* * *

Новогодние праздники в военные годы проходили пышно, но не более трех дней. Нарядная и все еще привлекательная императрица Екатерина Алексеевна, на сей раз, была весьма весела, понеже рядом с ней неотлучно находился красавец Платон Зубов. Екатерина была довольна новым любимцем, об чем неоднократно в частых своих письмах извещала Светлейшего князя. В конце генваря Екатерина вместе со своей свитой, присутствовала в театре во время дебюта одной из учениц Петербургского театрального училища, своей любимицы Лизаньки Федоровой, чудной певицы и необыкновенной красавицы, коей сама дала сценический псевдоним Уранова, в честь, недавно открытой, новой планеты Уран. Эрмитажный театр давал «Дианино древо» композитора Мартина. Рядом с ней сидела, тоже большая любительница театрального искусства, Анна Никитична Нарышкина, коя с большим трудом сдерживала свои чувства восхищения к молодой певице. И сама государыня была в восторге не так ее музыкальными способностями, но артистическими. В знак своего удовольствия, она подозвала ее к себе, допустила к руке и пожаловала драгоценный перстень. Зная, что Уранова влюблена в актера – красавца Силу Сандунова, потомка грузинского старинного рода, государыня вручила сей перстень со словами:

– Храни его на счастье, Лизанька! Иному, опричь жениха никому не отдавай!

Елизавета, не знала, как и благодарить государыню, конечно, пообещала не расставаться с перстнем во всю свою жизнь и передать его будущим своим детям. Екатерина Алексеевна, по просьбе Анны Никитичны, представила ее молодой певице. Нарышкина давно, как поведала она сама, не пропускала ни одного представления с участием Урановой.

Екатерина тоже, с того раза, тщилась не пропускать ее выступлений. Тем паче, что и Сила Сандунов ей изрядно нравился. Особливо у него хорошо получались роли знатного сердцееда. По столице ходили слухи, что многие петербургские дамы были в него не шуточно влюблены, такожде, как много вельмож были бы рады провести рядом с певицей хоть колико минут.

Однако все знали и то, что, и Сила Сандунов, и Лизанька Ура-нова любят друг друга искренне и пылко, и, что токмо молодая актриса закончит учебу в училище, они поженятся. Таким вот образом, для всего города, стало быть, история сих влюбленных и их театральная деятельность была чрезвычайно интересна. Народ валом валил на их представления. Императрица Екатерина Алексеевна и Нарышкина Анна Никитична, чрез некоторое время вновь оказались на их представлении, и вновь, по окончании оного, государыня милостиво поздравляла героиню пиесы. В самый сей момент, Лизавета вдруг горько заплакала и в отчаянье обратилась со сцены к государыне:

– Спаси меня, царица!

Улыбка слетела с губ императрицы. Переглянувшись с побледневшей Нарышкиной, она подошла к артистке и, плачущую, увела за кулисы. Там Лиза призналась ей, что ее домогается граф Безбородко, через Храповицкого и Елагина. И что проходу ей нет, что Сандунов грозится убить их и пойти на каторгу. Разгневанная государыня велела ей успокоится, ничего не бояться, а она уж не оставит оное дело без своего личного вмешательства.

После разговора с Елизаветой Урановой, императрица хотела сурово наказать и Безбородку и Храповицкого. Разговор с ними был короткий и отрезвляющий. Оба бледные, с опущенными долу глазами, не смея шевельнуться, выслушали все, что о них думала в тот момент государыня. Она не разговаривала с Безбородкой с месяц и совершенно не замечала Храповицкого. Оба токмо Богу молились, что не получили отставки. Вестимо, Екатерина не могла лишиться Безбородки, а Храповицкого вина была лишь в том, что выполнял просьбу графа. Как его уволить? Тогда уж и зачинщика надобно убрать. Словом, государыня не стала лишать себя сих мужей, а Уранову с Сундуновым перевела в Московский театр. Через два месяца отношения государыни с секретарями наладились.

* * *

В новом 1790 году затруднения на двух российских фронтах достигли своей наивысшей точки, посему, Екатерина заменила командующего Мусина-Пушкина на опытного шестидесятилетнего генерал-аншефа, Ивана Петровича Салтыкова, взявшего два года назад вместе с принцем Фридрихом Кобургским турецкую крепость Хотин. Она положила вверить ему главное командование Финляндской армией, хотя всем было известно, что он полководческими талантами не блистал, зато отличался отменной храбростью. Екатерина полагала, что из двух зол надобно выбирать меньшее, и смелый Салтыков будет все-таки лучше, нежели нерешительный Мусин-Пушкин. Адъютантом при новом командующем она назначила, остроумного и не в меру злоречивого, графа Федора Гавриловича Головкина, дабы повоевал на благо отечеству и обтесал свой неуемный характер и чрезмерно острый язык.

Война на два фронта продолжалась. Шведы, несущие немалые потери, никак не просили мира, не говоря уже о турках. На очередном Совете, на котором присутствовал, приехавший накануне Василий Чичагов, императрица рекла:

– Нам нежелательны таковые потери, какие понес отряд капитана первого ранга Тревенена, смело и победно атаковавший в Барезунде шведскую флотилию. Поколику, после зимы, шведы захотят взять реванш за свои постыдные поражения, флоту нашему, особливо, надобно быть наготове. Тем паче, что на суше шведы теперь не предпринимают никаких военных действий противу нашей армии.

Проведя два часа с адмиралом Чичаговым наедине, государыня Екатерина Алексеевна, с легкой душой, попрощалась с ним, понеже старый адмирал обещал раздавить шведский флот.

Пользуясь тем, что русские воевали на два фронта, Польша, угражая, собирала свои войска на российских границах. Пруссия, Британия и Голландия, опасаясь возраставшего могущества России, готовились, под предлогом необходимого политического равновесия, помогать Турции и грозили войною, естьли не будет заключен мир с Портой. Условием заключения мира предполагалось возвращение русскими завоеванных областей, на что гордая Екатерина не собиралась соглашаться.

Сам же Главнокомандующий Светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический проживал в Яссах, превратив свою жизнь в ряд великолепных празднеств. Обеды и рауты сменялись балами. Оркестр, как всегда, в триста человек, под управлением композитора Сарти, ежедневно звучал в саду или богатых покоях светлейшего. Цветник красавиц, промеж коих, особливо, выделялись Прасковья Потемкина, жена его племянника Павла Сергеевича, и княгини Гагарина и Долгорукова являли собой украшением всех, учиненных Потемкиным, праздников. Как водилось у князя, тосты за этих представительниц прекрасного пола сопровождались грохотом пушек, во время десерта им раздавались брилльянты. Поначалу Григорий Александрович усиленно ухаживал за княгиней Прасковьей Юрьевной Гагариной, внучкой генерал-прокурора Никиты Трубецкого и родной племянницей графа Петра Александровича Румянцева. Она была в тягости, и князь обещал ей собрать мирный конгресс по составлению мирного договора с турками в ее спальне. На одном из таких праздников, Григорий Александрович, в порыве страсти, обнял княгиню при всех. Взбалмошная и дерзкая Гагарина ответила ему звонкой пощечиной. Не ожидавший подобной реакции, побледневший князь Потемкин, вскочил и вышел из комнаты. Со страху, гости, как одеревенели, не в силах и слова вымолвить. Но чрез колико минут Григорий Александрович паки появился среди гостей: красивый, веселый, широко улыбающийся. Выше всех почти на голову, он, распространяя вокруг себя парфюм, и какой-то необъяснимый магнетизм, подошел к Гагариной. Сделав вид, будто ничего особливого не случилось, дескать, так бывает с женщинами на сносях, князь, поцеловав ей руку, поднес ей красивую брошь из сердолика. Немного опешившая княгиня, победно улыбнувшись, приняла подарок. Казавшийся испорченным праздник, вновь продолжился. После бала, и непредсказуемая княгиня, и ее муж, генерал-майор князь Федор Сергеевич Гагарин ожидали какие-нибудь малоприятные действия со стороны Светлейшего, но, к их радости, все обошлось безнаказанно. Да и, к слову сказать, они знали, что князь Потемкин, никогда не был мелочным и мстительным.

* * *

В самом начале марта, Главнокомандующий князь Потемкин у себя в ставке, и императрица Екатерина Алексеевна в Санкт-Петербурге, получили известие о том, что после двух месяцев особливо мучительной болезни скончался император Иосиф Второй, и прусско-австрийский конгресс в Рейхенбахе изменил свою политику в отношении русских интересов. Вестимо, со смертью императора Иосифа Второго, политика страны, бессомненья, поменяется. Сие печальное известие на некоторое время даже выбило государыню из колеи. Она ценила своего верного союзника, такового же, как и она, деятельного реформатора, искренне любящего свою страну. Теперь, когда на Австрийский престол взошел брат Иосифа Второго, Леопольд, с детства не любящий войну, ни для кого не стало удивительным, что он был вынужден, под давлением соседственных стран, заключить мир с Турцией.

Россия осталась одна, окруженная врагами. Екатерина не владела собой от негодования, пеняя на отвратительного выскочку Фридриха-Вильгельма, коий диктовал свои правила всем соседственным странам. Она почитала его за дурака, и, когда Прусский поверенный в делах, Гюттель, почувствовав как-то себя на приеме во дворце дурно, упал, поранив себе лицо, Екатерина не преминула едко пошутить, сказав, что Пруссия сломала себе нос на ступенях русского трона.

Главнокомандующий армиями, князь Григорий Александрович Потемкин, теперь поневоле, должон был ограничиваться обороной взятых крепостей, так как получить подкрепления войсками было неоткуда. Думать о Константинополе теперь не было никакой возможности. Он даже предпринял первые шаги мирных переговоров с турками, однако они никак не хотели договариваться.

Сидя за своим столом, упражняясь с документами, государыня Екатрина Алексеевна горестно говорила:

– Лихорадку, как и Светлейший князь Потемкин, цесарский император Иосиф, вестимо, подхватил на полях брани. Лучше б он сидел у себя во дворце!

– Может статься, – отозвался Александр Храповицкий.

– Князь Таврический, – откликнулся граф Безбородко, – пенял на него, что вместо того, чтоб концентрировать силы, покойный рассредоточивал их на непрочные кордоны по всей длине своих границ.

– Думаешь, из-за оного и были неприятности на фронте?

– Да, Ваше Величество! И поелику их принц Саксен-Кобург Заальфельд не сумел с первого раза взять ни Хотин, ни Белгород.

Безбородко поморщив губы, задумчиво добавил:

– Да-а-а. Сия лихорадка и усугубила его старую болезнь – чахотку. Или напротив – чахотка усугубила лихорадку.

Присутствующий здесь Храповицкий, перекрестившись, молвил:

– Царство Ему Небесное.

– Царство Небесное, – помянула его и Екатерина. – К слову сказать, – сказала она, – адъютант покойного поведал нашему послу, что даже на смертном одре, несмотря на тяжкие страдания, император продолжал заниматься государственными делами до последнего дня, до двадцатого февраля. – Екатерина всхлипнула, и, отвернув лицо, вытянула из рукава носовой платок.

– Жаль, у покойного нет детей. Каков же теперь новый император в Австрии? – спросил Храповицкий.

Екатерина повернулась, не сразу поняв вопрос, поглядела на него покрасневшими глазами.

– Известно каков, – сказала она, после небольшой паузы. – Его младший брат, Леопольд, коий прежде был герцогом Тосканы. Сказывают – он способный и умный правитель. При нем италийская Тоскана расцвела. Но он не любит воевать, мыслю, изрядно труслив, коли так быстро подписал с турками мир.

Она взяла со стола один из конвертов, вынула сложенный лист и зачитала:

– Король Немецкий, Король Венгрии и Чехии, император Священной Римской империи, – она подняла глаза. – Вот ныне, каков его титул.

Храповицкий заметил:

– Габсбурги – древний род, они ведь правят с конца тринадцатого века.

Граф Безбородко добавил:

– Императоры Римской империи правят уже пять сотен лет… Однако, – озабоченно отметил он, – скорее всего, Леопольд, как и Фридрих-Вильгельм, полностью изменит политику в своей стране.

Екатерина, подумав с минуту, возразила:

– Не думаю, что есть на свете второй такой упрямый и неумный король, как сей Фридрих. Буде сей новый Фридрих, хоть как-то похож на своего дядю – «старого лиса», то для нас оное было бы не худо. Нет, весьма жаль, что император Иосиф так рано ушел в мир иной, – сокрушенно попеняла она, паки приложив платок к глазам.

Храповицкий снова перекрестился, молвив:

– Князь Потемкин-Таврический тоже был весьма хорошего мнения о покойном императоре.

– Князь писал мне, что его племянник Франц, сын Леопольда, является Главнокомандующим австрийских сил. Сей племянник обнаружил личное мужество, воюя с турками.

– Я полагал, что командующий у них фельдмаршал Лаудон, – удивился Храповицкий.

Императрица усмехнулась:

– Видимо, они делают оное вместе, поелику и результаты не самые лучшие.

Глядя в окно, она задумчиво заметила:

– Естьли бы Иосиф так сильно не болел перед смертью, он бы уже направил войска во Францию, на защиту своей сестры Антуаннеты. Узреем, как себя соизволит повести Леопольд. Император же Иосиф был человеком своего времени: просвещенный, умный, дипломатичный и… очень красивый, хоть и не в моем вкусе.

Образ императора Священной Римской империи стоял перед Екатериной. Она подумала о том, что всю жизнь ей нравились большие, вернее сказать, богатырского роста мужчины, светловолосые и голубоглазые, похожие на покойного Иосифа Второго. Но после того, как она увидела красоту смуглого, черноволосого, худощавого венесуэльца Миранду, у нее изменился вкус. Скорее всего, сие и явилось причиной того, что она выбрала себе Платона Зубова, не устояв пред его черными глазами и черными же кудрями. Едино, ее беспокоило, что в новом любимце, опричь внешности, было что-то авантьиристическое в характере, как и в Миранде.

* * *

Морские сражения со шведами весной девяностого года начались для императрицы паки несчастливо. В Петербурге слышалась пальба шведских пушек. Приходилось прибегать к крайним мерам. Кто-то подал даже мысль сформировать отряд из караульных солдат, стороживших правительственные здания. Екатерина теряла крепость духа, и дабы не истребить его в себе, прибегала к чтению философских книг. Она находилась в непривычном для нее нервном возбуждении: от крайнего отчаяния переходила к радости и наоборот.

Вскоре императрица паки вызвала главнокомандующего Балтийским флотом Василия Яковлевича Чичагова в столицу. Еще в начале апреля, министр Адмиралтейств – коллегии, Иван Григорьевич Чернышев, предложил на рассмотрение прожект рескрипта, в котором возлагал основную задачу военных действий на сухопутные войска и галерный флот. Вместе с адмиралом Василием Чичаговым, они положили, что корабельный флот должон был прикрывать операции в Финском заливе, и при появлении неприятеля, употребить все тщание и разбить его. Они разумели, что шведский флот нельзя было назвать слабым: он насчитывал более двадцати линейных кораблей, двенадцать фрегатов, тринадцать различных судов под флагом брата короля Густава, храбреца – герцога Зюдермаландского.

Чичагов, докладывал, что, не имея ни времени, ни возможности проводить учения под парусами необученных экипажей, будет делать упор на артиллерийскую подготовку. Моряков должно было научить быстро и метко стрелять в цель с кораблей, не двигающихся, а стоящих на якоре. Посему, давая отпор нападавшим шведам, Чичагов положил первоначально наблюдать, в какую сторону они направятся.

Второго мая на море шведам не поздоровилось, понеже имело место сражение на рейде порта Ревель. Сей бой стоил шведам больших потерь. Вновь адмирал Василий Чичагов добился нейтрализации противника с относительно небольшими потерями, которые с лихвой компенсировали трофеи. Шведы у Ревеля потеряли два корабля, убитыми шестьдесят один человек, семьдесят – ранено, в плен взято более полутысячи матросов! Русские потери составили всего лишь девять человек и тридцать раненных.

Сим утром, Ея Величество с удовлетворением прочла репорт Чичагова, что сего года, четвертого мая, состоящие в Ревельской гавани корабли, фрегаты и прочие суда выведены в рейд благополучно. Однако радоваться было, как оказалось, преждевременно: всю весну враждующие стороны гонялись друг за другом безрезультатно. Ко всему, у адмирала Чичагова случилось горе: умер его сын Григорий, служивший у него адъютантом.

– Как таковое могло случиться? – вопрошала страшно расстроенная государыня.

– Скорее всего, простудился после тяжелых плаваний по осенней Балтике.

– Какая потеря, какая потеря! – причитала государыня. – Как же не могли его спасти: ведь известно, что от простуды первое средство лук да баня!

Министр Иван Чернышев, опустив глаза, помалкивал.

– Мало того, что мы потеряли адмирала Грейга, теперь еще и не знаю, что будет с адмиралом Чичаговым, до сражений ли теперь ему? – скорбила Екатерина Алексеевна.

– Ваше Величество, – успокаивал ее Безбородко, – род Чичаговых на покойном Григории не иссякнет. У него, Слава Богу, десять сыновей. С ним служит его старший сын, Павел, и на подходе другой сын – Василий.

Сии слова явно порадовали императрицу и возымели свое действие: оживившись, она положила поставить Чичагова Главнокомандующим. Обсуждая с императрицей и адмиралом Чернышевым репорты, поступившие после последнего морского сражения, граф Безбородко воскликнул:

– Прямо-таки Суворов на море!

– Тогда у нас два Суворова на море: Ушаков и Чичагов, – радостно возразил Чернышев. – Нам повезло на сей раз, что море штормило, и шведы принялись нас обстреливать, не став на якоря. Поелику, из за качки, их ядра стреляли мимо. А наши, стоя на якорях и стреляя, как на учениях, изрядно потрепали их двадцать кораблей и шесть фрегатов.

Граф Чернышов обратился к императрице:

– Дабы нанести ощутимый удар по Шведскому флоту, Чичагов просит разрешения соединиться с кронштадской эскадрой вице – адмирала Круза.

Скорая на решения, Екатерина приказала:

– Что ж, немедля отправляйте мое указание на соединение Чичагова с Крузом. А такожде надобно задействовать гребные суда Нассау-Зингена и Козлянинова, Повалишина и Ханыкова.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна была уверена: с ее адмиралами шведам никогда не победить русский флот. Однако она не ложно была обеспокоенна угрозой со стороны Пруссии, Британии, да и Швеции. И не с кем было посоветоваться и потолковать на сей счет. Не с Платошей же рассуждать об оном сериозном положении. К тому же, сожалительно, но еще в вначале весны редкие, но боевые действия на суше, для России, тоже оказались не совсем удачными. Шведы оказались победителями в боях под Керникоски, Пардакоски и Валкиала. На помощь русским войскам государыня Екатерина отправила генералов Осипа Андреевича Игельстрема и принца Виктора – Амадея Ангальт-Бернбургского. Контратака русских была назначена на вечер восемнадцатого апреля. Движение на войско короля Густава было запланировано с трех сторон. Сначала атака русских была удачной: шведам пришлось отступить. Генерал-поручик принц Ангальт-Бернбургский отдал приказ быстрым маршем захватить керникоский мост. Русские захватили вражескую батарею. Шведы начали оставлять шанцы. Но вскоре к ним в помощь подоспел большой отряд и начал теснить русских, перейдя в контратаку. Принц Виктор не дождался помощи. Из-за мощной шведской контратаки русские были вынуждены отступить. Все войска быстро поделили на три колонны. Бригадир Василий Сергеевич Байков, со своими частями армии, подпал под двойной обстрел и получил смертельное ранение. Подкрепления генерал-майора Федора Федоровича Бергмана и бригадира князя Андрея Сергеевича Мещерского не успели вовремя подойти на помощь. Русские войска потерпели поражение. Потери русских убитыми в том сражении – двести один человек, в четыре раза больше, нежели у шведов. Принц Ангальт-Бернбургский и бригадир Байков умерли от ран. Но, в скорости, отряд генерал-майора Денисова разбил у деревни Гайнали семитысячный корпус шведов, которым командовал сам Густав Третий. В то же время генерал-поручик Нумсен, овладев шведскими укреплениями у реки Кюмень, взял у них триста пленных и дюжину пушек. Ко всему, генерал-майор Ферзен, обстреляв противника в районе Свеаборга, заставил их оставить свои укрепления.

Екатерина отписала очередное письмо князю Потемкину:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Мучит меня теперь несказанно, что под Ригою полков не в довольном числе для защищения Лифляндии от прусских и польских набегов, коих теперь почти ежечасно ожидать надлежит по обстоятельству дел. Я надеюсь, что на Ригу без большой Армии предприятье всякое тщетно будет. Корпус прусский сюда назначенный, сказывают, тридцатитысячный. Дезерцию в оном старание приложено будет умножить. Но со всем тем корпус войск в Лифляндии крайне был бы нужон.

Король Шведский мечется повсюду, яко угорелая кошка, и, конечно, истащивает все свои возможности на нынешнее время. Но долго ли сие будет, не ведаю. Токмо то знаю, что одна Премудрость Божия и Его всесильные чудеса могут всему сему сотворить благой конец. Диспозиция шведского Великого Адмирала Принца Карла нечайно сама собою в оригинале приплыла к ревельскому берегу с созженного шведами, я чаю, корабля. Как они втрое были сильнее, то хотели наши корабли, – окружа, корабль за кораблем пленить, и для того были определены фрегаты, коим пленных кораблей отвести надлежало. Но вместо того Богу угодно было нам отдать шведский корабль, а наши – все целы. Теперь Кронштадтский флот пошел на соединение с Ревельским, а я молю Всевышнего, да поможет нам чудесами своими. Когда люди коротки, тогда Бог всесильный оказывает свое могущество.

Любопытна я знать, кто визирем. Здесь вести есть, будто Юсуф-паша, объявитель войны. Странно, что воюющие все хотят, и им нужен мир: шведы же и турки дерутся в угодность врага нашего скрытного, нового европейского диктатора, который вздумал отымать и даровать провинции, как ему угодно: Лифляндию посулил с Финляндиею шведам, а Галицию – полякам. Последнее заподлинно, а первое – моя догадка, ибо Шведский Король писал к Шпанскому министру, что когда Прусский Король вступит в войну, тогда уже без его согласия ему нельзя мириться. Да и теперь ни на единый пункт, Шпанским министром предложенный, не соглашается, а требует многое себе по-прежнему.

Пришли, пожалуй, скорее известие, где и как войски расположены для выполнения твоего плана. Такожде о Кречетникове. Христос ведает, где он. В Украине доныне его нету. Прощай, мой друг, будь здоров и уведоми меня почаще.

Екатерина

Майя 13 ч., 1790»

Летом война России с Турцией и Швецией продолжалась ни шатко ни валко. Она требовала новых средств и пополнений. Государыня Екатерина рассчитывала, что затянувшаяся война со шведами, рано или поздно, вызовет внутреннее недовольство в Швеции и заставить короля пойти на мир. Но не тут-то было: в конце мая подоспело сражение северо-западнее Красной Горки. Шведы отступили после двухдневного сражения флота адмирала Круза с флотом герцога Зюдерманландского, не имевшего явного перевеса ни с одной стороны, токмо после того, как герцог получил известие о подходе русской Ревельской эскадры. Шведы укрылись в Выборгском заливе, где их весьма успешно заблокировали соединившиеся эскадры адмиралов Круза и Чичагова.

* * *

Сухопарый и прямой граф Александр Романович Воронцов, принимал у себя по четвергам. Посещали его малое количество, весьма близких ему по духу, людей.

– Князь – то наш, Таврической, не худо устроился, – говорил надменным тоном, ухоженный красавец князь Куракин, проговаривая новую фамилию Светлейшего князя с издевкой. – У него в Яссах…

– Уж знаем! – перебил его, восседавший на широком диване, дородный, нарядно одетый, с туго подвязанным на заплывшей шее, белым шелковым платком, Денис Фон Визин. – У него царский дворец в Херсоне, огромный дом в Кременчуге и Николаеве. А в Яссах, я слыхал, он занимает дворец молдавского господаря.

– И токмо лишь? А про преогромный, строящийся дворец в Екатеринославле с четырехэтажным корпусом, вы не слыхивали? – спросил с сарказмом граф Александр Романович Воронцов.

– И сие, не считая его дворцов в Петербурге и Москве, – заметил воспитатель Великих князей, низенький граф Николай Салтыков.

– Ну, сии дворцы по сравнению с теми – чепуха! – лениво заметил Фон Визин.

– А что он построил себе в Крыму? – полюбопытствовал князь Куракин.

– Пока не слышно, чтоб он что-то строил тамо, – ответил граф Салтыков, – видать и он не вездесущ.

Фон Визин возразил:

– Кто-то мне сказывал, что и тамо архитектор Иван Старов строит ему дворец из розового мрамора.

– Розового мрамора! Где это?

– Кажется, в городе Карасу-Базаре.

– Каков сей Потемкин все ж таки дурень, – вдруг, усмехнувшись, изрекла княгиня Екатерина Романовна.

– Паки, какие-то новые выкрутасы? – лениво потянувши свое неподъемное тело, полюбопытствовал сочинитель Фон Визин.

Екатерина Романовна, кивнув в сторону Александра Романовича, поведала:

– Написал нам наш брат, граф Семен Романович из Лондона, что сей Циклоп, надумал выписать из Британии сюда на юг России, якобы для населения пустых земель, кого бы вы думали?

– Кого же?

– Партию преступников и арапов!

Фон Визин фыркнул:

– До чего дошел, сей бездельник и расточитель России! И чем же кончилось сие предприятие?

– Граф Семен отписал государыне, что стыдится доставить просимое под скипер императрицы Екатерины, и она отказала ему в сей затее.

– Вестимо, – глубокомысленно заметил Николай Новиков, московский издатель книг и друг Фон Визина, – сии бандиты могут отпугнуть тамошних мирных и трудолюбивых колонистов, а сами каторжники, непривычные к работе, вернутся к грабежам и разбою.

Княгиня Дашкова бросила на него косой взгляд:

– Да, полноте, в Аглинских землях, я знаю, в тюрьму сажают за кражу лопаты или даже носового платка. Какие же они несносные преступники? – заступилась она за презираемого ею Потемкина, для коей справедливость была дороже всего. – Я знаю, – добавила она, – что князь Потемкин весьма рачительно относится к переселенцам, и ежели открываются какие оплошности, князь не оставляет оного без своего внимания. Он хороший хозяин и организатор всех дел, в оном ему не откажешь. Императрице он сказывал при мне, что незасеянная земля – позор для хозяина, свидетельство его нерадивости, а возделывание ее – источник богатства. И он прав, разве не так, господа?

Фон Визин, глубоко почитающий княгиню, отвел серые с льдинкой глаза, но все же возразил:

– Так-то оно так… Все-то он хочет успеть… И виноградники в Крыму разводит, вина на своих фабриках производит, шелковые мануфактуры устроил, чулочную фабрику построил, разводит овец, лошадей, и воюет на два фронта… Мыслимо ли одному человеку все охватить?

Дашкова не хотела сдавать свои позиции:

– У него много хороших помощников. Один Фалеев чего стоит, не говоря уже о самой императрице. А чулки с его фабрики настолько тонки, что помещаются в ореховую скорлупу. Императрица ими весьма довольна. Сказывала, что князь обещает в ее следующий приезд, покрыть ее путь шелками с его фабрики.

– Да, – наморщил лоб Александр Воронцов, – обещать мы все горазды.

– Да что говорить! Воскликнул Фон Визин, – устроил себе империю в империи. Еще неизвестно что из того выйдет, – сказал он, предостерегающе подняв указательный палец.

Дашкова, усмехнувшись, отозвалась:

– Да, что уж говорить, когда любую птицу видно по полету.

– У нас в Москве, – заговорил неразговорчивый Николай Новиков, – тоже появилась эдакая новая птица – князь Прозоровский.

– О, да! Слыхали! – воскликнул Фон Визин. – Новый московский Главнокомандующий. И как он?

Воронцов саркастически перевел глаза на Фон Визина:

– Кто ж не знает душку Прозоровского? – испросил он с презрением. – Во-первых – выдвинулся угодничеством. Во-вторых – невежественный, подозрительный и, вследствие оного – жестокий градоначальник.

– Сей господин токмо и занят тем, чтоб изводить меня, – с усмешкой поведал Новиков.

– А что такое? – с состраданием в голосе полюбопытствовала княгиня.

Новиков, высоко подняв брови, выпятив губу, сухо сообщил:

– Сей градоначальник, с завидным постоянством токмо и делает, что шлет на меня доносы на имя императрицы.

– Не приведи Господь иметь дело с подобными праведниками! – заметила княгиня, отчего – то опасливо оглянувшись. – И что же он вам вменяет?

Воронцов небрежно бросил:

– Как пить дать, князь Прозоровский пеняет на его масонство, безбожие и издание плохой литературы.

Новиков вяло кивнув, молвил:

– Хотя сам архиепископ Платон, зная меня, говорил, что был бы счастлив, коли все были таковыми христианами, как я.

Глаза Фон Визина, досель лениво обращенные токмо на хозяина дома, вдруг забегали:

– Господа, что же это такое? Как будто объявлена охота на сочинителей! Меня, полагаю, как и вас, пуще прочего беспокоит несчастье с Александром Николаевичем Радищевым. Сказывают, после его ареста, отец вовсе отказался от своего сына.

– Что вы говорите! – откликнулась княгиня Екатерина. – Я слыхала, приговор к нему самый неутешительный, но, Слава Богу, не смертная казнь.

Граф Воронцов, знавший подробности дела своего друга, сообщил:

– Приговор, переданный в Сенат, потом Совет, о смертной казни, был утвержден в обеих инстанциях и представлен государыне. Она, по именному указу, сей приговор заменила на десятилетнюю ссылку. Посему, стало быть, Александра Николаевича отправляют в Сибирь, в Илимский острог.

– Десять лет! И за что? – возмущенно восклиликнул князь Куракин.

– Следствие, вестимо, вел Шешковский? – уверенно испросила Екатерина Романовна.

– Сей Шешковский умеет так нагнать страху…, – заметил щуплый граф Николай Салтыков, чертя что – то на паркете своей тростью.

Граф Александр Романович, со всегдашним своим сарказмом, заметил:

– Сказывают, что нашему палачу Шешковскому ничего не стоит ткнуть палкой так, что зубы затрещат, а то и выпадут. Жертвы его боятся защититься, опасаясь смертной казни.

– Нет у нас смертной казни, – язвительно напомнила княгиня Дашкова.

– И все-равно боятся…Как не бояться, когда, по рассказам, с тебя сняты штаны, оставлен в исподнем, срезаны все пуговицы с кафтана, камзола.

– Потом без обуви ведут в темный каземат…

– Господи! – перекрестился граф Салтыков.

– Спрашиваете, за что десять лет Радищеву? – паки запальчиво, как будто кто – то из присутствующих в том виноват, испрашивал граф Воронцов и отвечал:

– За много чего и, в частности, «за оскорбительные и неистовые изражения противу сана и власти царской», – с издевкой процитировал он слова из судейского заключения. – Вот послушайте, я вам зачитаю часть допроса на последнем судебном заседании:

– «Судья: С каким намерением сочинили вы оную книгу?

Радищев: Намерение при сочинении другого не имел, как быть известным в свете сочинителем и прослыть остроумным писателем.

Судья: Кто именно вам в этом сообщники?

Радищев: Никого сообщников в том не имел.

Судья: Чувствуете ли важность своего преступления?

Радищев: Чувствую во внутренности моей души, что книга моя дерзновенна, и приношу о том мою повинность».

Дашкова с состраданием изрекла:

– Бедный, бедный Александр Николаевич! Ведь, опричь правды, он ничего в своей книге не писал.

Граф Воронцов сурово заметил:

– Не всем нравится оная правда, сестрица! Книга была признана призывом к бунту. Но ничего, я сумею облегчить участь своего друга. А ты, Катя, поостерегись со своей типографией! Не приведи Господь! Бди! Не успеешь оглянуться, как окажешься в Сибири.

– Да, да, граф! А ты уж помоги хорошему человеку! – преданно глядя в глаза брата, попросила Екатерина Романовна.

– А что наша императрица Екатерина Алексеевна? Сказывают, после скандальной свадьбы графа Дмитриева-Мамонова и княжны Щербатовой, у нее появился, благодаря стараниям Нарышкиной, новый любимец, Платон Зубов? Откуда он взялся?

Здесь Николай Салтыков хотел что-то сказать, но его опередил Фон Визин:

– Сказывают, он упросил начальство разрешить ему командовать конвоем, сопровождавшем императрицу в Царское Село. Так он так красовался возле ее кареты, что был замечен…

Салтыков, все-таки с гордостью, вставил:

– Я поспособствовал. Его отец, мой управляющий.

Все закатили глаза, как естьли бы все хотели сказать: «вот откуда ветер дует!»

Княгиня, усмехнулась:

– Что ж, любимый Мамонов станет постылым, а, Зубов… как говорится, «полюбится сова лучше ясного сокола».

– Особливо, естьли учесть, что сия сова имеет весьма привлекательное лицо, да хоть и не богатырь, но весьма крепок, – важно заметил граф Салтыков.

Насмешливо взглянув на него, княгиня категорическим тоном заявила:

– Не станем, друзья, обсуждать прелести нового фаворита нашей императрицы.

Фон Визин, покосившись на княгиню, недовольным тоном изрек:

– Что ж, не станем.

* * *

Приверженцы Светлейшего князя Потемкина, удивляясь появлению Платона Зубова в роли фаворита, называли его ничем не значившим молодым повесой. Князь же Таврический, прознавши о новом любимце государыни, доверил своему близкому другу, заведовавшим его канцелярией, Михаилу Антоновичу Гарновскому, разведать, чей ставленник сей Зубов. В короткий срок Гарновский выяснил, что отец Зубова, бывши другом обер-прокурора Александра Вяземского, такожде знаком с графиней Анной Никитичной Нарышкиной. Основным же протектором нового фаворита был ее родственник, Салтыков Николай Иванович – главный воспитатель внуков Екатерины. Все они, однако, как стало известно князю Потемкину-Таврическому от Гарновского, беспрестанно внушали Платону Зубову и его отцу иметь к его Светлости Потемкину достодолжное почтение. Еще Михаил Антонович узнал, что до того, как произошел «случай» с новым фаворитом, Зубов-отец был управляющим одним из имений Николая Салтыкова. Опричь того, занимал пост вице-губернатора в одной из провинций. Как токмо Платон Зубов оказался в фаворе, отца тут же перевели в Петербург – обер-прокурором Первого департамента Сената, ведавшего важнейшими вопросами государственного управления. Здесь новый обер-прокурор успел проявить себя человеком умным, но злым, недобросовестным и охотником до взяток. Одним словом: «волосом сед, а совести нет». Благодаря сыну, ему сходят с рук некоторые его злоупотребления. Когда Зубов-отец появился в Петербурге, здесь в Конной гвардии уже служили и все его сыновья, коим покровительствовал все тот же Салтыков.

Почти одновременно с Зубовым-отцом в Петербурге появились его жена и дочери. Все Зубовы были представлены императрице. Михаил Гарновский выяснил и то, что особливое расположение и сердечность императрица оказала самому младшему из братьев – семнадцатилетнему Валериану, юноше, обладающему таковыми достоинствами, как смелостью, открытостью, веселостью и, что Платону Зубову не понравилось аттенция императрицы к младшему брату. Вот почему, опасаясь успеха Валериана, он добился отправки его в действующую армию к князю Потемкину.

Когда юный подполковник Валериан Зубов появился в Яссах, в ставке Светлейшего, тот уже доподлинно много чего знал о новом фаворите императрице. Однако оная перемена особливо не волновала Потемкина, ибо он был уверен, что новый любимец государыни никак не сможет соперничать с его персоной. Светлейший князь давно привык к тому, что не является единственным фаворитом императрицы, но был уверен, что никто не сравнится с ним ни по силе многолетнего влияния на Екатерину, ни по плодам его деятельности на благо Российской державы. На самом деле: где были ныне Завадовский, Зорич, Корсаков, Ермолов, Мамонов и другие, пытавшиеся соперничать с ним? Поелику никто и не ждал, как и сам Потемкин, что молодой флигель-адъютант, проведший несколько ночей с императрицей, рекомендованный враждебным ему Салтыковым, сможет вытеснить из ее сердца венчанного мужа и соправителя.

Приезд Валериана Зубова не заставил самоуверенного князя Таврического изменить свой обычный, как со стороны казалось, праздный образ жизни. Он ничуть не опасался, что брат фаворита, находясь рядом, в его ставке, сможет повредить ему во мнении императрицы, оказываясь вольным или невольным свидетелем его разнообразной деятельности в Яссах. И, хотя из Петербурга приходили все новые доказательства чрезмерного влияния Зубова на императрицу, Потемкин не спешил в столицу, понеже от наблюдательного Михаила Гарбовского, он узнал, что Зубов ничего из себя не представляет. Стало быть, покинет свой пост, как токмо он, Светлейший князь, захочет избавиться от него.

Однако, судя по письмам, где Екатерина взяла себе за правило непременно упоминать о своем новом любимце, она, допрежь была отменно довольна им. Вел себя Зубов, как писала Екатерина, скромно, выказывал ей искреннюю любовь и трогательную заботу. Что еще надобно, молодой душой, но все же стареющей женщине? Недавно, желая укрепить положение Зубова, Екатерина написала Потемкину, что Платон Александрович весьма скромен и был бы доволен, естьли бы получил звание корнета. В конце сентября Светлейший, пойдя ей навстречу, написал «Записку к докладу»:

«Как нет теперь командира, отсудствием моим, в Кавалергардском корпусе, то всеподданнейше прошу о пожаловании в Корнеты Вашего Императорского Величества флигель-адъютанта Зубова.»

Чему Екатерина весьма обрадовалась и написала ему благодарственное письмо.

* * *

Что ж: жизнь прекрасна! И ее не испортила Екатерине даже Марья Шкурина, способствовавшая роману Мамонова с Щербатовой и, посему, вынужденная покинуть двор. Дочь преданного ей по гроб, покойного, бригадира Василия Шкурина, взятая во фрейлины с четырнадцати лет, теперь официально, отпросилась от двора. Екатерина отпустила ее, выдав двенадцать тысяч рублев на приданое. В середине сентября Шкурина уехала в Москву к Дмитриевым-Мамоновым.

Кстати, Екатерина заметила, что исчезновению Александра Мамонова радовались многие, но более всех ее бессменный советник, граф Александр Андреевич Безбородко. Однако, все оное, что называется, являлись мелочами жизни. Императрице ежедневно приходилось вникать в куда более важные события и дела, кои требовали незамедлительного решения. Она с неизменным ужасом читала депеши барона Ивана Матвеевича Симолина из Парижу. Всю разнородность ее переживаний касательно революции во Франции ей самой было трудно осознать и, тем паче, передать или объяснить кому-то. Париж – город, в котором спокойно и легко рубили головы аристократов, цвета нации! Уже расправились с интендантом армии, Фулоном, голову которого насадили на палку и носились с ней по городу. Сей пример говорил сам за себя. В то же время, малоизвестный капитан Бертье, вернувшийся доброволец-борец за американских колонистов, напротив, получил полковника и командовал версальской национальной гвардией.

Изрядно напуганная страшной революцией, Екатерина в последнее время была раздражительна и чуть ли не больна. Однажды она сорвалась на Великого князя, коий, читая в ее присутствии, депеши из Франции, в негодовании, воскликнул:

– Я бы давно все прекратил пушками!

Екатерина, не сдержавшись, резко осадила его:

– Ты кровожадный дурак! Али ты не знаешь, что пушки не могут воевать с идеями?

Она переслала барону Симолину через Амстердам солидную сумму в шестьдесят тысяч ливров, предназначенную для подкупа нужных людей, благодаря чему, барон довольно скоро раздобыл ключ к шифру Этьена Женэ – нового французского поверенного в делах в Петербурге. Такожде он вошел в контакт с депутатом от духовенства, членом Национальной Ассамблеи, Шарлем Морисом де Талейраном, родственником офицера де Дама, служившего при князе Потемкине. Екатерине хотелось бы использовать страх, коий внушали Парижу британские вооруженные морские суда в Портсмуте. Британия, пытаясь устрашить Россию, держала наготове могучую, без малого в сорок линейных судов, эскадру для похода противу России, дабы оказать давление в решении «Очаковского кризиса». Однако, на ее взгляд, не страшная русскому флоту сия эскадра, могла бы легко повергнуть французскую флотилию!

– Как бы так учинить, – говорила императрица своим секретарям, – да развернуть аглинский флот, да на французов?

Безбородко бросал на Екатерину удивленные взгляды:

– Ужели вы, Ваше Величество, не ведаете, каковы король Георг и его управитель премьер Питт? К ним ни на каковой драной козе не подъедешь.

Подперев большую с проседью голову рукой, он задумался, засим сказал со смешком:

– Разве токмо Вы, Ваше Величество, с вашим великим умом, сумеете что-либо придумать? Тем паче, мыслю, сие не тако трудно было бы учинить, учитывая их вековую враждебность к друг другу.

Хотелось Екатерине ответствовать ему что-нибудь сообразное, но лишь молвила:

– Посмотрим, что предложит нам граф Семен Романович Воронцов… Я послала ему запрос в Лондон.

– Мыслите, дрогнет что-либо у них в парламенте? Ведь знают, что и до них дойдет всякая революционная ересь, – полюбопытствовал Храповицкий.

Императрица, оглянувшись в его сторону, ответствовала скептически:

– Пусть займутся делами своей страны. А то недалек час, когда и у них заведутся революционеры, понеже везде хватает недостойных трусов, не знающих ни веры, ни закона, ни чести.

Храповицкий тихонько прокашлявшись, испросил:

– А что у нас предпринимается, Ваше Императорское Величество, дабы избавить страну от революционной заразы? Имею в виду, опричь того, что все иммигранты из Франции подписывают бумагу, что они не якобинцы и будут вести себя, как подобает у нас в России?

Безбородко подобострастным тоном изрек:

– Сия мера с подписыванием бумаги, кстати, мыслю, весьма поучительна и правильна, государыня-матушка!

Екатерина паки скептически усмехнулась:

– Вы же ведаете, граф, что всех юнцов, кои принимали участие в июльских событиях, или записавшихся в парижские клубы, я отозвала в Россию и отправила в места отдаленные.

Безбородко согласно кивал. Взгляд у него был удрученный. Вдруг спросил:

– А что с шумным делом Радищева? Сказывают, Шешковский вывел его на чистую воду?

Екатерина, сделав недовольную гримасу, небрежно ответствовала:

– Сей «писака», изволил написать пасквиль на российскую жизнь, нарушающий общественный покой! Начинается сия прежалкая повесть о семье, проданной с молотка за долги господина. Ужели вам не пришлось почитать сей «шедевр»?

Храповицкий негодующе изразился:

– Я прочел его, государыня. «Шедевр» сей направлен на то, чтобы произвести в народе негодование противу начальства. К тому же наполнена оскорбительными и неистовыми изражениями противу всех и вся!

Безбородко, выпятив губу, с аттенцией слушал кабинет-секретаря. Екатерина удрученно барабанила своими длинными пальцами по столу и молчала.

Закончив, разволновавшийся Храповицкий, по привычке, дернул толстую мочку своего уха.

– Да-а-а, – протянул Безбородко, – после революций в Америке и Франции, народы осмелели, позволяют себе вольности непотребные.

Екатерина пожала плечами. Вспомнив про новое дело, сказала:

– Теперь еще одна забота: не знаю, что делать с книгоиздателем и масоном Николаем Новиковым. Новый Главнокомандующий Москвы, князь Прозоровский, шлет доносы на его неблагонадежность.

Безбородко поднял брови, заметив:

– Книги – дело сериозное, особливо, в деле распространения крамолы. Многие масоны мне весьма подозрительны.

Екатерина, задумчиво взглянув на Храповицкого, как бы испрашивая его совета, строго изрекла:

– Я положила, Александр Васильевич, послать графа Александра Андреевича в Первопрестольную, авось сумеет разобраться с сим Новиковым, как вы полагаете?

Храповицкий, улыбнувшись и скрытно подмигнув Безбородке, ответствовал:

– Не худо будет послать туда графа. Он разберется. Мыслю, по Новикову и Радищеву плачет Сибирский тракт, «великий кандальный путь», по которому прошли и проехали тысячи арестантов. Александр Андреевич, как человек премудрый, быстро выяснит их масонские умствования. Все скрытое станет явным!

Екатерина, думая о своем, продолжала барабанить по столу. – А, что вы думаете, граф, о султане Селиме касательно грузинского вопроса? – спросила вдруг она.

Безбородко, замерев на мгновенье, изразился, как на докладе: – Селим и его дипломаты все еще тщатся уговорить грузинского Ираклия Второго восстановить дружественный союз с Турцией и порвать с нами отношения.

– Но христианская Грузия все-таки стоит за дружбу с Россией.

– Слава Богу, сие так! Но все же…

Императрица досадливо заметила:

– Однако, каковые у нас ненадежные союзники. Куда ни кинь… Могу полагаться токмо на свою армию и флот. Вот кто не подведет!

Государыня, вдруг заспешив, отдала последние распоряжения и удалилась. Секретари проводили ее стоя, с поклоном.

Безбородко, повернувшись к коллеге, сериозно изрек:

– Вот, мой друг, полагаться можливо токмо на свои силы.

Храповицкий согласно кивнул, засим, усевшись за свой стол, полистав бумаги и, найдя нужную, сказал Безбородке:

– Послушайте, граф, вирши, кои сегодни мне преподнесли от Радищева.

Безбородко, удивленно повел бровью, оглянувшись на дверь, добродушно откликнулся:

– Давай.

– Толстые губы Храповицкого зачитали:

«Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? —

Я тот же, что и был и буду весь мой век:

Не скот, не дерево, не раб, но человек!

Дорогу проложить, где не бывало следу,

Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,

Чувствительным сердцам и истине я в страх

В острог Илимский еду».

Выслушав, Безбородко с сочувствием молвил:

– Жаль человека! Слава Богу, не казнили, пошел по государевой дороге в Илим. Не ко времени он опубликовал свое «Путешествие». Не случись во Франции революции, мыслю, Екатерина даже похвалила бы оного пиита, а теперь… чего ж ты хочешь?

– Да… Вестимо, граф, вы, куда как правы: все напуганы крамольной революцией.

* * *

Собиратель исторических книг, владелец крепостного театра, масон, сенатор, с начала второй турецкой войны – член Совета при императрице и Президент Коммерц-коллегии, недавно составивший таможенный тариф, одобренный государыней Екатериной Алексеевной, граф Александр Романович Воронцов, весьма гордился собой. Гордился, понеже не ложно завидовал положению в обществе своей сестры, директора Российской Академии и младшему брату Семену, российскому послу, резидента города Лондона и никак не хотел быть ниже их по рангу. Сегодни его навестила сестра, Екатерина Романовна, и у него появилась оказия переговорить с ней, как старший брат с младшей сестрой, о ее сыне, неожиданно женившегося на купеческой дочери, Анфисе Алферовой. Молодой племянник, князь Павел Михайлович Дашков, умолил дядю поговорить с его матерью о примирении, поколику Екатерина Романовна резко сократила его денежное довольствие. Княгиня была страшно расстроена, что ее любимый, высокообразованный сын тако низко пал, выбрав себе в жены ту, которая никак не могла сравняться с ним в отношении общественного положения.

– Но, сказывают, она отменно хороша собой, – заметил ей брат. – Женился по любви. Ты же тоже любила своего Михаила Дашкова.

Екатерина Романовна, дернув плечом и отвернув лицо, сказала в крайнем возмущении:

– Мой муж – князь! А она – купчиха! И не проси за него: я Павла никогда не прощу!

Граф помолчал, надеясь, что сестра, как оное иногда, но бывало, остынет. Потом снова принялся ее увещевать:

– Катенька, однако, Христос велел нам прощать обиды…

Княгиня сверкнула глазами:

– Я все на свете готова простить! И ты знаешь, колико мне пришлось показать свою доброту, – она всхлипнула. – Но князю Павлу Михайловичу, на которого я положила годы, стараясь дать ему блестящее образование, я никогда не прощу! – промолвила она, приглушенным от комка в горле, голосом. Со слезами на глазах, сестра Александра Романовича, прошла к столу с графином и, налив воды, залпом выпила.

«У нее и привычки, как у государыни. Раз – и целый стакан воды залпом выпила, стало быть, совсем не в духе», – подумал Воронцов. Он жалостливо смотрел на сестру. Приятной внешности, сероглазая, пышноволосая, весьма моложавая в свои сорок семь лет, она отпугивала от себя мужчин своим умом, прямолинейностью и высокомерием.

– Что же делать, Катя? – спросил он. – Не отказываться же от него, как ты отказалась от Анастасии Михайловны, своей дочери. Сие будет притчей во языцех доденже будешь жива.

Екатерина Романовна, покраснев, резко отвернулась. Засим, гордо подняв упрямую голову, громко изрекла:

– Может таковое статься! Стало быть, ну и пусть! Мне не впервой давать за себя жесткий и честный ответ! И перестанем об оном!

Не зная, что и сказать, граф молчал. Оттерев носовым платком слезы на лице, княгиня довольно ровным голосом переменила материю разговора:

– Лучше расскажи, что происходит в Совете.

Александр Романович пристально взглянув на Екатерину, понял, что дальнейший разговор о племяннике бесполезен. Вздохнув, молвил:

– Сей час твой сын, мой племянник, князь Павел Михайлович в действующей армии, стало быть, с женой не живет. Знаю, ты давно его не видела. Не беспокойся, он здоров. Сказывают, он раздобрел, уж не тот стройный поручик. Я поспособствовал возведению его в чин бригадира. Князь Павел Михайлович показывает себя изрядно, не какой-нибудь трус.

Княгиня Екатерина Романовна снова дернулась:

– Чего не доставало! Он научился в Великой Британии быть джентльменом и крепким мужчиной. Не то, что оные безмозглые французы-хлюпики, которые токмо и умеют, что махать шпагами! Поражаюсь, как мог наш дядя – канцлер любить Францию?

– Однако, Катя, сия прекрасная, как ты почитаешь, Британия – люто ненавидит Россию!

Княгиня промолчала. Опустив глаза, она некоторое время о чем-то размышляла. Молчал и граф. Княгиня, подняв глаза, взволнованно заговорила:

– Что нам Франция, али еще кто! Хоть российский народ, по словам императрицы: «от природы беспокоен, неблагодарен и полон доносчиков» и, добавлю, никогда не имел опыта демократии, все же – допустить в нашей стране крамольные революционные идеи можливо токмо безумцам. Государыня Екатерина же, любящая Россию, на оное никогда не пойдет, даже будучи в душе республиканкой.

Воронцов видел, сестра намеренно меняет неприятную для нее материю разговора.

– Она, ученица Вольтера, д’Аламбера и Руссо, стало быть, вестимо, республиканка, – заметил с усмешкой граф. – А, что такое республика? Это умеренная монархия, к примеру, как аглинская, в коей власть дается не токмо королю, но и представителям сословий!

Сестра пожала плечом:

– Мне понравилось, как намедни высказалась касательно оного Екатерина Алексеевна: «Есть ли монарх – зло, то сие зло необходимое, без коего нет ни порядка, ни спокойствия». И я с ней согласна.

Граф ответствовал саркастической сентенцией:

– Я тоже согласен. Мне нравится, что у нас в России установился порядок: кругом тишь да гладь, и коли б не война, была бы Божья благодать.

Екатерина Романовна усмехнулась:

– Теперь особливая благодать, когда страна воюет. Однако, конечно, хочется верить в оную благодать для нашей матушки – России. Что говорит Совет при императрице, касательно сей революции? – спросила она, усаживаясь супротив брата, в кресло. Граф, устало подперев рукой свою большую седую голову, ответствовал:

– Ну, мнение императрицы ты, полагаю, ведаешь: революционную Францию, угрожающую королевской семье, Екатерина Алексеевна почитает за «притон разбойников», «адово пекло», где «верховодят шайка безумцев и злодеев», во главе с Робеспьером. Это ее слова.

– Я тоже почитаю сию страну за адово пекло! Не хочешь ли ты сказать, что сие не так?

– Отчего же? Так, вестимо… Хотя многие думают по-другому. Немало наших неоперившихся молодцев приветствуют революцию. Однако государыня правильно полагает, что оная революция развертывается в неблагоприятной для нее международной обстановке: почти все монархи Европы заняты сведением счетов с нами, с Россией, создав, так называемый «Очаковский кризис». Никак нашим врагам неймется: хотят наши завоевания свести на нет.

– Полагаю, и некоторые оперившиеся мужи от них не желают отстать, к примеру, твой друг Радищев.

Брат Дашковой слегка смутился, косо взглянув на сестру, молвил:

– Я вместе с Радищевым посещал масонскую ложу «Урания», многие годы приятельствовал с ним. Не могу же я от него отказаться теперь, когда он в беде.

Княгиня сделала гримасу:

– Да, разве я противу него? Помогай ему. Знаю, он хороший писатель и человек. Просто книгу выпустил не ко времени.

Брат ее удрученно подтвердил:

– Не ко времени… годом раньше – все было бы, полагаю, по – другому.

Помолчав, Екатерина Романовна, продолжила беседу:

– Стало быть, Англия, Пруссия и Польша грезят мечтами поставить… – княгиня выпятила свою пухлую нижнюю губу, точно так же, как это иногда делала императрица, – поставить Россию на прежнее место… в то время, как их мало интересует, что происходит во Франции?

– Грезят, сестрица, грезят и еще как грезят! Плетут всяческие козни. Наш брат, Семен, пишет из Лондона, что на императрицу нашу рисуют всякие карикатуры, где ее показывают, как она заглатывает Крым и готова съесть всю Европу. Лондон интригует, тщась учинить всяческие препятствия, дабы нам не достался Очаков. Им не до Французской революции, поверь мне!

Дашкова сверкнула глазами:

– Глупцы! Как могут правительства наших соседей не видеть для себя опасности в оном революционном разгуле? Это же очевидно, что вся Европа в опасности!

Граф усмехнулся:

– Вообрази, княгиня, все они, как в летаргическом сне. Ненависть к нам им глаза застила. Одна государыня Екатерина, можно сказать, трезво оценивает обстановку в стране, коя опасно заражена революционными идеями.

– Так сие опасно не токмо Бурбонам, но и Гогенцоллернам, Габсбургам, Ганноверам и, вестимо, Романовым.

– Вот, поелику, дабы обезопасить свой трон, Екатерина Алексеевна и велела барону Симолину, установить контакты с влиятельными членами Национального собрания и с некоторыми членами его Дипломатического комитета. Даст Бог, все образуется к нашей пользе, – сказал граф и строго посмотрел на сестру.

– Я знаю, что вы, княгиня, весьма умны, и не станете вести разговоры о сей материи с кем-либо. Понеже сии дела государственной важности.

– Благодарствую за доверие, Александр Романович. И прошу вас, не сумневаться касательно наших любых разговоров.

Помолчав с минуту, она добавила:

– И прошу вашей любезности, дорогой мой брат, никому не сказывать о наших с сыном и дочерью отношениях.

По щекам княгини снова поползли слезы, которые она быстро и зло смахнула.

* * *

В великолепном Шуваловском дворце на Итальянской улице друзья праздновали день рождения всеми уважаемого почетного члена Академии наук, действительного члена Императорской Российской Академии, обер-камергера и действительного тайного советника, восьмидесяти трехлетнего Ивана Ивановича Шувалова. Как всегда, со вкусом одетый сановитый тайный советник в свои годы выглядел прекрасно: крупную свою фигуру он держал прямо, густые вьющиеся седые волосы с залысинами гладко зачесаными назад, карие с зеленцой глаза смотрели зорко на постаревшем, но приятном лице. После вкусного, обильного обеда, на десерт которого были поданы, окроме всего, еще и экзотические ананасы, гости расселись на диванах и креслах большого, ярко освещенного сотнями свечей, зала. Супротив хозяина сидел, свободно раскинувшись на широком кресле, его ровесник – обер-шенк Императорского двора граф Александр Александрович Нарышкин. К ним токмо подошел его младший брат, граф Лев. Старший Нарышкин, продолжая беседу с Шуваловым, проворчал:

– Посмотрите на нашу императрицу! Как быстро она сбросила маску либерализма…

Граф Лев, усаживаясь рядом, иронически улыбаясь, заметил ему:

– Как тут не сбросить ее, когда нынче стали понятны пренеприятнийшие последствия просветительских учений ее любимых французских философов.

Сидящая неподалеку на диване вместе с Анной Никитичной, старшая дочь Кирилла Разумовского, Наталья Кирилловна Загряжская, горячо, в своем духе, запротестовала:

– Екатерина Алексеевна никогда не была либералом! Я мыслю, она лишь мечтала об «абсолютизме с человеческим лицом»! Так сама императрица изражалась. Чтобы и волки, то бишь – помещики были сыты и крестьяне, стало быть, – овцы были целы.

– Вот именно: «с человеческим лицом», а лицо у нашей Екатерины Алексеевны самое лучшее в целом свете, – поддержала ее Анна Никитична.

– Воистину!

Иван Иванович Шувалов, известный тем, что посещал Вольтера в его Фернейской усадьбе, тоже высказался:

– Государыня наша тщится, чтоб в России царило благоденствие. И даже ее переписка с Вольтером давала ей нужный эффект. Старик Вольтер своими посланиями к ней, кои читала вся Европа, тщился прославить Россию, унизить врагов Екатерины и остановить враждебное отношение к нашему государству. Поелику, полагаю, государыне нашей нет надобнсти «сбрасывать маску», понеже она ее никогда не носила.

– Именно, не носила, – повторила за ним графиня Нарышкина.

Лев Александрович нараспев, довольно весело, произнес свою сентенцию:

– По-ла-гаю, государыня не осу-жда-ет фило-со-фов. Все они грешны лишь тем, что заблуждались, не зная о возможности такой абсурдной и жестокой тирании в своей же стране.

– И правильно говорит государыня: «токмо голод и чума приведет французишек в разум», – паки вставила свое слово Анна Никитична.

Шувалов, приглаживая свою лысеющую голову, молвил:

– Вы знаете, что я прожил во Франции много лет. Мне жаль сию страну. Она мне – второе отечество, но полагаю, что парижские канальи учинили отвратительные мерзости, прикрываясь свободой. И я согласен с императрицей, что все, что там сейчас происходит есть жестокая и абсурдная тирания, с коей человечеству никогда не приходилось сталкиваться.

Граф Строганов, взглянув на Шувалова, изразил, общую, благую для всех мысль:

– Чаю, у нас такового никогда не случится, благодаря политике нашей премудрой императрицы.

* * *

Императрица взяла, лежавшее на шелковой, затканной золотыми цветами подушке, овальное зеркало с серебряной ручкой и посмотрела прямо себе в глаза. Даже полумрак спальни не мог скрыть следы, оставленные временем на ее лице. «Да, ничего не скажешь, хороша ты поутру, матушка, слов нет! То-то любимцы бегут от тебя… Что ж: не все сбывается, что желается. Правильно говорит Никитична: «Не ведает царь, что делает псарь». Вот и сбежал Мамонов к молоденькой». Екатерина усмехнулась, и зеркало отразило пронзительный и холодный блеск ее серо-голубых глаз. Никогда она не считала себя красавицей и всегда помнила слабые стороны своей внешности, но богатый жизненный опыт научил ее тому, что внешность ничего не значила без воли и ума даже в делах амурных. Она знала, что мужчин покоряла ее энергия, молодой дух и, вестимо, тот шанс, который она давала своему фавориту. Но сие было до смерти Александра Ланского. Теперь у нее не так силен интерес к мужской силе и красоте. Токмо тело ее требует свое и никуда ей от оного не деться. Она прекрасно понимала, что объятья Платона Зубова надобно примерно оплачивать, и она не скупилась: как и все ее предыдущие фавориты, он получил титул, поместья, и даже часть власти. Наблюдая за ним, Екатерина чаяла, что он не поступит с ней, как Корсаков и Мамонов. Сей человек слишком амбициозен и никогда не захочет потерять свое положение. Посему, Екатерина, ради того, дабы ей не пришлось заново менять себе любимца, положила не обращать внимания, на часто случающися, скрытые и явные промахи своего последнего фаворита.

Потерять Зубова, означало остаться одной, понеже она более не желала ничего менять в своей приватной жизни. Она не любила одиночества и никогда не скрывала этого. Для чего? Разве она монахиня? Она монархиня, и все тут!

В свои шестьдесят она с удивлением отмечала в себе, что, к своему стыду, паки влюбилась. Признаками оного было то, что не переставала восхищаться своим «Черноголовым», Платошей Зубовым. Своей подруге Никитичне, коя и приложила руку к их знакомству, она говорила:

– Я здорова, весела и, как муха, после студеной зимы, ожила. А то уж думала – заснула я на веки вечные. Как же обходителен со мной сей вьюноша!

– Да, уж молодец наш Платон! – любовно оглядывая Екатерину Алексеевну, важно вторила ей Никитична. – Он весьма пригож и силен, ничего другого не скажешь, и, что наипаче хорошо, так то, что он и вся его семья весьма почтительна к Вашему Величеству.

Екатерина доверительно делилась:

– Князь Потемкин очень хорошо об нем отзывается. Сказывает, не может не любить человека, коий мне угождает… Он де, к нему нелесную будет иметь дружбу, за его привязанность ко мне.

– Что ж, князя Потемкина на мякине не проведешь, знать, достоин его аттенции наш Платон Александрович!

Екатерина заулыбалась:

– Нет, князя не проведешь…

Она помолчала и вдруг вспомнив, сообщила радостную новость:

– Ты не слышала? У Платоши же есть сестрица, Ольга Александровна. Она выходит замуж за моего камергера Александра Алексеевича Жеребцова. – Уж, каковая красавица и умница у Платона сестра!

– Но, ведь она весьма молода. Ей всего-то пятнадцать или шестнадцать…

– Почти шестнадцать и она совершенно взросло выглядит.

– Сказывают, сестра его, в самом деле – восхитительно красива и весьма остра на язык. На редкость…

– Да, я оное сразу уразумела, – согласилась Екатерина. – Нелегко придется моему бедному камергеру, не инако: быть сему жеребцу, как бычку на верёвочке…

Графиня, нетерпеливо заявила:

– Бог с ним, с Жеребцовым! Я хочу изразить другое: я в сущем восторге от Вашей, Ваше Величество, прекрасной пиесы «Горе-Богатырь!», коий смотрела с вами намедни.

Нарышкина порывисто и крепко обняла Екатрину, коя счастливо улыбаясь, благодарно поцеловала подругу.

Довольная императрица испросила:

– Понравился тебе там король Густав?

– Смех, да и токмо!

– А как неразумный сын-царевич, коий отправился на войну?

– О, да, государыня моя! Ловко вы выставили Павла Петровича, коий своими подвигами, токмо и делает, что смешит народ, – ответствовала Нарышкина, взглянув на Екатерину двусмысленным взглядом: дескать, уж слишком государыня выставила своего сына на смех.

Екатерина, сузив глаза, молвила с насмешкой:

– Пусть посмеются люди над забавной удалью шведского короля и неумелостью царевича.

Паки помолчав, Екатерина поведала подруге:

– Есть у меня еще одна презабавная новость для тебя.

Нарышкина заулыбалась:

– Любопытно, любопытно…

– Вообрази от кого я намедни получила письмо?

Анна Никитична озадаченно повертела головой.

– Ума не приложу.

– И я бы не догадалась. Письмо от Дмитриева – Мамонова.

Никитична расширив глаза, на мгновение замерла:

– От Мамонова?! Вот тебе и на! Пришел в себя! И что ему надобно?

– Представь, просится ко мне назад! Снюсь я ему, и каждую минуту думает обо мне, – говорила Екатерина и глаза ее смеялись. – Помнишь, я говорила тебе, что ему быстро надоест Шербатова? Одно дело ходить раз в неделю по двадцать минут по парку с ней, а другое дело жить вместе в одном доме. Вот Дарья, как я и предсказывала, ему быстро надоела.

Анна Никитична сморщила лицо, как от зубной боли:

– И что же теперь? Вернешь изменщика?

Екатерина круто и весело развернулась к ней:

– Ни за что! Пусть прочувствует, что мне пришлось пережить… И, ты же знаешь, я никогда не возвращаюсь к прошлому. Никогда! И баста!

– За что я тебя люблю и почитаю, голубушка моя! – почти пропела Никитична и, раскинув руки, довольная, встала, дабы обнять императрицу.

* * *

Потемкин был в крайнем раздражении из-за медлительных действий сухопутных войск генерала-аншефа Ивана Петровича Салтыкова в Финляндии, которые не позволяли воспользоваться успехами адмирала Чичагова на море. Приказы же императрицы не выполнялись по всяческим причинам. Государыня вновь собрала Совет.

– Сей горбоносый Чичагов увел флот к нашим берегам. Он тщится сберечь свой флот, ограничиваясь блокадой, разведкой, охраной судоходства и поддержкой гребного флота, действующего в шхерах. Не вижу храбрости в его действиях, – говорил обиженно, сердитым голосом Иван Григорьевич Чернышев.

Императрица, повернувшись всем корпусом к Чернышеву, изволила коротко изъяснить ему:

– Ужели вы не ведаете? Он же объяснял: таковая тактика его – вынуждена, граф. Вы сами знаете, каковая у нас острая нехватка в опытных матросах. Вот он и избегает решительных боев. Чичагов компенсирует сие тем, что грамотно использует всяческие прикрытия островные, предпочитает вести бой, ставя судна на якоря. Я считаю его стратегию и тактику вполне разумной. Но вот сухопутные войска…

Чернышев, внимательно слушавший императрицу, обиженно выказывал свое несогласие:

– Однако, Ваше Величество, пассивность их позволила королю Густову вновь перейти в наступление. Как я понимаю, он хочет разбить русские эскадры по очереди, высадить, как он угрожает, десант у Ораниенбаума и диктовать свои требования русскому двору. Он уже высадил в марте свой десант в Палдиски, уничтожил запасы, заклепал наши пушки и успел уйти до прибытия подкрепления из Ревеля.

Видя неудовольствие государыни, Чернышев замолчал, собираясь с мыслями, Засим вновь заговорил:

– Намедни, Чичагов донес, что теперь он выставил посты на маяках, кои будут предупреждать о приближении противника.

– Посмотрим, каковой толк будет из всех оных потуг, – саркастически заметила государыня.

Ей не верилось, что оное даст каковые-то результаты, но их не долго пришлось ждать.

Заблокированные после Красногорского сражения, в Выборгском заливе корабли шведов уже месяц стояли в глубине Выборгского залива, их несколько фарватеров сновали между островами и мелями, пытаясь вырваться, но русские посты на маяках пресекали их движение. Кронштадская эскадра вице-адмирала Круза и флот Чичагова развернулся противу Шведского. Хотя, Екатерина торопила, адмиралы почти месяц сжимали блокаду. Кораблям короля Густова не удавалось перейти в контролируемые Швецией финские воды из-за белых ночей, не позволявших действовать скрытно, а такожде из-за юго-западных ветров, неблагоприятных для шведского парусно-гребного флота, общей численностью до четырех сот судов с тремя тысячами орудий и более тридцати тысяч матросов и солдат на борту.

Русский Балтийский флот, блокировавший оба морских прохода, ведущих в Выборгский залив, дожидался подхода гребной флотилии вице-адмирала принца Карла Генриха Нассау-Зигена со стороны Кронштадта. В блокаде шведского флота приняли участие основные русские силы из пятидесяти линейных кораблей, фрегатов и малых кораблей с почти тремя тысячами орудий и около двадцати одной тысячи матросов на борту. Такожде в оном участвовала эскадра поддержки – двадцать галер под командованием капитана Петра Слизова, восемь гребных шхерных фрегатов под командованием вице-адмирала Тимофея Козлянинова и около полусотни малых галер.

Вдруг, двадцать второго июня, во время военного совета шведского командования, подул долгожданный благоприятный для шведского флота северный ветер. Король Густав решился на отчаянный шаг: на прорыв сквозь русскую блокаду. По его приказу, шведские суда начали обстрел русских береговых батарей. Одновременно шведские шлюпки, под командованием подполковника Якоба Тёрнинга, атаковали русскую эскадру западнее острова Васикансаари в западной части Бьёркского пролива. С большим трудом перед самым сражением офицерский состав уговорил короля Густова покинуть корабль «Серафимерорден», и пересесть на шлюпку. Личный состав, не участвовавший в управлении боевых действиях, укрылся в трюмах. Шлюпка с Густавом благополучно прошла под русскими ядрами. В то же время, шедший западнее гребной строй, состоявший из фрегатов, нескольких пушечных шлюпок и тендеров, под командованием Тёрнинга, рассёк первый ряд русского заграждения и вступил в схватку со вторым. Шведский корабль-турум «Стирбьорн», несмотря на ураганный обстрел, сумел прорваться через заслон, нанеся значительный урон флагманскому кораблю Повалишина «Святой Пётр» и бомбардирскому судну «Победитель».

Взорвавшиеся два шведских судна, усеяли поверхность прохода множеством обломков. Взрыв нанёс серьёзные повреждения шведским кораблям, прорывавшимся через русское заграждение. Клубы дыма, вставшие над заливом, резко ограничили видимость для команд и канониров обеих сторон. Тем не менее, соединения русских кораблей, блокировавшие выход из залива, вскоре были окончательно рассечены стремительным продвижением шведов. Русская блокада соединённого шведского флота в Выборгском заливе была прорвана.

Шведский парусный флот, уцелевший при прорыве блокады в Выборгском сражении, ушёл в открытое море, затем направился на ремонт к морской крепости Свеаборг близ Хельсинки. Хотя Чичагов преследовал врага до самого Свеаборга, однако, будь он решительнее во время сражения, вполне возможно было в том сражении взять в плен самого шведского короля. Однако, шведский флот потерял шестьдесят семь кораблей, русские же – ни одного корабля. Теперь вражеской стороне нечего было и думать о высадке десанта и захвате Санкт-Петербурга.

* * *

Казалось, что князю Таврическому не до дел насущных. Однако он их никогда не забывал, предпочитая отдаваться работе в ночное время, когда не надобно было ухаживать за женщинами. Он с аттенцией просматривал сотни бумаг, делая в них специальные пометки, после чего их разбирал его неизменный секретарь и близкий друг, Василий Степанович Попов, коий обрабатывал и отсылал их нужным лицам или в соответствующие департаменты.

Курьеры от начальников частей то и дело прибывали в Яссы с донесениями и за получением приказаний главнокомандующего. Жизнь в Яссах кипела, полная всяческих событий и любопытных казусов, кои пересказывались из уст в уста адъютантами, курьерами и генералами.

Среди них чаще других собирались родственники главнокомандующего Павел Потемкин и Александр Самойлов с женами, коих обхаживал князь.

– Слыхал про ротмистра Линева, курьера от генерал-аншефа Суворова, прибывшего третьего дня? – спросил Павел Сергеевич.

Самойлов переспросил:

– Ротмистра Софийского кирасирского полка? Знаю его. Он известен, как умный, образованный и богатый человек, но чрезвычайно невзрачной наружности: сам высок, но лицо узкое, глаза тоже узкие, крупный нос…

– В том то и суть, что все дело в его невзрачности, – заметила красавица Прасковья Потемкина.

– Сей ротмистр, – весело продолжил Павел, – по прибытии, был тотчас же представлен Главнокомандующему. Приняв от него депешу, князь Потемкин, привыкший окружать себя приятными лицами, взглянув на его лицо, поморщился и сквозь зубы приказал явиться назавтра.

Прасковья ироническим тоном продолжила:

– Когда на другой день Линев явился к князю, тот пристально посмотрел на него, паки поморщился, сказав, что ответ на донесение готов, но Линев ему еще нужен, назавтра.

– Что же, наш Главнокомандующий? Решил помурыжить бедного курьера? – испросил Самойлов.

– Не инако, – отвечал, посмеиваясь, Павел Потемкин.

– И что же Линев?

Прасковья рассмеялась:

– Оскорбленный таким обращением, наш Линев ответил так резко, что князь рассмеялся и кинулся его обнимать.

Александр Самойлов усмехнулся:

– Любопытно… И как же он ответил, да еще и резко?

Павел Потемкин, тщась говорить в лицах, поведал:

– Он ответил примерно так: «Я вижу, вашей Светлости не нравится моя физиономия; мне это очень прискорбно; но, рассудите сами, что легче: вам ли привыкнуть к ней, или мне изменить ее?»

Самойлов рассмеялся. Глядя на него, Павел Потемкин, тоже рассмеявшись, заметил:

– Вот-вот, сия ремарка и привела в восхищение нашего князя. Расцеловав его, он тут же произвел Линева в поручики.

– Ну, с нашего князя сие легко может статься, – заметил племянник Светлейшего. – Не мудрено, что горожане и окрестные жители чуть не молятся на щедрого князя.

– Взять хотя бы случай с огурцами, не далее, как сегодни. Слыхали?

Прасковья не слыхала, а Павел был свидетелем сего происшествия. Александр и Павел вдвоем и изложили Прасковье суть дела, начало которого имело место за месяц до сегодняшнего дня. Дело же было в том, что один из окрестных крестьян, узнав, что князь охотник до огурцов, принес ему ранней весной несколько штук. Потемкин удивился, откуда крестьянин мог так рано достать свежих огурцов.

Тот доложил, что у него есть нечто вроде парника, и как токмо поспели первые огурцы, он счел долгом привезти их и ударить челом Светлейшему. Григорий Александрович щедро наградил его.

Слухи об этом вскоре распространились по окрестным деревням. Когда наступило лето и огурцы выросли уже на грядках в огородах, одна крестьянка начала понукать своего мужа свезти огурцов Светлейшему. Как выяснилось, надеясь на щедрое вознаграждение, она уговорила мужа отвезти князю целый воз огурцов и прихватить арбузов в придачу. Но муж заупрямился: кое-как согласившись везти огурцы, от арбузов решительно отказался. Григорию Александровичу доложили о приезде мужика. Князь был в тот момент не в духе и приказал выбросить те огурцы мужику на голову. Челядь с радостью принялась буквально исполнять его приказание.

Пока в мужика швыряли огурцами, он, изворачиваясь, приговаривал: «Хорошо-таки я сделал, что не послушался бабы и не взял арбузов, а то теперь ими меня бы забили до смерти».

Все кругом смеялись и изрядно веселились. Потемкин, увидев в окно исполнение своего приказания, о коем уже успел позабыть, послал узнать о причине такого веселого настроения слуг.

Когда ему подробно доложили о поведение мужика, избиваемого его собственными огурцами, у Светлейшего князя пропала хандра, и он, улыбнувшись, велел дать ему довольно значительную сумму денег.

– Да, крут и щедр, и справедлив князь Потемкин, – отметил Самойлов.

– Крут и щедр, но так уж и справедлив? – возразил Павел.

Самойлов, уже собиравшийся распрощаться, сказал:

– А вот послушай: недавно, у одного купца, где квартировали наши офицеры, случилась кража, грозившая хозяину совершенным разорением.

Он принес Потемкину жалобу, объяснив, что причина кражи была та, что люди Светлейшего беспрерывно днем и ночью ходят со двора, вследствие чего нельзя запирать ни ворот, ни дверей.

Григорий Александрович, убедившись в справедливости жалобы купца, приказал немедленно вознаградить его сполна наличными деньгами из своей шкатулки.

– Разве не будут люди уважать такого справедливого начальника? – испросил, гордо оглядывая собеседников, Самойлов, но наткнулся на кривую усмешку Павла.

– Ко мне, своему троюродному брату, он несправедлив, – ответствовал он с сарказмом, бросив на жену тяжелый взгляд, – понеже замучил своим вниманием мою жену, а, следовательно, и меня.

Александр Самойлов, зная о том, посерьезнев, предложил:

– Уехать бы Прасковье Андреевне?

Потемкин запальчиво воскликнул:

– Он не разрешает ей ехать, желает ежедневно лицезреть ее! Оскорбленный муж, вдруг метнулся к шкафу и вынул какую-то бумажку.

– Вот, – воскликнул он, злобно разворачивая ее, – какие письма он ей пишет, послушай:

«Ты смирно обитала в моем сердце, а теперь, наскуча тесно-тою, кажется, выпрыгнуть хочешь. Я оное знаю понеже, во всю ночь билось сердце, нежели ты в нем не качалась, как на качелях, то, конечно, хочешь улететь вон. Да нет! Я – за тобою и, держась крепко, не отстану, а еще к тому прикреплю тебя цепью твердой и ненарушимой моей привязанности».

Зачитав, Павел Потемин кинув гневный взгляд на Прасковью Андреевну, прошипел:

– Привязанность у него! Ишь ты, подишь ты!

Александр Самойлов посмотрел на притихшую Прасковью, сидевшую в кресле, опустив очи долу. Глаз было трудно отвести от такой красоты. Самойлов видел, что и недовольный ею муж, все-равно не налюбуется ею.

– Да-а-а, – сказал Александр Николаевич. – И таковое бывает. Наш князь всех женщин желает обаять своей неистощимой любовью. И никто его остановить не может. Хоть взять моих двоюродных сестер Энгельгардт, его племянниц. Они его обожают…

Перебив его, Павел Сергеевич желчно возразил:

– Княгиня Гагарина смогла: дала ему звонкую пощечину. Сразу отрезвел. Побежал, еще и подарок преподнес.

Самойлову, чувствовавшему всю неловкость положения, хотелось посоветовать: «Не может жена, сам дай ему пощечину», но вместо совета, заметил ему:

– Ну, таковых дерзких и неуемных, как Гагарина, более нет в нашей империи, друг мой Паша.

Потемкин, как бы читая его мысли, сказал в раздражении:

– Я, было, пикнул один раз противу его страсти к моей жене, так что было! Он схватил меня за аксельбант, потом за грудки, приподнял и завопил: «Я тебе язык ниже пяток пришью! Все оные награды ты получил от меня, хотя ты их и не заслуживаешь! Поелику я буду брать от тебя все, что тебе принадлежит, когда мне заблагорассудится!» Можешь себе вообразить таковое?

Павел возбужденно, прошелся вокруг стола. Немного успокоившись, бросив взгляд на Самойлова, скептически молвил:

– Стало быть, вот так, друг мой!

Самойлов, не имея возможности хоть как-то помочь ему, виновато отвел глаза.

* * *

В ставке Главнокомандующего Светлейшего князя Григория Александровича Потемкина праздновали новую морскую победу. Князь получил донесение, что восьмого июля в Керченском проливе, под командованием Федора Федоровича Ушакова, имело место морское сражение с турецкой эскадрой, насчитывавшей десять линейных кораблей, восемь фрегатов и около сорока вспомогательных судов. Она шла из Турции для высадки десанта в Крыму. Однако ее встретила русская эскадра, примерно с таковым же количеством кораблей, фрегатов и судов. Используя наветренное положение и превосходство в артиллерии, примерно в двести шестьдесят орудий, турецкий флот с ходу атаковал русский, направив свой главный удар на авангард, бригадира флота Гавриила Кузьмича Голенкина. Однако тот, на своем корабле «Мария Магдалена», выдержал их атаку, и точным ответным огнем сбил его наступательный напор, приведя в замешательство турецкий флот. Капудан Гиритли Гази-Хуссейн паша все же продолжил свой натиск, подкрепляя силы на направлении главного удара кораблями с большими орудиями. В разгоревшемся сражении оказалось, что ядра с русских фрегатов, поставленных в линию из-за недостатка линейных кораблей, не долетают до неприятеля. Видя это, Федор Ушаков приказал отойти слабым фрегатам. Этим маневром Ушаков пытался отвлечь противника на слабые суда, разделив его силы. Однако Хуссейн-паша всё усиливал давление на авангард, тогда Ушаков сомкнул остальные корабли плотнее и поспешил помочь авангарду.

Турецкий вице-адмиральский корабль, выйдя из линии и став передовым, начал спускаться на русский авангард с целью его обхода. Но Ушаков предвидел возможное развитие событий, а потому, мгновенно оценив обстановку, подал сигнал фрегатам резерва защитить свои передовые корабли. Фрегаты подоспели вовремя и заставили турецкого вице-адмирала пройти между линиями под сокрушительным огнем русских кораблей. Остатки турецкого флота спешно вышли в открытое море.

Получив сообщение о сей победе, Главнокомандующий, собрав соратников, громко возвестил:

– Ну, что друзья! Восьмого июля, под командованием контр-адмирала Федора Федоровича Ушакова, имело место Керченское сражение с эскадрой Капудана паши Гиритли Хусейна!

Потемкин обвел окружающих его генералов и ординарцев сверкающим глазом.

– Виват, адмиралу Ушакову! – выкрикнули некоторые из них.

Потемкин, перекрестившись, воскликнул:

– Адмирал не пропустил османов к Крыму! Слава ему и русскому флоту! Посему он порушил планы турецкого командования по захвату полуострова. Промеж ними были и Гиритли Хуссейн-паша, и Саид-бей, и Риали-бей, и Патрон-бей и все – противу едино одного Федора Ушакова! Вот так, друзья, мы русские бьем турок! И будем бить!

Князь с бокалом в руке, подняв его высоко, обвел всех взглядом и, в завершение, сказал:

Адмирал Ушаков еще не вернулся с похода, но я пригласил вас всех, господа, отметить сей знаменательный день здесь во дворце. Даст Бог, Федор Федорович прибудет через колико дней, отметим его победу в другой раз!

Паки, стоя, князь, оглядев всех, воскликнул:

– Виват Россия, виват императрица Екатерина Алексеевна! Виват Адмирал Ушаков! – и залпом выпил свой бокал вина.

Все шумно и многократно повторили за ним «Виват!»

* * *

Императрица Екатерина, Мария Перекусихина и Фредерик Лагарп, наставник юных Великих князей, вместе с их товарищами – греком Калагеорги Ванечкой и юным графом Павлом Строгановым, прогуливались по Царскосельским аллеям парка. Ребята-подростки, можно сказать, воспитывались вместе. Говорили о немецких родственниках императрицы. Екатерина любила во время прогулок, между делом, слегка поэкзаменовать своих внуков.

– Да, моя бабушка – Альбертина-Фридерика Баден-Дурлахская, супруга Кристиана Августа Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского. Она умерла через год после рождения вашего отца, Павла Петровича. У бабушки было одиннадцать детей, среди них и ваша прабабушка Иоганна.

– Ого! Одиннадцать! – воскликнул Константин. Даже нашу матушку опередила. А сия Альбертина – нам прапрабабушка?

– Именно, пра-пра, милый мой.

– А отчего наш двоюродный дед, – любопытствовал дерзкий Константин, – ваш родной брат Фридрих, не приедет к нам? Хотелось бы на него посмотреть, познакомиться…

– Ах, мой милый, – сказала Екатерина, ласково проведя рукой по его белой голове, – у брата моего нет времени, он должен заниматься своим маленьким хозяйством.

Сама же в тот момент подумала: «Его токмо здесь не хватало! Хотя… как дед, он бы, может статься, был бы кстати».

– А много еще немецких княжеских фамилий, опричь Ангальт-Цербстской, Мекленбургской, Готторпской и других? – полюбопытствовал Александр.

– Ох, как много! И Браденбургские, и Голштинские, и Ганноверские, Дармштадские…

– В самом деле – много. Не то, что у нас в России: Романовы и – все, – отметил Александр.

– А вот вы историю изучаете с вашим наставником мсье Лагарпом и другими учителями. – Екатерина бросила на Лагарпа свой приветливый взгляд. – Изучили ли вместе с ним какие фамилии самые влиятельные в русской истории?

– Семья Демидовых, – сразу откликнулся Константин.

– И что ты знаешь о них?

Константин нисколько не смущаясь, ответствовал:

– Они основатели железно-рудных заводов.

Александр перебил его:

– Род Демидовых берет начало от кузнецов, живших в селе Новое-Павшино, недалеко от Тулы. Известен Никита Демидов. Ему, наш прадед Петр Великий, дал дворянство. А Акинфий, его сын, умножил его заводы по всей России.

– Еще Морозовы, – поспешил изложить свои знания, славный подросток, Ванечка Калагеорги.

Екатерина, положила свою руку ему на плечо. Она была весьма привязана к младшему сыну покойного придворного доктора – грека Дмитрия Калагеорги. Иван воспитывался вместе с Сашей и Константином, дабы они учились у него разговорному греческому языку. Мальчик, счастливо сияя глазами и улыбкой, поведал:

– Савва Морозов, был крепостным, но сумел выкупить себя и сколотил состояние продажей тканей. Потом его четверо сыновей стали во главе текстильной мануфактуры.

– А еще Мамонтовы, – кашлянув, добавил простуженным тонким мальчишеским голосом, юный граф Павел Строганов. – Про него знаю, что он вольноотпущенный крестьянин из Калужской области. Иван Мамонтов заработал капитал на винных откупах.

Екатерина окинула его признательным взглядом:

– Молодцы, знаете недавно разбогатевшие фамилии, а еще постарше кого знаете? Александр? – обрат илась она к старшему внуку. Тот, поколебавшись, все-таки выдал:

– Толстые. Их предок в четырнадцатом веке уехал из Германии и поселился в Чернигове, а его потомок Андрей получил прозвище Толстой. Среди них много знаменитых военачальников, всяких чиновников, мореплавателей, они являются гордостью России.

– Умница, Сашенька, – возрадовалась бабушка-государыня. Я подробно изучаю историю России с древних времен, но не обратила внимания, что Толстые – немецкого происхождения.

– А еще старее фамилия Голицыних, – заявил Константин. Их род восходит от литовской династии Гедиминовичей, и среди них были всякие бояре, дипломаты, фельдмаршалы, чиновники, сенаторы. Один из них, Борис Голицын был дядькой Петра Великого, он его воспитал, а закончил дни свои в монахах при… Флорищевой пустыни. Сказывают, сей род самый многочисленный в нашей стране.

Екатерина погладила его по голове, хотела похвалить, но тот продолжал:

– И Трубецкие. Они тоже потомки Гедиминовича. Происходили, кажется, от генерал-поручика Юрия Юрьевича Трубецкого.

Константин сосредоточенно, сдвинув белесые брови, тщился вспомнить еще какие-нибудь факты из истории фамилий.

Остальные мальчики с интересом слушали его и согласно кивали, дескать: мы тоже оное знаем. Константин же продолжал увлеченно:

– К древним фамилиям относятся и Долгоруковы. Он вообще происходит от самого Рюрика. Прозвище Долгорукий получил князь Иван Андреевич Оболенский, за свою злопамятность и мстительность.

– Молодец, мой мальчик, – сказала Екатерина, в который раз удивляясь цепкой памяти внука, – но ты ведь знаешь, что общих корней с основателем Москвы, Юрием Долгоруковым он не имеет, не так ли?

– Не имеет, – подтвердил Константин.

– Сей, другой Юрий Долгоруков участвовал в подавлении восстания Степана Разина, ходил на войну в Крым, – добавил Ваня.

– Ну, а ты что скажешь, – обратилась Екатерина к робкому Строганову.

Тот смущенно помолчал, потом сказал:

– На мой взгляд, самый древний из названных, есть род Воронцовых, моих родственников, который восходит к варяжскому воину Шимону Африкановичу. Он прибыл в Киев в начале одиннадцатого века. Они все изрядные воины, воевали противу Мехмет-Аминя, противу крымских татар. А теперь их представляет Александр Романович Воронцов, член Высочайшего Совета, коий раньше упражнялся работой в посольствах Франции, Англии и его брат Семен Романович, теперь посол в Англии. А их сестра, Екатерина Романовна Дашкова, директор Российской Академии, – с гордостью довершил граф Строганов.

– И Волконские тоже от Рюрика, – гордо поведал Александр. – Их родоначальник Иван Юрьевич, владел имением на берегу реки Волконь под Тулой. Михаил Волконский вместе с Ермаком покорял Сибирь. А потом он же защищал Панфутьев монастырь от Лжедмитрия и там погиб. Сказывают его кровь, капавшая с его тела до сих пор невозможно стереть с пола.

Павел Строганов, внимательно слушавший и, видимо, позавидовавший осведомленности Великого князя, шмыгнув, добавил:

– Еще важные фамилии, такие как Пушкины, Строгановы, Юсуповы, Шереметевы, Шуйские.

Константин сразу откликнулся:

– Мне нравятся Пушкины. Родоначальником там был Григорий Александрович, по прозвищу Пушка. Он был дружинником Александра Невского и героем битвы противу Тевтонцев.

– А боярский род Шереметевых восходит к Андрею Кобыле – боярину Ивану Калите и предку наших Романовых. Не так ли, Ваше Величество? – спросил Александр.

– И более того, – отметила Екатерина, – фельдмаршал Борис Шереметев первым в истории России получил титул графа. Отсюда у нас и пошли оные графские титулы.

Екатерина подмигнула детям и ласково отметила:

– Молодцы, вижу, знаете и гордитесь своей историей и фамильями, которые творили ее!

– А кто из вас скажет мне, кто же был последним Рюриковичем на русском престоле?

– Я знаю, – немедленно ответствовал Александр. – Василий Шуйский стал последним царем. Его предком был брат Александра Невского, Андрей Ярославович. А царь Василий Иоаннович Шуйский царствовал четыре года, сражался против Лжедмитрия, поляков и литовцев. Кстати, у него была весьма молодая и красивая жена. Сказывают, Шуйский водился с колдунами, и народ его не любил. В конце концов, поляки взяли его в плен, и, в скорости, он умер у них в застенках. А молодую красавицу жену подстригли в монахини. Или нет, их обоих постригли…

Екатерина с видимым удовольствием слушала любимого внука и радовалась его памятливости. Она паки потрепала его светлые кудри.

– То-то, не надобно водиться с колдунами и всякими прохиндеями. Сие к хорошему никогда не приведет. Молодец, Александр! Ты прав, последним Рюриковичем был Василий Шуйский, а первым Романовым сразу после него стал совсем молодой и достойный боярин Михаил Романов, а вы его пра-пра-пра-правнуки.

– Ну, и очень – очень влиятелен теперь князь Потемкин, – заметил, увлекшийся перечислением славных фамилий, Александр.

Екатерина обняла его за плечи:

– Да, князь Потемкин-Таврический… Он того заслуживает паче многих других, друг мой милый, Александр Павлович.

* * *

Отправив основной состав парусных боевых кораблей, уцелевших при прорыве Выборгской блокады, на ремонт в Свеаборг, король Густав и флаг-капитан подполковник Карл Олаф Кронстедт, решившие во что бы то ни стало взять реванш, отвели галерный флот к Роченсальму. Здесь они начали подготовку к атаке русского флота. На рассвете двадцать восьмого июня, в день очередной годовщины восшествия императрицы Екатерины Второй на престол, шведы увидели приближающийся русский флот и приготовились к сражению.

Русские решили прорываться на шведский рейд с одной стороны Роченсальмского пролива. Начальник русского гребного флота в Финском заливе вице-адмирал Карл Нассау-Зиген подошёл к Роченсальму глубокой ночью. Не сомневаясь в победе в сражении и желая сделать подарок императрице ко дню восшествия на престол, вице-адмирал, без предварительной разведки, сходу начал бой. С самого начала битвы её ход оказался благоприятным для шведского флота: взяв пример с адмирала Чичагова, они, на сей раз, закрепились на роченсальмском рейде мощным якорным строем. Несмотря на значительное превосходство русских в личном составе и корабельной артиллерии в первый день сражения их корабли, атаковавшие южный фланг шведов, были отброшены ураганным ветром и обстреляны с берега шведскими береговыми батареями, а такожде стоявшими на якоре шведскими галерами и канонерскими лодками. Затем шведы, умело маневрируя, переместили канонерские лодки на левый фланг и смешали строй русских галер. Командующий же русским флотом Нассау-Зиген проявив, как он сам потом считал, излишнюю самоуверенность и легкомыслие, ничем не мог помочь в сложившейся тяжелой обстановке. Боевые действия длились до позднего вечера, русский флот не смог прорваться на рейд и нанести сколь-нибудь значительный ущерб шведскому флоту. В ходе панического отступления большинство русских галер, а вслед за ними фрегатов и шебек было разбито штормовыми волнами, затонуло или опрокинулось. Несколько русских парусных кораблей, вставших на якорь на боевых позициях, было взято на абордаж, захвачено в плен или сожжено. Утром следующего дня шведы закрепили свою диспозицию новой успешной атакой. Остатки русского флота были окончательно отогнаны от Роченсальма. Потери российской стороны в сражении составили около семи с половиной тысяч убитыми, ранеными или захваченными в плен из восемнадцати с половиной тысяч человек. Было потоплено, сожжено или взято на абордаж шестьдесят четыре! русских корабля, захвачена в качестве трофея треть русского флота – двадцать два боевых корабля, в том числе флагманский корабль Нассау-Зигена «Катарина». Шведские потери составили всего пять потопленных кораблей и около трехсот человек убитыми и ранеными. Это было полное поражение. Таких потерь никто не ожидал. Шведы сумели взять реванш за все свои предыдущие поражения.

* * *

Принц Нассау-Зиген, казнивший себя за поражение в морском сражении при Рочесальме прибыл в Царское Село просить императрицу об отставке. Войдя в кабинет Ея Величества, он, молча склонился в глубоком поклоне, и подошел к протянутой руке. Екатерина, зная о страшном поражении при Рочесальме, тоже молчала. Когда же принц подошел к ней, она, увидев сухой блеск глаз на его смертельно бледном лице, вздрогнула и обеспокоенно спросила:

– Здоровы ли вы, принц?

– Я жив и здоров, Ваше Величество, но лучше бы я погиб!

– О чем вы говорите, принц Карл! Ваша жизнь нам дорога, зря…

Принц, еще пуще побледнев, и, дерзко перебив императрицу, четко изразился:

– Ничего она не стоит: из-за меня погибло много людей, затонули корабли, мы проиграли важное сражение. Посему, я прошу отставки, Ваше Императорское Величество! Я никогда более не взойду ни на один корабль.

Екатерина сама от его слов побледнела.

– Успокойтесь, принц, – тихо промолвила она, – не всегда адмиралы могут вести победоносные сражения, бывают и поражения. А естьли вспомнить колико сражений было победоносных, благодаря вам…

Нассау-Зиген, угнув голову, упрямо повторил:

– Ваше Императорское Величество, милостивая Екатерина Алексеевна, сия битва была полностью проиграна из-за моей самонадеянности, и я должон сам себя наказать. Принц говорил решительно и категорично. Екатерина поняла, что возражать как-либо супротив его решения бесполезно. Жестом руки она пригласила его за стол:

– Пожалуйте, принц, прошу вас, садитесь супротив меня, и расскажите, как все происходило.

Принц Нассау, сразу как-то обмякнув, вяло прошел к креслам. Екатерина, позвонив, приказала принести кофею и, обратив ласковые глаза на вице-адмирала, ободрила его:

– Не бойтесь, принц, я все пойму, начните с первой минуты. А паче того, давайте сначала вспомним с вашим участием победительное первое Рочесальмское сражение. Я ведаю, такожде, что после поражения у Красной Горки, эскадра неудачника, герцога Зюдерманландского в Выборгском заливе встретилась и объединилась с гребной флотилией под командованием меланхольного короля Густава Третьего.

Принц, облизнув сухие, тонкие губы, не поднимая глаз, продолжил:

– И тогда я был не на высоте, Ваше Величество: Кронштадтская эскадра вице-адмирала Круза, встретившись с моей, Ревельской эскадрой, блокировала Выборгский залив. Несколько дней мы предпринимали вылазки противу наших врагов.

– И долго вы так шпыняли шведов?

– Сожалительно, но подул благоприятный для шведов ветер, им удалось прорваться и уйти в Свеаборг. Я бы сказал, что и тут моя вина, государыня, и вспоминать не хочется тот бой.

Екатерина растерянно смотрела на него, и паки потщилась успокоить его:

– Однако шведы потеряли шестьдесят семь кораблей, в том числе семь линейных и три фрегата, русский же флот потерь в кораблях не имел.

– Согласен, Ваше Величество, – кивнул принц, не поднимая глаз. – В результате того сражения был окончательно сорван шведский план по высадке десанта и захвату Санкт-Петербурга. Но я имею в виду, естьли бы я был бы расторопнее, то шведы потеряли бы более кораблей.

Нассау-Зиген замолчал, собираясь с мыслями. Хмуря брови и лоб, он все не решался поднять глаза. На лбу и висках появились капельки пота.

– Что же с последним сражением? – осторожно испросила государыня.

Принц, сглотнув, заговорил дрожащим голосом, выдавливая из себя слова:

– Второе, июльское Роченсальмское сражение, имело место там же, что и первое. Шведы паки укрылись на рейде, на сей раз, они значительно усилили оборону, в частности, разместили на островах батареи и поставили на якоря гребной галерный флот.

Екатерина знала в подробностях о последнем сражении, но желала выслушать версию виновника поражения. Кивая, она испросила:

– Паки командовал брат короля?

– Нет. Сам король Густав. Под ним было почти двести кораблей, из них около тридцати крупных.

– Весьма много. А у нас?

– У меня было сто пятьдесят кораблей, из них крупных – тридцать один. В отличие от Первого сражения, мы решили прорываться на рейд с одной стороны пролива. Я подошел к Роченсальму в два часа ночи, и, не проведя разведки, в девять утра начал бой. Боевые действия длились до одиннадцати часов вечера.

– Это что же? Сражение длилось тринадцать часов?

– Четырнадцать. Наш флот так и не смог прорваться на рейд и нанести сколь-нибудь значительный ущерб шведскому флоту, поелику шведы, воспользовавшись сильным ветром, умело маневрировали и смешали строй русских галер, фрегатов и шебек.

– Каковые же были наши потери?

– Всего в том бою погибло пятьдесят наших кораблей, многие из которых были выброшены на камни или подожжены своими командами.

Голос принца дрогнул, он замолчал. Молчала и Екатерина. Удрученная, она не могла смотреть на принца. Нассау более не мог говорить. Кофе его остыло, он к нему не притронулся. Взглянув на него, Екатерина нашла, что еще минута, и он заплачет. Поелику, она заторопилась попрощаться с ним, с тем, чтобы встретиться еще раз на следующей неделе. Но и она, и он заведомо понимали, что второй встречи не будет.

* * *

– Как продвигаются дела с шведскими представителями, – строго испросила государыня Екатерина Алексеевна, вошедшего вице-президента Адмиралтейства графа Ивана Григорьевича Чернышева. Постаревший, граф, выглядел, несмотря на плохие вести о последних морских сражениях, весьма холеным и даже сиятельным в своем белом красивом морском мундире. Стоящий за креслом императрицы, Платон Зубов, в аксельбантах, усыпанных бриллиантами и лентой Андрея Первозванного через плечо, сузив глаза, зорко следил за происходящим. Тяжелый взгяд его красивых темных глаз, как будто сверлил графа. Тут же за столом сидел советник императрицы, граф Александр Безбородко.

Со вздохом императрица взялась за бумагу с вензелем шведского короля.

– Как чувствуют себя шведы, Иван Григорьевич? – обратилась она к морскому министру. Как дышится толстяку Гу?

Чернышев, выпятив грудь, отрапортовал:

– Жив он, государыня, наши ядра, к вящему нашему сожалению, не достали его в предыдущем сражении. Видать, Бог сберег его. – Чернышев передал государыне пакет. – Здесь вот, Ваше Величество, подписанный пакет договора с шведами. Все земли остаются в прежних границах Tribus verbis – Status Quo ante bellum, хотя можно было нам затребовать кое-что от них. Однако, они, зная, что все наши силы на турецком фронте, настаивали на своем.

Не успел Чернышев закончить, послышался недовольный и даже издевательский голос фаворита государыни:

– Status Quo ante bellum! Плохо работают наши дипломаты, вот ни на чем и не могут настоять. И вообще позор русскому флоту после Рочесальмского сражения! Куда смотрело министерство? Кому позволено так бездарно воевать?

Екатерина Алексеевна ласково-укоризненно посмотрела на своего фаворита:

– Есть ли вы, Платон Александрович, имеете в виду принца Нассау, то он прислал мне все свои награды назад и просит увольнения со службы, несмотря на то, что я ему простила оное поражения, учитывая его прежние многочисленные победы.

– Сие поражение, государыня-матушка, стоит поболее его семи побед, – хмуро заметил Платон Александрович. Таких потерь Россия не помнила…

Екатерина возразила:

– Платон Александрович, мы все плохо работаем. Включая меня. Одна надежда на Александра Васильевича Суворова, да на Светлейшего князя Потемкина. А, по готовящемуся договору со шведами, мы, слава Богу, ничего не потеряем.

– А как же разрешение им ежегодные беспошлинные закупки хлеба, зерна, муки? – неуступчиво возразил Зубов.

– Всего лишь на пятьдесят тысяч рублев, Ваше Сиятельство Платон Александрович, – обращаясь к нему, мягко заметил граф Чернышев.

– И на двести тысяч рублев пеньки, – парировал, сверкнув взглядом, Зубов.

– Зато, Платон Александрович, – паки мягко напомнил министр Адмиралтейства, – подтверждена незыблемость постановлений Ништадского и Абоского мирных договоров. Теперь у нас вечный с ними мир.

– Надолго ли! – продолжал изъявлять свое недовольно Зубов. – Возможно, пройдет полгода и шведская пушечная канонада, будет паки слышна в Петербурге и паки встревожит вас, Ваше Величество и весь двор… Паки вы не будете спать, а Безбородко будет паки плакать…

При оных словах, Безбородко смущенно, опустил голову, схватившись за свой подбородок, понеже все видели: в день нападения шведов он доподлинно плакал.

Терпеливый граф Чернышев напомнил:

– Однако, Платон Александрович, уж на следующий день мы получили известие о поражении шведов после двухчасового сражения и все примерно успокоились, понеже неприятель был разбит и прогнан.

Зубов презрительно усмехнулся и язвительно изрек:

– Зато, господин вице-президент Адмиралтейства, совсем недавно, в день восшествия императрицы на престол, победу праздновали не мы, а Шведский король.

Екатерина Алексеевна, паки, устремив ласковый взгляд на своего любимца, примирительно молвила:

– А я не ложно надеюсь, Платон Александрович, что никогда более не услышу звон стекол в наших окнах от шведских пушечных выстрелов. К тому же, по некоторым признакам, мы заметили наклонность короля Гу обратиться на ум и кончить войну для него еще более, нежели для нас, тягостную.

Платон Александрович упрямо сжал губы, готовя очередной выпад, но императрица обратилась к Безбородко.

– Как продвигаются дела с турецкими представителями, – строго испросила она его.

Зубов вынужденно остановил свои тирады и, повернувшись к Безбородке, глядя на него в упор, принялся сверлить взглядом ненавидимого им тайного советника.

Чувствуя сей неприятный взгляд, граф, едва не срывающимся голосом, молвил:

– Пока никаких изменений, Ваше Императорское Величество.

– Подойдите, граф, к карте, – пригласила его Екатерина.

Александр Андреевич, замешкавшись, мельком взглянул на, так сказать, своего соперника, и неровной походкой подошел к государыне.

Екатерина Алексеевна разглядывала большую, развернутую на весь стол, карту. Она показала точку на реке Дунае, приглашая Безбородко тоже взглянуть на нее.

– Здесь, Александр Андреевич, находится армия Суворова, – ткнула она пером. – Князь Потемкин-Таврический прислал депешу, где сказывает, на неделе возьмет турецкий Измаил. Скажите, – обратилась императрица к генерал-адмиралу Чернышеву, – каковые силы собрал тамо наш противник?

Граф замешкался, замялся. Екатерина, укоризненно взглянув на него заметила:

– Вам, граф, как одному из министров должно оное ведать.

– Государыня-матушка, данные касательные врага всегда приблизительные.

Паки забеспокоился, заерзал Зубов. Поставив руки в боки, он мрачно заявил:

– Оное происходит, понеже плохая разведка, плохо командуют, плохо воюют.

Платон, хотел было еще что-то сказать, но Екатерина паки обратилась с вопросом к генерал-адмиралу:

– Кстати, Александр Андреевич, как доподлинно идет снабжение армии провизией и оружием? Надеюсь, оная важная сторона дела в порядке? – спросила она, бросив испытывающий взгляд на графа.

– Не сумневайтесь, государыня, – спокойно, но не без усилия, уверил ее граф Безбородко, – со снабжением все в порядке.

Зубов паки вмешался, неприязненно иронизируя:

– Как же! В порядке! Что ж в таком случае офицеры жалуются, что зарядов для ружей постоянно не хватает?

Екатерина Алексеевна выжидающе посмотрела на Безбородку. Тот поклонился в сторону Платона Зубова.

– Не могу знать, кто дает вам таковые сведения, Платон Александрович. Разрешите, государыня, послать курьера самому генералу Суворову-Рымникскому, дабы прояснить положение по оному поводу. Хотя не худо ведаю, Суворов знатно знаком с интендантством и своих солдат не даст в обиду.

– Что ж, сие меня радует, – удовлетворилась его ответом Екатерина.

Зубов снова открыл рот что-то сказать, но императрица, отвернувшись, испросила Безбородку:

– Предлагают ли турки что-либо новое, Александр Андреевич? Может статься, готовы пойти на какие-нибудь уступки?

– Допрежь ничего, Ваше Величество. Но мы не перестаем выдвигать наши требования. Они знают, чего мы хотим.

Екатерина раздраженно поправила рукав платья:

– Ну, что ж, будем ждать новых депеш. Прикажите, граф Александр, посылать курьеров на день дважды.

Обсудив еще несколько последних депеш с Безбородкой и Чернышевым, императрица отпустила их.

* * *

Последнее сражение при Роченсальме стоила российской стороне почти половине Балтийского флота береговой обороны. Однако, военные действия вражеских сухопутных войск, имевшие место на территории Швеции шли вяло, а в июле они и вовсе прекратились в связи с началом переговоров о мире. Шведы оказались не в состоянии добиться решительного преимущества ни на суше, ни на море. Помимо того, в стране обострилась внутренняя обстановка. Большинство населения Швеции не желало продолжать бессмысленную войну. В то же время, катастрофическое поражение в последнем морском сражении вынудило Россию, воевавшую с Турцией, опасавшуюся обострения ситуации в Польше, пойти на мирные переговоры со Швецией.

По поручению императрицы Екатерины Алексеевны, граф Безбородко составил условия, на которых могли быть начаты переговоры о мире. Главное из них – сохранение прежних границ, предусмотренных Абоским миром. В начале секретных переговоров о заключении мира со Швецией, король, как и во время объявления войны, продолжал выставлять себя защитником интересов Османской империи, требуя от России отказа от Крыма и возвращения туркам завоеванных территорий. Подстрекаемый прусским королем Фридрихом-Вильгельмом, Густав Третий продолжал бы войну, и токмо заявление русских уполномоченных о готовящемся заключении мира с Османской империей, заставили короля стать более уступчивым. Александр Безбородко составил во время переговоров от имени императрицы рескрипты генерал-поручику генерал-губернатору Симбирской и Уфимской губерний, барону Осипу Андреевичу Ингельстрему, коий подписал мирный договор с генерал-маиором, обер-камер-юнкером, генерал-адъютантом короля Густава Третьего, бароном Густавом Морицем Армфельдом в городке Верель. Договор был признан бессрочным.

Король согласился на условия мира, предложенные русской стороной. Сей мирный договор, подтверждал, что ни у России, ни у Швеции нет территориальных претензий друг к другу. Швеция отказалась от союза с Турцией. Таким образом, Османская империя осталась в одиночестве в войне против России. После подписания Верельского мирного договора напряженность между всеми государствами заметно спала. За заключение Верельского мира оба барона получили по ордену Андрея Первозванного, а Армфельд еще и десять тысяч червонцев. Не остался без награды и граф Александр Андреевич Безбородко. Он был обрадован письмом императрицы, пожаловавшей ему чин тайного советника:

«Гофмейстеру графу Безбородко, коего труды и упражнения в отправлении порученных ему от ее императорского величества дел, ее величество ежедневно сама видит, всемилостивейше жалуется чин действительного тайного советника, и оставаться ему при его должностях».

Василия Яковлевича Чичагова наградили орденом Святого Андрея Первозванного. Ранее, после Выборгского сражения, он стал первым моряком, удостоенным ордена Святого Георгия 1-й степени. Императрица Екатерина Алексеевна, почитала заслуги адмирала весьма достойными перед Отечеством и одарила его поместьями в Белоруссии. Государыне нравилось, что все морские сражения Чичагов проводил «малой» кровью, сберегая жизнь своих моряков. Добивался сего он тем, что одерживал победы, благоразумно не нападая, а принимая удар неприятеля в удобных условиях, при поддержке береговых батарей. Напротив, ей докладывали, что покойный адмирал Грейг не щадил моряков в боевой обстановке. Императрица Екатерина пожаловала Чичагова еще и золотой шпагой с алмазами и серебряным сервизом.

В приватной беседе с Платоном Зубовым, государыня с гордостью рассказывала:

– С тройной силой шли на него шведы. Узнав сие, он изрек: «Бог защитник мой, не даст Он проглотить нас!» Храбро отражал их нападение, пленил сотнями шведов и всегда побеждал их!

Таковые вот, Платоша, на Руси водятся русские мореходы!

На что Зубов ответствовал:

– Я называю его Морским волком, государыня. Флотским Суворовым.

– Не инако!

Адмиралу Ферзену императрица пожаловала звание подполковника гвардии Конного полка и алмазные знаки ордена Святого Андрея Первозванного. Адмирал фон Круз Александр Иванович, командующий Кронштадтским флотом, получил шпагу, украшенную алмазами и аренду в Лифляндии, утвержденную за ним и его потомством в вечное пользование. Всем солдатам и матросам, участвовавшим в военных действиях противу шведов, были вручены серебряные медали, на красной, с двумя полосками, лентах.

* * *

Сам Светлейший князь Таврический, задумавший вскорости взять турецкую крепость Измаил, метался между Ольвиополем, Херсоном, Очаковом, Яссами и Елисаветградом, осматривая обширную линию фронта, пока не слег с гемороидом и лихорадкой. Императрице он отписал, что болен, но заверил ее: «Ничто меня не остановит, окроме смерти».

Дабы ободрить его, императрица ко всем наградам прислала еще и фельдмаршальский жезл – за Очаков. В середине августа, фельдмаршал Потемкин перешел Днестр, повернул на юг и устроил себе главную квартиру в Дубассарах, такую же роскошную, как и в Елисаветграде, и, где его садовник Уильям Гульд не замедлил разбить парк. Армию Светлейший расположил между своей ставкой и Кишиневом.

Задаваемые чуть не ежедневно Григорием Александровичем пиры и праздники служили ему некоторым средством, кои рассеивали его тяжкие гнетущие мысли, кои невольно посещали его голову под влиянием разнородных обстоятельств. Тщания князя, давно, кажется, разочаровавшегося в скором осуществлении своих замыслов, касательно Греческого прожекта, не увенчались успехом даже относительно заключения мира с турками. Вестимо, мир, после всех блестящих успехов русского оружия, должон был бы быть почетным. Однако, Порта, подзуживаемая иностранными державами, особливо не спешила вести переговоры и делать уступки. Посему, гордый и неуступчивый князь Потемкин стал приготовляться к новым военным действиям. Он послал адмирала Федора Ушакова с эскадрою отыскивать турецкий флот, дабы новыми победами заставить врага склониться к подписанию мира, угодного ему, а не туркам.

Загрузка...