро приметав ее к юбке. Длинная пышная оборка спрятала мужские башмаки.

На голову Васе повязали кокетливый платочек, второй платочек закрепили на шее поверх бинта. Василий и впрямь стал похож на рослую, нескладную деревенскую дуреху.

Дуся, глядя на него, никак не могла удержаться от смеха и все время хихикала. Колычев тоже посмеялся бы от души над переодетым Васькой, но его слишком тревожило предстоящее дело.

Задорожный, переволновавшийся днем, воображая наедине с самим собой весь ужас своего положения в случае провала, сейчас соблюдал абсолютное спокойствие и даже казался апатичным.

— Вася, ты все понял? — снова и снова спрашивал Колычев. — По улицам пойдешь не спеша, гуляючи, но при этом все время будь готов к нападению. Мы с господином приставом будем рядом и не дадим убийце причинить тебе вред, но он не должен застать тебя врасплох. Дойдешь до сада Новинских, внутрь можешь не заходить, он не станет убивать девушку на собственном крыльце. Если на пустыре возле сада никто тебя не тронет, то и дальше ничего не случится, дойдешь до калитки, повернешься и уйдешь восвояси. А мы будем следить, чтобы на тебя не напали со спины. И ничего не бойся, мы с Тарасом Григорьевичем вооружены.

Колычев еще раз проверил револьвер и сунул его в карман. Задорожный, одетый для маскировки в черную сатиновую косоворотку и картуз, встал, перекрестился и сказал:

— Ну, соколы, с богом! Стемнело.

В дверях он обернулся к Дусе:

— А вас, барышня, попрошу ожидать нас здесь, никуда не выходить, дверь никому не открывать, а главное — ни с кем ничего не обсуждать. Смотри у меня, девка, с полицией не шути!

И погрозил Дусе пальцем.

Глава 20

Василий, широко шагая и путаясь в юбке, шел по середине улицы, где дорогу освещала луна. За ним в тени, вдоль заборов крались две темные тени, старавшиеся не шуметь, не шуршать и почти не дышать.

Васька выглядел весьма комично, и его появление на людях в подобном виде вызвало бы в городе немалые пересуды. Но сейчас он шел без особых приключений. Поздних прохожих теперь на улицах не было, без крайней необходимости народ по городу не шатался, с наступлением темноты все демьяновцы забивались по домам, и полюбоваться на нелепую, замотанную в платочки и шали девицу было некому.

Правда, нельзя было исключить, что, пользуясь безлюдьем, психопат решится напасть на одинокую женщину где угодно. Ведь известно, что служанка пойдет от дома следователя Колычева к дому Новинских — значит, маршрут ее может пролегать только по определенным местам, где нетрудно устроить засаду. Если бы переодетый Вася столкнулся с убийцей, не дойдя до страшного пустыря, он мог от неожиданности растеряться и забыть все инструкции.

Опасным местом были задворки Народного сада, где недавно Бетси еле отбилась от демьяновской ведьмы. Следователь и полицейский пристав настороженно прислушивались к каждому постороннему шороху. Но Вася прошел мимо сада благополучно, а если кто и позволил себе пошуршать в кустах, то только уличные кошки…

Представление в цирке уже закончилось, но в цирковом «таборе» еще не все спали, там горели два костра. Василий обошел стоянку цирковых самой дальней стороной пустыря — не хватало еще привлечь внимание артистов, дежуривших по охране, да и вообще, попасться кому-то на глаза в бабском наряде было неприятно.


Колычев мысленно похвалил парня — он прошел подальше от людей и поближе к кустам, за которыми могли укрыться его «сопровождающие». Втроем незаметно пересечь пустырь рядом с цирком или на открытом участке даже в темноте было бы трудно.

Вася подошел к заборам царицынских садов. До калитки Новинских было рукой подать, но никто не делал попытки нападения на одинокую «девушку».

«Неужели я ошибся? — мелькнула у Колычева мысль. — Неужели все впустую?»

Дойдя до калитки, Вася остановился и потрогал ручку. Вроде бы дальше ему идти не велели. Но ведь так ничего и не случилось, что ж, уже возвращаться? Может, хоть в сад заглянуть?

Василий чувствовал себя разочарованным — все-таки ему обещали интересное приключение, нападение убийцы, поединок, возможность спасти всех женщин города от неминуемой смерти… А что получилось? Прогулка в бабских тряпках для смеху? Пожалуй, в сад все же надо зайти…

Он медленно потянул ручку калитки на себя… За открывшейся калиткой стояло существо в темном платке.


Дальнейшие события разворачивались слишком стремительно. Темная фигура выпрыгнула из-за калитки и метнулась к Васе, замахиваясь чем-то — вероятно, ножом.

Василий схватил нападавшего за руку и стал ее выкручивать — хватка у парня, с детства знакомого с крестьянским трудом, была железная. Колычев и Задорожный со всех ног бросились к ним. Парень уже отшвырнул от себя напавшего, но тот, вскочив и подобрав с земли нож, готовился к новому прыжку. Сбросив мешавшую ему шаль, Вася тоже стал на изготовку и снова перехватил занесенную для удара руку.

И тут из-за забора Новинских грохнули выстрелы. Этого никто не ожидал — всем казалось, что убийца будет один и при себе у него должен быть только нож. Следователь и пристав закричали одновременно.

— Вася! — Колычев больше всего испугался, что с парнем случится беда.

— Полиция! Не стрелять! Бросить оружие! Руки вверх! — Задорожный в любой ситуации оставался прежде всего полицейским приставом. Он выхватил свой револьвер и, продолжая кричать, метнулся в калитку, туда, откуда прогремели выстрелы.

Существо в темном платке оседало у ног Василия на землю. Он наконец догадался отпустить руку противника, и нелепая фигура распласталась на траве.

— Вася, ты цел? С тобой все в порядке? — Колычев слегка похлопал обомлевшего парня по спине. Похоже, Василия пули не зацепили. Дмитрий поднял глаза и опешил от неожиданности.

В проеме распахнутой калитки стоял с поднятыми руками Новинский. Рядом валялась охотничья винтовка. Задорожный держал его на мушке револьвера, приговаривая:

— Тихо, тихо, Евгений Леонтьевич, шуметь мы не будем…

Но если Новинский стрелял из кустов сада, то кто же тогда, замотавшись платком, напал с ножом на «служанку»? Дмитрий был настолько уверен, что женщин убивал Новинский, что теперь не мог ничего понять. Кто же лежит сейчас на земле, не шевелясь и не подавая признаков жизни?

Колычев наклонился и откинул платок с лица распластавшегося на траве существа.

Это была Надежда Новинская. В ее широко открытых глазах отражалась луна. Колычев на всякий случай проверил пульс. Новинская была мертва. Судя по всему, смерть ее наступила в результате огнестрельных ран…

На ее мужа было страшно смотреть. Даже в темноте, к которой, впрочем, у всех глаза давно привыкли, было заметно, что Новинский бледен как покойник, а его лицо дергалось от судорог, скалилось, искажалось гримасами…

Новинский присел на траву у тела Надежды. Колычеву показалось, что он мучается раскаянием. Но бывшим следователем владели другие чувства.

— Гадина, — прошептал он, глядя на жену. — Гадина, гадина! Больше ты никого не убьешь. Я освободился от этого кошмара.

Дмитрий вспомнил о слуге, который стоял, опираясь на забор с совершенно помертвевшим лицом.

— Ну вот она, Василий, твоя ведьма! Посмотри, больше некого бояться, — заговорил Колычев со слугой, пытаясь вывести его из оцепенения.

К Васиному горлу подступил комок. Судорожно глотнув, он отбежал к канаве, стесняясь, что его мутит при людях.

— Эк парня-то выворачивает, — заметил Задорожный. — Без привычки на убийства смотреть не просто… Н-да, нужно, однако, и формальности соблюсти, как-никак тут убийство имеет место. А мы с вами, Дмитрий Степанович, надеялись без огласки обойтись. Эх, человек предполагает, а бог располагает. Так, стало быть, сюда городовых с фонарями, врача, фотографа. Не знаю уж, выйдут ли снимки в темноте, нет ли? А до рассвета ждать долго. Потом конвой для препровождения преступника, арестованного нами на месте совершения убийства с поличным, и подводу для вывоза тела. Вы, голубчик, ступайте распорядитесь, околоточного разбудите — пусть всех оповестит и сюда созовет. И возвращайтесь протокол писать. Я по части протоколов, сами знаете, таланта не имею. Мне бы чего попроще. Вот, пока суд да дело, покараулю тут арестованного. Вы, Дмитрий Степанович, проходя по пустырю, хоть цирковых от костра кликните, пусть мне помогут и Васю вашего заодно домой отведут. Совсем парень ослабел от переживаний. Да-с, каков оборотец-то получился? Кто бы знать мог… Уже и дамы душегубством не брезгуют!

Глава 21

В кабинете следователя Новинский сидел, слегка покачиваясь из стороны в сторону и с таким отсутствующим выражением лица, что Колычев испугался, как бы Евгений Леонтьевич не стал имитировать сумасшествие, а то и вправду не тронулся бы снова рассудком. Но Новинский вполне осмысленно ответил на первые вопросы для протокола, а потом предложил:

— Господин Колычев, я сам в прошлом юрист и прекрасно понимаю, что значат формальности. Давайте сделаем так — я вам все коротко расскажу, вы внесете в протокол то, что сочтете необходимым. А я потом напишу в камере подробное собственноручное признание, не спеша, с упоминанием всех деталей. Приобщите его к делу. Итак… Черт возьми, даже не знаю, как и начать мне эту историю, такая гнусность… Все началось много лет назад с убийства моей первой жены, которое удалось свалить на постороннего человека, не имевшего никакого отношения к преступлению.

— Я догадался, что убийцей Матильды Генриховны был не стекольщик Тихон. Признаюсь, еще до того, как я узнал вас и ознакомился с материалами по убийству вашей первой супруги, мне довелось услышать об этом деле в случайной беседе на рыбалке у ночного костра. Я тогда же заподозрил, что Тихон был тут ни при чем.

— Да, Дмитрий Степанович, вам в проницательности не откажешь… Вот с убийства Матильды Генриховны все и началось, и я попал в водоворот этого кошмара. А впрочем, на самом-то деле все началось гораздо раньше, с моей первой несчастливой женитьбы. Брак с Матильдой был не просто ошибкой, он был проклятьем. В этой женщине поразительно сочеталась ледяная холодность в делах любви с огненным темпераментом, проявляемым в скандалах и ссорах.

Моя жена была крайне невоздержанна в словах и поступках и совершенно не желала хоть как-то себя контролировать. Почувствовав раздражение по любому, самому ничтожному поводу, она была способна устроить отвратительный скандал, оскорбляя и унижая всех вокруг. Каждую дикую выходку она объясняла больными нервами. Матильда холила и лелеяла свою неврастению, полагая, что ей выдана кем-то индульгенция на любую низость, что расшатанные нервы дают ей право плевать людям в души…

Как это было тяжело! Невыносимо, невыносимо тяжело… Моя жизнь превратилась в настоящий ад, но я поначалу пытался смириться с этим и, как христианин, готов был нести свой крест до конца.

Мы с женой обосновались в Демьянове, где я тогда служил. Да-с, в вашей должности, милостивый государь, в этом самом кабинете я тоже когда-то вел допросы преступников.

Вы, вероятно, уже почувствовали, что судейские чиновники пользуются здесь особым почетом, может быть, и незаслуженным. Но двери лучших домов в городе всегда открыты для молодого служителя Фемиды. А в случае со мной — все знакомые знали, что моя семейная жизнь невыносимо тяжела, и были особенно добры, так как жалели меня. До сих пор старшие поколения демьяновцев во власти этой жалости, посмотрите, как нежно, по-отечески относится ко мне окружной прокурор.

— Я это заметил…

— Увы, старика ждет серьезное разочарование… Итак, отношения в моей семье были ужасны, я привык жить без счастья и даже без маленьких радостей. Жизнь уныло тянулась, скучная, серая, полная безобразных склок и громких скандалов. И скорее всего так и прошла бы… Но однажды к моему соседу, архитектору Холмогорову, в доме которого я был принят по-свойски, приехала из Саратова племянница, молодая девушка. Мы познакомились, и жизнь моя совершенно переменилась.

Не знаю, право, почему я сошелся тогда с Надей — она была нехороша собой, такая бледная, тихая, полусонная девица, на которую никто не обращал внимания. Вероятно, мной в какую-то роковую минуту двигало отчаяние, жалость к себе и к этой одинокой блеклой амебе, в жизни которой никогда не было ярких страстей… Но в первые же минуты нашей близости я стал свидетелем чудесного превращения — Надя вдруг расцвела, сделалась почти красавицей, а главное… Это был настоящий вулкан!

Таких утонченных, изысканных, можно даже сказать, извращенных наслаждений я не знал никогда. По сравнению с Надей моя жена Матильда стала казаться мне мерзкой холодной жабой. Я совершенно потерял голову… Мне каждую минуту хотелось быть рядом с Надей, наслаждаться ее близостью, я просто растворялся в ней… Я обезумел, потерял себя и готов был превратиться в половик на ее пороге, чтобы она каждый день вытирала об меня грязные подошвы своих башмачков.

Надя стала требовать, чтобы я на ней женился. Как и всем женщинам, ей очень хотелось предстать перед алтарем в фате с флердоранжем. Я сделал бы это с радостью, но ведь меня уже связывали брачные узы. Причем Матильда не давала мне никаких надежд на мое возможное вдовство хотя бы в отдаленном будущем. Несмотря на пресловутые нервы, здоровье ее было отменным.

И, представьте себе, у Нади созрел безумный план — Матильда, которая отравляла нам жизнь, должна была уйти из этого мира, уступив свое место Наденьке.

Я сам никогда не решился бы на убийство, но моя воля была к тому моменту уже полностью парализована этой женщиной. Жизнь Матильды казалась такой пустой и ненужной и так мешала моему счастью. Сколько лет потратил я совершенно бездарно, несчастливо, в отвратительных скандалах… И вот нужно решиться на поступок, который в несколько минут изменит всю мою судьбу!

Мы стали продумывать способ, как избавиться от проклятой Матильды. Яд, утопление, имитация самоубийства с использованием огнестрельного оружия или петли для повешения — такие варианты я отмел сразу как слишком рискованные в плане последующего разоблачения. Как судебный следователь я кое-что смыслил и был предельно осторожен.

И тут Наде в голову пришла новая идея — каким образом мы можем устранить Матильду, одновременно обеспечив друг другу алиби.

Убийство должно было произойти в вечер Надиных именин (замечательный осенний день — святые Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья), когда в особняке старого архитектора ожидалось много гостей.

Моя жена, по понятным причинам ненавидевшая Надежду и ревновавшая к ней, конечно же, осталась дома, причем сильно не в духе, а я ушел в гости, чтобы потом тайно вернуться…

Подставить под подозрение мы сразу решили местного пьяницу-стекольщика. Я вызвал его в свой дом для починки окна и сознательно спровоцировал его ссору с моей женой.

Пообещав Тихону несусветно большие деньги за пустяковую работу, я предоставил жене расплачиваться и объясняться. Она, не привыкшая сдерживаться, конечно же, возмутилась его жадностью и принялась громко кричать, всяко обзывая бедного мужика, и потом множество свидетелей на следствии показали, что у Тихона с барыней был крупный скандал, закончившийся взаимными угрозами.

Орудием преступления мы с Надей избрали столярную стамеску, которую специально остро наточили. Подброшенный рядом с домом окровавленный инструмент тоже должен был косвенно навести следствие на Тихона. Но пьяница-стекольщик сам сделал нам большой подарок — он напился и уснул возле забора нашего сада, выходившего на пустырь.

Никаких циркачей тогда там не было, по вечерам на пустыре не встречалось ни души. Мы с Надей, отправившись якобы прокатиться на лодке, вскоре причалили к берегу и прокрались к моему саду. Увидев спящего пьяного Тихона, Надя сняла с него сапоги и кожаный рабочий фартук, заставив меня все это надеть.

Я специально залез сапогами в грязь, чтобы оставить на месте убийства побольше следов. Надя же, наоборот, сначала шла только по гравию, а потом сняла на пожарной лестнице туфельки и была в одних чулках. Через окно мы влезли в спальню.

Жена крепко спала — перед уходом в гости к ее обычному бромистому калию я подмешал очень сильное снотворное средство. Казалось бы, все складывается на редкость удачно, но я не учел одного незначительного обстоятельства — собственного малодушия…

Когда я взглянул в лицо женщины, которой давал когда-то перед алтарем обеты верности и с которой прожил несколько лет, я понял, что не смогу ее убить. Какими красивыми были ее черты в освещении теплого огонька настольной лампы, какой покой выражало ее лицо во сне! Я смотрел, не решаясь ударить. Время шло. Я чувствовал, что решимость меня совершенно покинула. Но тут Надя взяла стамеску из моих рук…

Первым ударом она воткнула отточенное лезвие в горло Матильды. Та еле слышно захрипела. Брызнула кровь… Я мог поклясться, что все кончено, но Надя снова и снова с диким наслаждением втыкала стамеску в тело соперницы. Если бы я не остановил ее, было бы не три раны на теле, а много больше.

И тут началось самое страшное. Надя повернула ко мне лицо — никогда не забуду это дикое выражение радости, счастья, почти экстаза на ее лице, забрызганном мелкими каплями крови, — и сказала:

— Все. Теперь ты мой навсегда. Как приятно было убить эту гадину! Как это возбуждает…

Она бросилась ко мне и стала покрывать мое лицо жадными поцелуями, потом схватила пеньюар моей жены, кинула его на пол, упала на него и потянула меня к себе. Никогда ее ласки не были такими безумными, такими страстными…

Все смешалось — страх, любовь, наслаждение, отвращение… Мы предавались любви возле еще не остывшего, истекающего кровью тела моей жены, и потом Надя призналась, что только там она испытала настоящую, испепеляющую страсть.

Затем мы бегом вернулись к реке и сели в нашу лодку. Пока я греб, Надя кое-как замыла речной водой кровавые пятнышки на своем платье. Надо сказать, свежая кровь отмылась на редкость легко…

Только когда мы вернулись к гостям, я вспомнил, что измятый и испачканный пеньюар моей убитой жены остался на полу в ее спальне. Но при осмотре места преступления его не нашли…

— Ваша горничная Прасковья Губина, обнаружив тело убитой хозяйки, нашла и ее пеньюар с красноречивыми следами любовной сцены и спрятала его, чтобы не опозорить свою госпожу.

— Да, господин Колычев, вы основательно покопались в нашем грязном белье. Впрочем, теперь это все уже неважно.

— Я прошу вас продолжать.

— Меня с Надиных именин вызвали домой — в мое отсутствие неизвестный убийца зарезал мою жену. Ужас и отчаяние к тому моменту полностью овладели мной, нервы были в страшном напряжении, и мне не составило большого труда изобразить потрясение. Я даже хлопнулся в натуральный обморок… Как же горячо все мне тогда сочувствовали!

Осудили за убийство, конечно же, стекольщика. Когда мы кинули рядом с пьяницей его сапоги, Надя еще и сунула ему за пазуху какой-то узелок. Оказалось, она прихватила кое-что из украшений Матильды, даже вынула сережки из ушей убитой женщины. Это было отвратительно, но послужило главной уликой — дурачок Тихон, пустившись в бега, не догадался избавиться от подброшенных ему золотых безделушек…

Меня же обстоятельства этого дела вынудили погрузиться в такую черную меланхолию, что я стал производить впечатление сумасшедшего. Всем казалось, что я обезумел от горя из-за потери жены, и меня отправили в психиатрическую лечебницу.

Если бы эти люди знали, что я пережил, когда смотрел, как Надя в экстазе наносит раны моей одурманенной снотворным жене, они поняли бы, почему я не хочу ни с кем говорить, никого видеть, а сижу часами один, погруженный в свои мысли.

Постепенно эта внутренняя душевная боль отпустила меня. Но Надя держала меня крепко. Я был вынужден жениться на ней — нас связывала страшная, кровавая тайна, деваться мне было некуда.

Церковное венчание, алтарь, флердоранж, кольца, свечи, цветы, гости — Надины мечты осуществились. Мы вместе уехали за границу. Я думал, что все самое страшное уже позади, можно забыть обо всем и начать жизнь заново. Но смертные грехи висят на наших душах, как кандалы, и никакой новой жизни не будет. Будет все та же, старая, страшная и даже еще страшнее, чем прежде…

Обычные радости семейной жизни, которых она так жаждала, вскоре наскучили Наде. Ни путешествие по Европе, по красивейшим городам мира, ни лучшие театры и картинные галереи, ни роскошные модные магазины, ни знакомства с интересными людьми не могли развлечь ее.

Ей хотелось вновь пережить экстаз, испытанный некогда в Демьянове в момент убийства Матильды. И это желание просто-таки лишило ее рассудка…

Она долго сдерживала себя, но однажды в Швейцарских Альпах убила ночью какую-то крестьянскую девушку, неизвестную ей и ни в чем не виноватую… Мной овладел ужас. Надя сошла с ума. Обратиться к специалистам по психиатрии за помощью было нельзя, не сознавшись в убийстве жены, а Надина болезнь прогрессировала.

Мы переехали в Италию. В Венеции и Генуе осталось еще два трупа молодых женщин, погибших от ее руки. На Надю подозрение никогда не падало — местным властям было проще осудить мужа или возлюбленного несчастной жертвы.

В Париже Надя надолго успокоилась: развлечения, моды, дорогие рестораны — ей было чем занять свой досуг. И все же, когда через два года мы покинули этот город, бедная французская девушка, исколотая ножом, лежала на дне Сены в мешке с кирпичами.

То же повторилось и в Германии, там осталось два трупа. Я потратил состояние на заграничные путешествия и чего добился?

Моя последняя надежда была на то, что, вернувшись домой, Надя опомнится. Прошлое перестанет ее преследовать. Она окажется на могиле Матильды, будет жить в ее комнате, носить ее украшения, называться госпожой Новинской в тех местах, где когда-то она страстно об этом мечтала. Удовлетворенное самолюбие даст ей покой.

Увы, вскоре я заметил в ее глазах знакомое вожделение — ей снова хотелось убивать. Словно какой-то ненасытный дракон пожирал ее изнутри. Несколько ночей она тщетно бродила в поисках случайных жертв, но не нашла их в этом сонном городишке. И тогда прокралась за молочницей, носившей по вечерам нам на дом парное молоко, до глухого оврага.

— Вы подтверждаете, что убийство Авдотьи Кочергиной совершила ваша супруга, Надежда Новинская?

— Да. И я понял, что Надя превратилась в чудовище, от которого нужно избавиться. После того как погибла эта девочка-кружевница, я решил, что убью свою жену. Она перестала быть человеком.

— Я заношу в протокол ваши слова о том, что Новинская убила Антонину Феофанову, в связи с чем у вас возникло желание избавиться от жены, способной на такую жестокость.

— Заносите все, что вам будет угодно. Я подпишу. Мне теперь безразлично, что подписывать. Для меня убийство не было таким уж простым делом — легко сказать «избавиться от жены», а попробуйте-ка лишить человека жизни, даже если это выродок в женском обличье! Пока я вынашивал свои планы, Надежда успела познакомиться с какой-то богомольной сектанткой с окраины и, притворившись ее единомышленницей, пригласила несчастную женщину на ночные религиозные бдения, которые якобы должны были состояться в нашем доме в обстановке абсолютной тайны. Нужно ли говорить, что труп богомолки наутро нашли в канаве с ножевыми ранами?

Я стал следить за женой, надеясь воспрепятствовать очередному убийству, но в тот вечер, когда она прокралась за рыжеволосой циркачкой, Надя меня провела. Душевно рад, что ваша пассия осталась жива. Признаюсь, из всех жертв только она одна смогла дать Наде отпор.

Когда вы собрались прислать к нам свою служанку, я понял, что Надя непременно убьет ее, и подготовил ружье… Только теперь стало понятно, что никакой служанки и не было, вы заманивали Надю в ловушку, и она весьма глупо попалась. Что ж, вероятно, другого выхода у вас не было.

Пишите — узнав, что моя жена готовит новое убийство, я больше не мог выносить мук совести. Мне пришлось ее застрелить. Надеюсь, больше в Демьянове никаких смертей среди молодых женщин не будет. Я сделал то, что следовало бы сделать давно, — убил монстра, ставшего моей женой…

Давайте я подпишу протокол. А теперь соблаговолите отпустить меня в камеру и пришлите мне бумаги и чернил — я напишу подробнейшее собственноручное признание и детальный разбор всех преступлений, представив все возможные доказательства.

— Особо прошу вас коснуться истории со стекольщиком Тихоном. Человек провел на каторге десять лет ни за что…

— Что ж, коснусь, отчего не коснуться. А по поводу Тихона… Моя покойная супруга Матильда говаривала: «Наказания без вины не бывает!» Не валялся бы он мертвецки пьяный под заборами — не так-то просто было бы подвести его под подозрение и отправить на каторгу.

— Не вам судить людей, Новинский. Заграничные убийства также прошу описать в деталях — протоколы необходимо переслать коллегам в Европу, там, полагаю, тоже обвинили случайных людей.

— Извольте, опишу все в деталях. Бумаги велите принести побольше. Только в европейских странах законы много строже. Каторгой там не так уж увлекаются, Сибири-то у них нет, так что, не мудрствуя, казнят за убийство. Казненных ваши протоколы уже не спасут…


После допроса Новинского Дмитрий долго сидел за своим столом без движения. Голова была пустой и тяжелой, казалось, что все его силы ушли на составление этого протокола. Никогда еще у Колычева не было столь отвратительно жестокого, грязного и непристойного дела.

«Завтра поеду в Спасо-Демьяновский монастырь, — подумал Дмитрий. — Исповедуюсь, причащусь, бог даст, душа очистится. Господи, пошли мне силы жить с этим и не разувериться в человечестве!»


Через два дня Новинский, написав подробнейшее признание, включавшее описание злодеяний его жены, повесился в камере. Петлю он сплел из разорванной на полосы рубахи.

— Дмитрий Степанович, поверьте, это и к лучшему, что он сам себя приговорил, — убеждал Колычева пристав Задорожный. — Вы представьте себе, какой громкий процесс был бы. Дело-то уж больно мерзкое… Признание признанием, но Новинский может признаться только в собственном преступлении, то есть в убийстве жены. А по ее преступлениям он всего лишь свидетель. Сама убийца мертва и показаний нам никогда уже не даст, и фактически безусловно доказать можно только попытку нападения Новинской на вашу служанку, которая вовсе и не служанка, а слуга переодетый.

А между тем именно эта попытка явилась поводом к ее убийству. Хороший адвокат все перевернул бы и нас же обвинил бы в злонамеренной провокации. На всю Россию позора бы нахлебались! Поверьте, голубчик, про наш город легенды бы стали рассказывать, как про Содом и Гоморру. И на место исправника, глядишь, со стороны кого-нибудь прислали бы. А так начальству рапорты по-тихому отпишем, и дело в архив. Тут излишний шум нежелателен. А так концы в воду, ну а досужие языки поговорят, поговорят, да, глядишь, и забудут.

Глава 22

Дмитрий, собиравшийся наконец выспаться и отдохнуть после всех треволнений, проснулся ни свет ни заря от какого-то шуршания и непонятных звуков. Оказалось, Василий льет воду из стеклянной бутылочки сквозь дверную ручку и при этом что-то приговаривает шепотом. С трудом разлепив глаза со сна, Колычев пробормотал:

— Вася, побойся бога, что ты в такую рань тут делаешь?

— Прощения просим, что разбудил, Дмитрий Степанович, а только дело это очень нужное.

— Что за глупости ты придумал?

— Обижаете, Дмитрий Степанович, это не глупости, а защита от ведьмы!

— Что?!

— От ведьмы, говорю, защита. Я нарочно к бабке, к ведунье, в Кукуевскую слободу ходил, она меня и научила, как святой водой да с заклятием через ручку дверную три раза пролить. Ни одна ведьма теперь в эту комнату не войдет. Но сделать все нужно непременно на рассвете, так что извиняйте, что разбудил, для вас же стараюсь… Еще по углам святой водой покроплю да иконой дом обнесу…

— Вася, я ничего не понимаю, что ты несешь с утра? Какая ведьма опять тебе мерещится? Ты же сам видел, убийцей была мадам Новинская и она умерла.

— В том-то и дело, что Новинская. Она-то самая ведьма и есть. Право слово! Я тогда, у калитки ихней, как в лицо ее глянул, она мне усмехнулась. Мертвая уже, а усмехнулась… И криво так, нехорошо.

— Вася, это конвульсии…

— Вы как хотите говорите, конвуслии, не конвуслии, это вам виднее при вашей учености, а только она мне усмехнулась, я на том стоять буду. И нехорошо так: дескать, попомните вы все меня еще! А теперь черная кошка к дому повадилась невесть откуда… Неспроста это. Придет, бесово отродье, на крыльцо сядет и смотрит. А глаза зеленые и злющие-злющие…

— Василий, ну что, ей-богу, как маленький! Все в сказки веришь. Ты бы кошке молочка плеснул, она, наверное, голодная.

— Как же, буду я эту тварь приманивать. Да и не нужно ей ваше молочко, не того она здесь ищет. Помяните мое слово, это Новинская-покойница, Надежда-то Игнатьевна, ведьма проклятая, кошкой обернулась. У ведьм такое водится. Я святой иконой дом обнесу троекратно, чтобы и приближаться к нему не смела.

— Вася, ты же прежде первую жену Новинского ведьмой объявлял.

— Не знаю я, может, ошибся, может, обе они, а только эта, вторая, — точно ведьма. Разве ж нормальная баба, пусть даже и образованная, и с богатством, на такое злодейство пойдет? Только та, что душу нечистому продала, будет кровь лить и его (поминать лишний раз не хочу) тешить. Вот муж-то ее уже повесился, может, и не сам, ведьма подсобила, а теперь она за нас с вами примется, мстить будет. Вы, Дмитрий Степанович, без креста нательного из дома не выходите, поостерегитесь. И ладанку на шею наденьте, вот я принес…

— Васька, ну до чего же ты суеверный!

— Это уж как вам будет угодно, суеверный так суеверный, а только о вас же забочусь! От нечистой силы одна защита — святой крест.


Поздно вечером, когда закончилось представление в цирке, Бетси и Дмитрий сидели в саду на лавочке, накинув на плечи один плед на двоих — от реки тянуло ночной прохладой, и Колычев боялся, что девушку просквозит.

Они болтали о том о сем, и вдруг между делом Бетси сказала, что цирк дней через десять уезжает. Сборы в Демьянове стали падать, директор решил, что пора искать для шапито новое место, тем более и убийцу нашли, на артистов никто теперь не подумает, и они смело могут покинуть город. Циркачи готовятся к отъезду.

Сердце Дмитрия так сжалось, что он ощутил почти физическую боль. Прижав к себе Бетси и уткнувшись лицом в ее волосы, пахнущие духами и гримом, он жарко зашептал:

— И ты хочешь уехать? Прошу тебя — не уезжай! Дорогая моя, любимая, не оставляй меня! Меня по службе переводят в Москву, мы обвенчаемся и уедем вместе. Тебе не хотелось жить в Демьянове, ты боялась скуки и серости здешней жизни, но Москва — большой город, там ты найдешь, чем себя развлечь. Я продам имение, все равно оно для меня только лишняя обуза, мы купим домик или арендуем хорошую современную квартиру в Москве, я дам тебе все, что будет в моих силах, только, пожалуйста, не оставляй меня. Я не могу тебя потерять! Почему ты молчишь? Ну ладно, я не буду торопить тебя с ответом, но пообещай мне подумать.

— Хорошо, я подумаю, — тихо сказала Бетси. — В конце концов ведь я всегда смогу вернуться к тебе, даже если уеду… Так будет даже лучше. Еще пару месяцев, до зимы поезжу с цирком, а потом приеду к тебе в Москву.

— Нет, я уверен, что расставаться нельзя! Неизвестно, что ждет нас завтра, поэтому надо всегда быть вместе. Я убедился в этом на собственном опыте. Прости мою бестактность, такими воспоминаниями не стоит делиться, но когда-то я очень любил одну девушку… Она уехала от меня далеко-далеко, уплыла за океан, в другую страну, но клялась, что вернется. Я ей верил и ждал. Но, как только мы расстались, она передумала возвращаться, увлеклась новыми впечатлениями и вскоре совсем забыла обо мне. А я как идиот все вспоминал о ней, все продолжал ее любить… Мне даже на улицах (я жил тогда в Петербурге) постоянно мерещилось ее лицо в толпе или запах ее духов, и я оборачивался вслед чужим женщинам, пытаясь разглядеть ее черты. Знаешь, это очень больно, когда тебя предают. Такие раны долго болят. И лишь ты смогла избавить меня от этой боли. Пожалуйста, не уезжай, Бетси. Не уезжай. Я не хочу расставаться с тобой.

— Митя, но я же не могу вот так вдруг, сразу, все бросить. К тому же я сейчас делаю новый аттракцион — гимнастические трюки на вертикально висящем канате. Верхний конец каната фиксируется под куполом, а нижний — свободен, поэтому его можно как угодно раскачивать и крутить, выполняя сложные трюки. Например, зафиксировать канатом ноги и лететь по кругу над ареной…

— Это, наверное, не так опасно, как хождение по канату, если, конечно, не слишком высоко подниматься.

— Если не слишком высоко подниматься, номер не будет иметь никакой цены. Чего ты боишься, я с детства привыкла к высоте. Представь, я появлюсь в костюме одалиски и под восточную музыку буду медленно, змеиными движениями подниматься наверх под самый купол… Ну неужели ты не хочешь, чтобы я выступила с таким красивым номером? В Демьянове Арнольди премьеру делать не хочет, мы все равно скоро уедем…


Но Бетси не суждено было покинуть Демьянов.

Цирк действительно собирался уезжать. Афиши известили горожан, что будут даны последние три представления. Потом «по требованию публики» (невинная хитрость Арнольди) дали три дополнительных представления. Потом были объявлены «прощальные цирковые вечера».

На одном из этих вечеров Бетси, работавшая, как всегда, без страховки, сорвалась с проволоки, на которой танцевала русский танец.


Присутствовавший на представлении Колычев никак не мог понять, что случилось, почему Бетси вдруг качнулась на проволоке и замахала руками в отчаянной попытке вернуть себе равновесие, почему так страшно в один голос закричали зрители, почему прозвучал глухой удар, почему на манеже, раскинув руки, неподвижно лежит фигурка девушки, похожая на брошенную куклу.

Рассудок Дмитрия отказывался верить в то, что видели глаза. Отшвырнув приготовленный для Бетси букет, он наконец ринулся вниз, на манеж, где царила страшная суматоха.

— Ее нельзя трогать! — закричал Колычев, глотая слезы. — Врача сюда! Срочно пошлите в земскую больницу за доктором Фроловым. Ради бога, скорее!

Черты лица Бетси, принявшего восковой оттенок, заострились, из угла рта текла струйка крови. Кровью пропитывалась и одежда. Не зная, что можно сделать для любимой, Колычев сорвал с себя китель и укрыл недвижно лежащую девушку.

Доктор приехал быстро. Но Дмитрию время ожидания показалось вечностью. Он понимал, что Бетси умирает, но продолжал отчаянно цепляться за надежду, что произойдет чудо, что хороший врач сможет ее спасти…

Чуда не случилось. Ночью Бетси, так и не приходя в себя, скончалась в больнице, куда ее перевезли из цирка.

Измученный доктор, пытавшийся сделать невозможное, но не преуспевший в этом, увел Колычева в свой кабинет и налил в две медицинские мензурки спирт.

— Ну-ка, батенька, Дмитрий Степанович, примите микстурку. Вот так, молодцом. Эк вас трясет, голубчик! Позвольте-ка я вам укольчик вкачу, а то не нравится мне ваше состояние.

— Доктор, что же с ней случилось? Почему она упала?

— Ну, голубчик, почему — это не вопрос. Вероятно, головокружение. В начале беременности это часто случается. Весьма опрометчиво позволять беременной даме выделывать на канате всякие фокусы…

— Как беременной?

— Обыкновенно, как это бывает. А вы что же, не знали? Да-с, ситуация… Простите великодушно, но ребеночек, полагаю, был от вас? Ну-ну, голубчик, значит, судьба такая, все мы во власти божьей. Крепитесь, вы человек мужественный. Вот и укольчик мой начинает действовать. Ложитесь на кушетку, Дмитрий Степанович, ложитесь удобнее. Сейчас вы уснете, а утром проснетесь и обо всем подумаете. Утром, голубчик, утром…

Но утро не принесло никакого облегчения. Проснувшись и придя в себя, Дмитрий почувствовал такую боль, что казалось — даже дышать от этой боли трудно. У кушетки, на которой он провел ночь, сидели пристав Задорожный и заплаканный Васька, бормотавший что-то о том, что это ведьма проклятущая барышню достала, чтобы отомстить…

Как Дмитрий оказался дома, он не помнил… Тарас Григорьевич распорядился подать на стол водку, но Колычев даже не почувствовал ее вкуса, выпив рюмку как простую воду.

— От же ж горе горькое, — вздыхал пристав. — Дмитрий Степанович, вы поплачьте, поплачьте! Мы тут все свои, стесняться некого. У меня когда сын через три дня после рождения умер, я думал, что ума лишусь, тоже плакал, помню, впору было руки на себя накладывать. Двадцать лет с тех пор прошло, а все толком оправиться после смерти его не могу. А уж если бы, не дай боже, и жена, и сын в одночасье, так и точно не выжил бы я тогда. Поплачь, Митя, поплачь, сынок, глядишь, и легче станет…

Кто-то осторожно постучал в дверь комнаты.

— Кого еще нелегкая к нам принесла? — с неудовольствием спросил пристав.

— Прошу прощения, это я.

На пороге стоял фотограф Йогансон с каким-то большим плоским свертком под мышкой.

— Вы позволите?

— Ой, не ко времени ты, братец, — вздохнул Задорожный. — Может, после как-нибудь зайдешь?

— Да-да, конечно, я понимаю, — забормотал фотограф. — Такое несчастье, такое страшное несчастье! Но я, собственно, как раз поэтому… Вот, извольте только взглянуть!

Он принялся разворачивать свой сверток, торопясь и разрывая бумагу.

— Это, видите ли, в каком-то смысле прощальный подарок. Мисс Бетси заказала мне свой портрет… Я так понимаю, что это было для вас заказано, господин следователь, вам на память. Сама она не успела забрать, но я вот сделал и принес… Все как надо, в рамочки хорошие вставил, под стекло, как положено… Мы тогда сделали два снимка. Оба получились удачно. Ну и ретушер тоже с душой поработал… Вот этот снимок я позволил себе увеличить до размера настенного портрета, можно сразу повесить, если крючок подходящий найдется. А этот, в маленькой рамочке с подставкой, — для письменного стола. Примите, Дмитрий Степанович, все-таки память будет… Я, конечно, не мастер говорить, но такое горе… Слов нет, как мы все вам сочувствуем!

С портрета на Дмитрия смотрело живое, нежное, улыбающееся лицо его любимой, которой больше не было на свете. Он и сам не заметил, как зарыдал, глядя на фотографию Бетси. Тарас Григорьевич похлопывал его по плечу и повторял:

— Вот и правильно, поплачь, Митя, поплачь!

Похоронили Бетси на демьяновском городском кладбище. По просьбе Дмитрия из немецкой колонии, расположенной в пятидесяти верстах ниже по течению Волги, прибыл пастор, чтобы проводить в последний путь лютеранку Елизавету Оттовну Раушенбах, как была поименована мисс Бетси в документах. На похороны, кроме циркачей, задержавшихся в Демьянове, чтобы попрощаться со своей подругой, Колычева, Задорожного и Васи, пришел чуть ли не весь город.

Роман судебного следователя с циркачкой, еще недавно вызывавший столько кривотолков и всеобщего раздражения, мгновенно очистился от всей нанесенной шелухи и превратился в глазах демьяновцев в самую прекрасную, чистую и романтическую историю любви, какая только случалась в их городе.

Сентиментальные дамы рыдали, пересказывая друг другу подробности этой необыкновенной истории. Господин Колычев был окружен такой плотной стеной всеобщей жалости, что ему было вдвое тяжелее…

Каждый старался чем-то ему помочь, сделать что-нибудь приятное, зазвать в гости, чтобы отвлечь от грустных мыслей. Превратившись в объект всеобщего внимания, Колычев мучился от невозможности побыть хоть немного наедине со своим горем и мечтал, чтобы его перевод по службе в Москву, где его никто не знает и никому не будет до него дела, устроился как-нибудь поскорее.

На могиле Бетси стали ежедневно появляться веночки из свежих цветов и зажженные свечи — среди демьяновских барышень распространилось поверье, что нужно ходить на могилу погибшей цирковой артистки просить помощи в несчастной любви. Утверждали, что Бетси по мере сил помогает в сердечных делах тем, кто искренне и горячо попросит…


Через два дня после похорон Бетси цирк уезжал из Демьянова. Шатер-шапито, флажки, деревянные арки мгновенно исчезли. Возле фургончиков и повозок, в которые уже впрягли лошадей, царила суета.

Колычев пришел на пустырь попрощаться с артистами.

— Прощайте, прощайте, дорогой Дмитрий Степанович! Помните, в любом городе, где вы увидите афиши нашего цирка, вы можете прийти ко мне за контрамаркой! Вы для нас всегда дорогой гость!

Клоуны, одетые в дорожные пальто и превратившиеся в приличных, чисто выбритых немолодых господ, по очереди молча пожали следователю руку.

— Герр Колышефф! — окликнул Дмитрия женский голос с сильным акцентом. — Мошно вас просить один момент беседа?

Это была Эмилия, дрессировщица собачек, с которой дружила Бетси.

— Я слушаю вас, мадемуазель.

Девушка разволновалась и сильно покраснела.

— Мы разбирать вещи Бетси…

У Дмитрия сжалось сердце. Господи, ну зачем же опять об этом?

— Простить меня, — попросила Эмилия, заметив, как следователь помрачнел. — Простить… Я хотеть отдавать вам кое-што. Добрый память об ушедчий любоффь. Я думать, вам будет приятность…

И она протянула Колычеву маленький сверточек из женского платочка с кружевом. Развернув платок, Дмитрий увидел изумрудную брошку и браслет, которые подарил когда-то Бетси.

— Вы хранить эту память, — прошептала Эмилия. — Бетси вас так любить, так любить… Прощчайте, герр Колышефф!

Эпилог

По подтянутой к Демьянову железнодорожной ветке осенью пошли поезда. В масштабах Демьяновского уезда это было величайшим событием. Демьяновцы сразу почувствовали свою приобщенность к ценностям мировой цивилизации.

Вокзал пока был временный, деревянный, но городские власти уже обсуждали вопрос о строительстве фундаментального вокзального здания, побогаче.

В строительстве нового вокзала был особенно заинтересован городской голова Бычков (владелец лучших городских ресторанов и буфетов, он уже оборудовал станционный буфет, но мечтал о привокзальном ресторане), так что можно было надеяться, что в ближайшее время город украсит еще одно величественное архитектурное сооружение.

Но и временный вокзал быстро стал модным в городе местом — прогуливаться по перрону, провожая и встречая поезда, собиралось лучшее общество.

Здесь можно было повидать знакомых, обменяться новостями и сплетнями, продемонстрировать новые наряды, раздобыть свежие газеты, пропустить под шумок в буфете рюмочку-другую, послушать духовой оркестр, перебравшийся с наступлением осени из Народного сада на городской вокзал, — столько развлечений на самые разные вкусы…

Но в этот осенний день на вокзале собралось совершенно разномастное общество — и завсегдатаи вокзальных променадов, и те, кто никогда не бывал здесь, почитая вокзал злачным местом.

Демьяновцы пришли провожать судебного следователя Колычева, переведенного по службе в Москву.


Проводы судебного следователя получились пышными. Кто только не стоял на перроне, куда уже был подан пассажирский поезд на Москву! Тарас Григорьевич Задорожный, получивший недавно должностное повышение и вожделенный пост исправника, а с ним и неограниченную власть в масштабах Демьяновского уезда, добродушная полная исправница мадам Задорожная в новой шляпе с перьями, окружной прокурор Хомутовский со своей бледной дочерью, облаченной в изысканный туалет, товарищ прокурора Голубев, как обычно — подшофе, благообразный седовласый священник — настоятель Никольской церкви, судейские чиновники, врачи земской больницы, местные миллионеры — купчиха и заводчица Варвара Ведерникова и аристократ-предприниматель Викентий Викентьевич Мерцалов, городской голова ресторатор Бычков, прибывший на вокзал с цыганским хором и ящиком шампанского, девицы из кафешантана, городовые, и постовые, и свободные от несения службы, старушки-барыни в потертых лисьих салопах, артисты местной драматической труппы во главе с антрепренером, простонародье из пригородной слободы…

В какой-то момент Дмитрию вдруг стало жаль оставить и всех этих людей, и маленький тихий городок, и Волгу, и все, что уже так прочно вошло в его жизнь.

— Господа, фотографию на память, — суетился вездесущий фотограф Йогансон, пожаловавший на вокзал со своей камерой и треногой. — Дмитрий Степанович, извольте встать в центре группы. Так, прекрасно. Кучнее, господа, кучнее! Не все попадают в кадр!

Вспыхнул магний, и одно из последних мгновений демьяновской жизни следователя Колычева оказалось запечатленным на фотографической пластинке.

— Тарас Григорьевич, — тихо обратился Колычев к Задорожному, воспользовавшись всеобщей суетой, — у меня к вам одна просьба напоследок. Я заказал мраморный памятник на могилу Бетси — фигуру плачущего ангела на высоком пьедестале. Его уже доставили из Саратова, но оказалось, пока нельзя установить на могиле, земля еще как следует не осела, да и размывает ее осенними дождями, памятник может наклониться. Проследите, чтобы все потом сделали как надо.

— Не беспокойтесь, Дмитрий Степанович, голубчик. Прослежу лично, у меня ни одна каналья не подгадит в работе. Все в лучшем виде обустроим по весне. А моя супруга цветочков на могилке посадит. Не тревожьтесь, за всем последим.

Дмитрий, заговорившись с исправником, не сразу заметил, что к нему проталкивается незнакомый седой человек. Он был бедно одет, лицо его, обветренное и темное, рассекал большой шрам. Пробравшись сквозь толпу провожающих, человек неожиданно рухнул перед растерявшимся Колычевым на колени и хрипло сказал:

— Спаси тебя бог, благодетель!

Задорожный, вглядевшись в странного субъекта, вдруг ахнул.

— Это же Тихон-стекольщик! Тот, что за убийство Матильды Новинской на каторгу пошел! Как изменился-то! Вот она каторга, что с людьми делает…

— Так точно, — подтвердил человек со шрамом. — Безвинно пошел на каторгу и сгинул бы там, если бы не благодетель мой, господин судебный следователь! В ножки вам, ваша милость, кланяюсь за добро ваше! Вечно бога молить буду — хоть помереть теперь дома сподоблюсь, под родной крышей. Спасибо за заступничество ваше, с каторги вы меня вернули… Слава богу, успел свидеться с вами и поблагодарить! Примите подарочек от меня на добрую память.

— Да что ты, голубчик, зачем? Ты встань, встань, ради бога!

Дмитрий чувствовал страшную неловкость, а Тихон уже разворачивал сверток в полотняной тряпице, который был у него под мышкой. Там оказалась добротная деревянная шкатулка, украшенная сложнейшей резьбой. На крышке в центре орнамента был вырезан затейливый вензель «ДК».

— Примите, ваша милость, не побрезгуйте! Самолично я для вас резал, от чистого сердца. Как мне сказали, что судебный следователь Дмитрий Степанович Колычев добился, чтобы дело мое пересмотрели, так я уж и не знал, чем благодарить!

— Возьмите, возьмите подарок-то, Дмитрий Степанович, не обижайте мужика, — зашептал Задорожный. — Я ведь вам говорил, что порой нельзя не взять то, что поднесут от чистого сердца.

Начальник станции в форменной железнодорожной фуражке ударил в колокол, давая первый сигнал к отправлению.

— Господа пассажиры! Прошу занять свои места в вагонах! Пассажирский поезд на Москву скоро отправляется!

Дмитрий прошел в вагон первого класса и выглянул из окна. Толпа, сгрудившаяся на перроне, махала ему платками и фуражками. Провожающие кричали вразнобой:

— Прощайте, прощайте, дорогой Дмитрий Степанович! Не забывайте нас, Митя! Пишите! Непременно, непременно пишите! Приезжайте в гости, мы всегда вас ждем, помните! Храни вас господь, Дмитрий Степанович! Счастливого пути и удачи!

И вдруг из общего хора вырвался один отчаянный, пронзительный женский голос, неизвестно кому принадлежавший:

— Я люблю вас, Митя! Люблю!

В последний раз ударил колокол.

— Поезд отправляется, господа! — возвестил звучный бас начальника станции. Дежурный жандарм взял под козырек. Духовой оркестр грянул «Гром победы раздавайся».

Вагон дернулся, качнулся и поплыл мимо перрона, унося судебного следователя Колычева в Москву.

Загрузка...