12

Вначале по-честному уговорились, что ночевать Хью не останется, поедет к себе. Только чаю выпьет…

До чая так и не дошло. Сначала мыли контейнер, потом читали инструкцию к кислородным таблеткам и пришли в ужас – от неправильной дозировки, оказывается, у Джозефа могли вскипеть внутренности! Потом успокаивали друг друга и доуспокаивались до того, что оказались в постели – вернее, сначала на ковре в гостиной, а потом на диванчике, потом в душе, недолго, потому что оба стеснялись Джозефа, ну а уж после этого – в спальне, на кровати.

И рай вновь оказался на удивление доступен и близок, а ангелы играли на своих небесных гармониках что-то очень знакомое и нежное…

И Моника вновь умирала и воскресала в объятиях своего мужчины, чувствуя себя то неопытной девственницей, то зрелой и умудренной жрицей любви, а Хью – о, Хью перебывал буквально всеми персонажами мировой культуры. От демона-искусителя до подростка, впервые познающего женщину. И ведь он ничего не играл! Все получалось само собой!

Такая уж женщина досталась ему.

Такой уж мужчина был рядом с ней.

В шоколадных омутах плещется наслаждение, а губы успевают и целовать, и шептать бесстыдные, жаркие слова, которым не живется при свете солнца. Эти слова – ночные, они боятся света и чужих глаз и ушей.

Шелк растрепанных волос нежнее ночи, а ночь – непроглядна. И кожа женщины загорается под твоими прикосновениями, а точеное тело поет в твоих руках, словно самая совершенная скрипка Страдивари. И когда стон, отразившись от потолка, превращается в смех, а сам потолок распахивается в небо, ты понимаешь, что только что побывал богом…

Монике хотелось одновременно прижиматься к груди Хью, плакать от счастья под тяжестью его мускулистого, сильного тела, растворяться в его страсти и отвечать на нее с удвоенной силой – и баюкать любимого на своей груди, чтобы ни единый шорох не побеспокоил его сон…

Брать – и отдавать сполна, дарить без остатка, становясь все богаче, вычерпать всю себя досуха – и раствориться в последнем поцелуе…

Этому не научат ни инструкторы тантрического секса, ни сексопатологи, ни опытные гетеры. Все это знает и умеет только Та, Другая, живущая внутри каждой женщины с того самого момента, как крошечный огонек новой жизни в материнском лоне обретает первые признаки своего пола. Слабого? Помилуйте, да разве слабость способна подарить вечную жизнь собственному счастью? Но дети рождаются, а потом рождаются дети, и снова на свет являются дети – так от века и до конца, и в каждом из них останется та искра, что яростным пожаром пылала в груди самых первых любовников на этой Земле.

И Хью никуда не уехал, потому что они заснули, любя друг друга, не разомкнув объятий, и Монике уже под утро приснился очень короткий и странный сон: она летит в полной темноте, а впереди ослепительно сверкает крошечный серебристый огонек. Он не становится ни ближе, ни больше, но в какой-то момент Моника понимает, что он уже не далеко, а совсем рядом, в ней самой… И тогда мимо проплывает огромный серебряный карп с золотыми глазами и подмигивает ей.

И тьма рассыпается мириадами серебряных звезд…


Единственным – зато большим – минусом ночных выкрутасов явилась частичная потеря ориентации во времени у обоих сразу. Проще говоря, Хью и Моника проснулись на следующий день, в среду, в районе двенадцати часов, еще полчасика поваляли дурака в постели, а потом рука об руку спустились вниз, пребывая в состоянии полной эйфории и непоколебимой уверенности, что сегодня, к примеру, воскресенье.

Они вместе поменяли Джозефу воду в ванне, покормили его и пообщались с ним, потом в четыре руки готовили завтрак, потом завтракали и ворковали – одним словом, до двух часов с четвертью вели совершенно идиллическую жизнь. О том, что сегодня день отлета не вспомнил ни один из них.

В половине третьего Хью – как мужчина и руководитель фирмы – испытал легкое беспокойство, потому что на краешке сознания его забрезжило какое-то смутное воспоминание: вроде бы, на сегодня намечалось какое-то дело…

Тут он вспомнил, что Моника не только его любимая женщина и будущая мать его детей, но еще и «говорящий костыль», и потому задал ей прямой вопрос.

– Кстати, а какой сегодня день?

– Судя по тому, что вчера был вторник, должна быть среда.

Слова еще срывались с лениво улыбающихся губ Моники Слай, а в глазах уже вспыхнул ужас.

– Хью!!!

– Ай! Ты чего кричишь, я же здесь…

– У нас самолет через два с половиной часа!

После этого начался форменный сумасшедший дом.

Пометавшись по дому без всякого смысла, они приняли единственно верное решение: поскольку у Хью вещей нет по определению – кроме тех, что на нем и на полу гостиной, спальни и кухни – он займется пересадкой Джозефа в контейнер, а Моника быстро соберет сумку.

Результат получился двоякий. С одной стороны, все рекорды скорости сборов в дорогу были перекрыты, с другой – в чемодане Моники вперемешку лежали: шесть пар трусиков, три футболки, два махровых полотенца, одно вечернее платье, резиновые сапоги и дождевик канареечного цвета, а также – россыпью – зубная паста, зубная щетка, пустая косметичка и тени для век, в то время как Хью Бэгшо выглядел отчасти даже импозантно в своем деловом костюме и при галстуке, но был неприлично мокр спереди и снизу. Джозеф проявил неожиданное упорство и не желал даваться в руки для пересадки. Хью не сдался, применил технические средства (дуршлаг) и справился с непокорным карпом. Джозеф немного побился о стенки тесного контейнера и недовольно затих, широко и судорожно разевая рот.

Моника немедленно впала в панику, предположив, что карп уже начал задыхаться, на что Хью резонно возразил, что они еще не набрали высоту, и по сравнению с газетой, в которой Джозеф проделал свой путь до дома Моники, у него сейчас райские условия.

Без четверти четыре «порше» стартовал в сторону аэропорта. О том, что на работе тоже надо бы появиться перед отъездом, и речи не шло.

Хью лихо рулил, надеясь про себя, что сквозняк хоть чуть-чуть подсушит мокрые брюки, а Моника сидела, вцепившись в контейнер с Джозефом, и лихорадочно вспоминала, выключили ли они плиту перед отъездом.

Регистрация уже прошла, и потому проскользнуть незамеченными им не стоило и пытаться. Наплевав на условности, Хью ворвался вместе с Моникой в курительную дамской комнаты, спугнув пару пожилых канадских туристок, и они задрапировали контейнер одним из махровых полотенец, после чего рысью промчались мимо изумленных сотрудников аэропорта и влетели в салон самолета на последнем издыхании.

Только плюхнувшись на свое место и невнятным мычанием отогнав встревоженную и профессионально заботливую стюардессу, Хью Бэгшо осознал, что все это время нес одной рукой ручную кладь весом килограммов под тридцать. А еще то, что никакого подарка для Ширли Белью он с собой не везет. И то, что через каких-то семь часов полета ему предстоит выйти посреди заповедного штата Монтана в деловом костюме и даже без сменного носового платка.

А встречать его будет Джош…

Хью посмотрел на Монику – и начал тихонько подвывать. Она в недоумении взглянула на него – и присоединилась секундой позже и октавой выше. Через три секунды они оба хохотали взахлеб, и слезы текли у них по щекам.


Америка не зря гордится своими авиалиниями. Уже через час полета все проблемы оказались волшебным образом решены. Стюардесса, не моргнув глазом, унесла брюки Хью в технический салон на просушку и глажку, самого Хью изящно задрапировали пледом, Монике предоставили место у бортового компьютера, и она связалась по Интернету с магазином «Мир Настоящих Мужчин» в Грейт-Фолс, где и заказала для Хью новый чемодан с полным набором одежды для четырехдневного отдыха в лесном заповеднике. Потом принесли еду, Хью и Моника хлопнули по рюмочке коньяка, проверили состояние Джозефа и в изнеможении заснули на плече друг у друга.

Моника проснулась часа через три, некоторое время с нежностью разглядывала лицо спящего Хью, а затем приступила к обеспечению карпа кислородом. Таблетка подействовала быстро – Джозеф немедленно успокоился и теперь смирно дрейфовал в слегка помутневшей воде, не проявляя никаких признаков паники.


В аэропорту Грейт-Фолс контейнеру с живой рыбой никто особенно не удивился. В здешний заповедник слишком часто приезжали ученые с самой разнообразной ручной кладью, чтобы сотрудников можно было смутить подобной ерундой. Зато Джош Белью, ожидавший их снаружи возле своего устрашающего «хаммера» пришел в восторг.

– Малыш Хью! Как ты вырос! Отсутствие девушек сказывается исключительно в положительном смысле! Наконец-то ты перестал поклоняться златому тельцу и стал юннатом. А это, надо полагать, твоя ассистентка-лаборантка? Добрый день, мисс. Не пугайтесь, я вовсе не безумен, просто очень рад видеть малыша.

– Джош, это Моника Слай, моя…

– Знаю, знаю: твоя незаменимая секретарша. Все мне уже добрые люди доложили. И чемодан с твоими вещами уже прибыл. Мисс Слай, добро пожаловать в Грейт-Фолс. У нас здесь рай для секретарш и их боссов – местный воздух буквально творит чудеса. Стоило Зануде Карлайлу приехать сюда с помощницей – готово, уже трое ребятишек. Пока, правда, два с четвертью, так вернее, но…

– ДЖОШ!

Краснолицый великан немедленно умолк и кротко уставился на посуровевшего Хью, успев, однако, подмигнуть Монике, а та неожиданно загрустила. А ведь и верно, довольно избитый сюжет – босс привозит на выходные свою секретаршу… Неужели Сью была права, и сказка кончится, не успев толком начаться?

Хью приосанился и царственно положил одну руку на контейнер с Джозефом, стоявший на тележке, а другой обнял Монику за талию.

– Джош, свои ковбойские шуточки прибереги для кого другого. Позволь представить – ты так и не дал мне этого сделать! – мою невесту Монику Слай. Моника – это Джош Белью, король строительного леса, игры в покер и оптовых продаж металлопроката, а также верный раб очаровательной наездницы из клана МакЛеодов, чье имя Ширли… Джош – это Моника, мать моих будущих детей и хозяйка моей судьбы. Из секретарш я ее уволил.

Моника ахнула.

– Когда это?!

– Когда ты спала. За неполное служебное соответствие. Всю жизнь мечтал сделать это с удовольствием и без чувства вины.

– А чему это я неполно соответствовала?

– А кто забыл предупредить босса об отлете? Ты проспала, не явилась на работу…

Джош заржал, Моника слегка вздрогнула, потом с подозрением посмотрела на Хью – и вдруг молча обняла его за шею. Джош отсмеялся и заключил:

– Что ж, вот ты и нашел себе преданную няньку, Маленький Змей. Открою тебе страшную тайну: у вас это фамильное. Твою родную прабабку старый Бэгшо с треском уволил из кладовщиц, после чего полдня орал у нее под окном «Салли, я люблю тебя!», пока она не согласилась выйти за него замуж. Две его следующие жены тщетно пытались устроиться на работу в «Бэгшо Индепендент» – в разное, естественно, время, а Алисон полгода врала, что едет к маникюрше, а сама сбегала на концерт – он не разрешил ей работать.

– Попрошу без оскорбительных намеков! У МЕНЯ жена будет только одна – Моника!

– Не сомневаюсь. Такие глазки… Так вот, твой дед женился на албанке, а у них в принципе не принято, чтобы жена при живом муже работала. Твой же отец – и мой друг детства – делал предложение твоей матери восемь раз, но она постоянно писала диссертацию. Тогда он был вынужден применить фамильный метод – наябедничал в ученый совет, что за нее все делают ее студенты.

– Я не знал…

– Он не стремился афишировать этот подвиг, как ты понимаешь. Маме отложили защиту на неопределенный срок, а за это время Даг приложил все усилия, чтобы прелесть науки несколько померкла в ее глазах… Давайте уже поедем, а? Ширли ждет, здесь душно и пахнет керосином…

С этими словами Джош Белью легко и ловко подхватил контейнер с тележки одной рукой, чемодан Моники – другой, стремительно погрузил все в багажник и галантно распахнул перед Моникой заднюю дверь «хаммера».

– Не обращайте внимания на мою болтовню, Шоколадные Глазки. Просто вы мне понравились, вот я и разливаюсь соловьем. Радуюсь за малыша, опять же. Когда мужчине тридцать, мало кто верит, что он до сих пор не может шагу ступить без поддержки и подсказки, а ведь это на самом деле не его вина, а его беда…

Моника неожиданно обиделась за Хью, сердито надувшегося рядом с ней на заднем сиденье.

– Между прочим, Хью вовсе не беспомощный! Он уже три года прекрасно руководит «Бэгшо Индепендент», и его уважают коллеги, а подчиненные…

– Ага, ага, боготворят. Не сомневаюсь в этом.

С этими словами Джош взгромоздился за руль и плавно тронул с места. В зеркальце заднего обзора Моника заметила его ехидный взгляд и нахмурилась. Джош опять захохотал.

– Да не бойтесь вы за него! Придет время – и он себя покажет. Не всем же от природы быть бойцовыми петушками, кто-то должен просто радовать глаз и топтать курочек… кукарекать, на худой конец.

Хью засопел и выпятил челюсть. Сейчас он особенно напоминал обиженного мальчишку, и Монику пронзила прямо-таки материнская жалость. Она молча взяла Хью за руку, и он благодарно стиснул ее пальчики в ответ.

Ну и что, подумала Моника Слай. Пусть он будет слабый и нерешительный, легкомысленный и несобранный. Зато он добрый. Он не любит увольнять людей, но любит аквариумы с яркими рыбками. И он смеется во сне – тихонько, как маленький ребенок.

А собранности и трудолюбия у нее хватит на двоих.


Ширли Белью Монике очень понравилась. Невысокая, худенькая, моложавая и доброжелательная, она сердечно поздоровалась с Моникой, а все еще дувшегося Хью расцеловала в обе щеки.

– Я так рада, что ты приехал, малыш! Знаешь, в какой-то момент день рождения для женщины перестает быть праздником, и тогда особенно важно видеть за столом только близких и любимых. Моника, я очень рада знакомству. Располагайтесь и будьте, как дома. Гости появятся только в пятницу, так что вы успеете выспаться и отдохнуть. У нас здесь тишина, никто вас не потревожит.

– Спасибо, миссис Белью…

– О нет, только не это. Просто Ширли. Миссис Белью тянет на все шестьдесят. Сегодня я уеду на пастбище, но вам и не до прогулок – после Чикаго. Завтра же я в полном вашем распоряжении. Покажу вам Лес, проедемся вдоль реки… Надеюсь, завтра берег подсохнет – у нас вчера была гроза. Отдыхайте.


Им отвели не комнату и не две комнаты, а целое крыло просторного и большого двухэтажного бревенчатого дома под красной черепицей. В этом крыле располагались две смежных просторных спальни, уютная гостиная в индейском стиле, своя ванная комната и даже гардеробная. В гардеробной Моника и Хью повеселились от души, так и этак развешивая свои скудные пожитки, а потом им надоело и они отправились принимать совместный душ.

Это мероприятие оказалось волнующим и возбуждающим, особенно, когда намыленный Хью пытался обнять намыленную Монику, а она хохотала и уворачивалась, стараясь при этом не сойти с места, но в какой-то момент потеряла равновесие, ахнула, схватилась за край ванны…

И замерла в соблазнительной, но излишне напряженной позе. Хью уже вознамерился ухватить ее за наиболее вызывающие части тела, но Моника уже выпрямилась и с ужасом посмотрела на будущего отца своих детей.

– Хью! Мы забыли про Джозефа! Он же сварится в багажнике! Или Джош отнесет его на кухню…

Все дальнейшее происходило настолько стремительно, что осталось навеки загадкой, как это они не разбились насмерть на гладком мраморном полу, залитом мыльной водой и пеной. Едва ополоснувшись, они натянули одежду прямо на голое тело – да, да, опять деловой костюм, вернее, то, что от него осталось – и ринулись вниз.

Джош сидел на открытой веранде, потягивал виски, курил сигару и внимательно рассматривал Джозефа. Джозеф блаженствовал в открытом контейнере, где уже поменяли воду, причем на этот раз она была воистину кристально чистой.

Влажные и перепуганные любовники замерли, с облегчением глядя на открывшуюся картину, а Джош, заметив их, поинтересовался:

– Я надеюсь, вы не планируете съесть этого красавца? Давно не встречал таких великолепных карпов. Они живут до двухсот лет, вы знали об этом?

– Н-нет… И разумеется, мы не собирались его есть! Мы хотим его выпустить в реку. Подальше от людей.

– Что ж, ради этого стоило тащить его в Монтану. Здесь почти нет рыболовов, а гризли предпочитают форель. Завтра и поедем.

Хью неожиданно покачал головой и произнес наигранно небрежно:

– Он и так достаточно настрадался. Мы с Моникой отправимся прямо сейчас. Ну… после обеда.

Джош недоуменно взглянул на него.

– Малыш, во-первых, обед у нас в восемь вечера. Сейчас я собирался предложить вам домашний ржаной хлеб, солонину и сидр. Во-вторых, Моника говорила о безлюдных местах – туда можно добраться только на лошади, и для этого нам нужна Ширли, а она уже умотала на дальние пастбища и вернется только утром. В-третьих, я не гожусь, потому что хлопнул вискаря и лошади меня к себе не подпустят…

Хью надменно выпятил губу.

– Дядюшка Джош, тебя никто и не зовет. Я отлично справлюсь с лошадью, Моника научится в два счета, а здешние места, слава богам, я помню с детства. Потом, знаешь ли, трудно заблудиться, двигаясь все время по одному и тому же берегу реки!

Джош прищурился.

– Ого! Шоколадка, не сочти за дерзость, но ты пробудила в нем мужчину. Что хочу, то и ворочу – так, малыш? Или красуешься перед девушкой?

Хью хмыкнул.

– Все, Джош. Твои чары на меня больше не действуют, у меня есть собственная фея. Подначивай меня хоть весь день – я и глазом не моргну. И на реку мы с Моникой отправимся вдвоем… потому что нам надо побыть вдвоем! И не завтра, а сейчас…

– И не с солониной, а с хреном…

– И не смешно вообще!

– Посмотри на девочку, она же устала.

– Я вовсе не устала, но, Хью, может, Джош прав насчет дальнего переезда…

Хью возмущенно посмотрел на предательницу.

– Говорю тебе, я тут вырос! Мы проедем по берегу миль десять, выпустим Джозефа на излучине Большой Воды, попрощаемся с ним и вернемся рысью. Как раз к восьми. А дядюшка Джош сготовит нам к этому времени обед.

Джош выглядел не на шутку обеспокоенным, и это Монике не очень нравилось, но еще меньше ей хотелось бросать Хью на произвол судьбы – и насмешек Джоша Белью. Поэтому она просто кивнула.

Джош раздраженно затушил сигару о каменные плиты патио и бросил:

– Кабы ты был один, я бы и не возражал, чтобы ты заблудился. Насмерть не заплутаешь – а ума наберешься. Но я не могу позволить тебе тащить городскую девочку на ночь глядя в глушь!

– Очень хорошо. Я не потащу.

– Слово?

– Слово.

Джош покачал головой и удалился в дом, а Хью немедленно схватил Монику за руку.

– Скорее! Он наверняка пошел ябедничать Ширли по телефону. Надо успеть взять лошадей!

– Но ведь ты ему сказал…

– А я тащу тебя? Нет! Ты же сама согласилась? И разве Джозеф не заслуживает этой спешки?

Моника могла бы сказать, что Хью поступает так вовсе не из-за Джозефа, а из-за собственного мальчишества, но это означало бы ссору и обиду, а этого ей совсем не хотелось. Да и что такое десять миль?

– А как мы привяжем к лошади контейнер?


Лошадка Монике досталась белая с серыми пятнышками, смирная и неторопливая, но поскольку Хью был явно лучшим наездником, то и контейнер привязывать не стали. Упрямец Бэгшо водрузил его на луку седла своего чалого жеребчика и решительно тронулся шагом прочь со двора. Моника – точнее, ее лошадка с Моникой на спине – потрусила следом.

Честно говоря, ситуация была довольно глупая, тем более, что Моника стала не на шутку опасаться гнева Джоша и его погони за ними, в результате чего самолюбие Хью могло пострадать самым непоправимым образом… Однако Хью отмел ее страхи небрежным взмахом руки и презрительным фырканьем.

– Не бойся! Джош говорил правду. Он приличный наездник, но лошади Ширли на дух не переносят, когда от него несет виски. Просто не подпускают его к себе.

– А если он кого-то пошлет?

– Кого? Все его ранчерос и ковбои на дальних пастбищах, куда отправилась Ширли. Сейчас кобылы жеребятся, в это время люди здесь никого не волнуют. Мы успеем вернуться к обеду, точно тебе говорю.


Сумерки уже одевали окружающий мир в сиреневую вуаль, когда Моника и Хью достигли излучины Большой Воды. К этому моменту Монике открылись две истины: во-первых, здесь очень красиво и спокойно, во-вторых – она совершенно не создана для езды верхом.

От монотонной тряски в седле девушку слегка подташнивало, в пустом желудке порхали тысячи бабочек, внутренняя сторона бедер, натертая швом джинсов, горела огнем. Поэтому при виде сверкнувшей за поворотом водной глади Моника едва не свалилась с лошади от радости.

Хью тоже устал, но старался не показывать вида. Тяжелый и неудобный контейнер не позволял ему ехать с правильной посадкой, и Хью вынужденно сгорбился, с трудом удерживая равновесие. К тому же он даже не мог помочь Монике слезть с лошади, и потому в течение нескольких секунд, показавшихся столетием, она весьма неграциозно сползала с седла бесформенным кулем, а потом еще и подвернула ногу.

Стараясь не наступать на нее, Моника приняла из рук Хью контейнер, отчего в спине что-то хрустнуло, дождалась, пока Хью спешится и заберет у нее Джозефа, и с облегчением повалилась на траву, которая оказалась мокрой и холодной. Впрочем, это уже было неважно. На самом деле только сейчас Моника осознала, как привязалась к большой серебристой рыбине.

Впервые в жизни она целых десять дней была нужна живому существу, впервые в жизни ее не оценивали, не осуждали и не осмеивали, впервые в жизни ей самой довелось принимать решения… И вероятно, именно благодаря этому она и смогла измениться. Измениться до такой степени, что в ее жизни появился Хью.

А ведь если бы не Джозеф, ничего этого не было бы, подумала Моника с каким-то мистическим восторгом. Рыбка Золотые Перышки… Старая, старая сказка со счастливым концом.

Она опустила руки в контейнер, и Джозеф в последний раз доверчиво ткнулся ей в ладони носом. Моника почувствовала, как закипают в глазах слезы.

Она бережно взяла карпа в руки, вынула из контейнера, еще секундочку вглядывалась в золотистые глаза, а потом присела и опустила его в прохладные воды заводи.

Джозеф некоторое время не шевелился, словно сканировал незнакомую местность и решал, стоит ли уплывать из знакомых рук навстречу неизвестности. Потом осторожно отплыл на фут… другой…

И серебряной молнией прочертил по дну заводи, стремительно уходя на глубину. Моника выпрямилась и торопливо выкрикнула:

– Ллеу ларр, тррохр ллаг лланг! Прощай, Хозяин Большой Воды! Я тебя не забуду!

И, словно в ответ на древнее приветствие, серебряная рыбина в прощальном прыжке взвилась над водой, чтобы на этот раз скрыться из вида окончательно. Круги разошлись по стремительно темнеющей глади воды, и Моника разрыдалась уже по-настоящему, уткнувшись в плечо Хью и совершенно не думая о том, что через пару минут у нее распухнет нос и превратятся в щелочки зареванные глаза…


Темнота упала неожиданно и резко, и тогда стало понятно, чем ЕЩЕ дикая природа отличается от города. Полным отсутствием дополнительных источников света.

Разумеется, для любого, пусть даже современного потомка Гайаваты и Чингачгука наступившая тьма таковой вовсе не являлась. Небо было все еще темно-фиолетовым, не черным, и кое-где светили редкие звезды, отражавшиеся к тому же в спокойной воде, как в гигантском зеркале. На западе, за темной и неровной линией леса небо вообще еще догорало последними лучами заката. Однако для городских жителей – Хью Бэгшо и Моники Слай – вокруг было темно, хоть глаз коли.

И крайне, крайне неуютно.

Более умело управляя своим конем, Хью заставил его поравняться с кобылкой Моники и взял девушку за руку. Она с благодарностью вцепилась в его ладонь и почему-то прерывистым шепотом поинтересовалась:

– Мы ведь правильно едем?

– А, ну да. Разумеется. Кроме того, лошади в любом случае знают дорогу. Да и река, я же говорил…

– Хью!

– Что?

– Я потому и спросила… когда мы ехали сюда, река была слева?

– Ну… да.

– Значит, на обратном пути она должна оказаться справа?

– Д-да…

– Но она снова слева, Хью! Слышишь? Видишь отражение звезд?

В этот момент над ними пронесся порыв ветра, как-то особенно неприятно взвывший в ветвях деревьев, и Моника вскрикнула. Одновременно оступилась белая кобылка, заскользила по невидимой мокрой глине, и Хью судорожно ухватил ее за поводья, но при этом уронил пустой контейнер. Грохот пластмассы испугал чалого, тот коротко и дико всхрапнул, присел – и поднялся на дыбы.

Хью неплохо ездил шагом, посредственно – рысью, всего один раз в жизни – неудачно – пробовал галоп. Однако даже опытные наездники не всегда способны справиться с лошадью, встающей на дыбы, что уж говорить о Хью.

В результате он очутился на земле, слегка оглушенный падением с приличной высоты, белая кобылка отчаянно забила копытами, вырываясь из глиняного плена на тропу, и вдобавок ко всему этому раздался отчаянный, сразу оборвавшийся крик Моники.


Хью было очень страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Он полз в темноте и звал Монику, даже не понимая, в какой стороне искать.

Испуганные лошади давно скрылись во тьме, а ветер завывал в кронах деревьев уже без всякого перерыва, шелестел ветвями, тревожно шуршал осокой, налетал и отскакивал, как цепной кобель на незнакомого человека…

А потом Хью неожиданно нащупал в темноте руку Моники и заорал от ужаса, потому что это была очень холодная и очень неподвижная рука… И тут хлынул ливень.


Джош Белью истратил весь запас ругательств в адрес Змееныша Бэгшо, пометался в бешенстве по патио и с горя выпил еще виски. Потом сурово приказал себе заткнуться и не нагонять панику. Потом посмотрел на безмятежное с виду небо – и кинулся в дом звонить Ширли.

Его жена была спокойна и деловита, а вот с телефонной линией творился какой-то кошмар. В трубке трещало и щелкало на все лады, и Джош не выдержал:

– Ширли, постучи по проклятому аппарату, или я сейчас оглохну!

– Джош, аппарат ни при чем… У нас здесь сильнейший шквал… Буквально несколько минут, но даже после этого в палатке полно воды… Посмотри, на ком они уехали… Если старые и спокойные лошади, то они успеют отойти от реки…

– Я перезвоню, Ширли!

Джош влетел в конюшню, пыхтя, как паровоз. В денниках немедленно поднялся шум. Негодующе раздувались бархатные ноздри, подергивались замшевые губы, в кротких черных глазах зеленым огоньком загоралось безумие ярости… Лошади и без того нервничали, чуя грозу, а присутствие запаха алкоголя вообще выбивало их из колеи.

Джош с неожиданным для его комплекции проворством увернулся прямо из-под вздыбившихся громадных копыт любимца Ширли – строптивого вороного жеребца по кличке Слалом. Быстро обежал глазами денники. Сердце неожиданно глухо бухнуло.

«Если старые и спокойные лошади, то они успеют отойти от реки…».

Змееныш, придурок, взял чалого трехлетка, лишь на прошлой неделе поставленного под седло, и белую тихушницу Бастинду, прозванную так отнюдь не за способность таять от воды…


Хью выволок Монику на траву, подальше от бурлящей реки. Вокруг бушевал ад. Деревья больше не шумели – они стонали и трещали под ударами шквального ветра. Дождь превратился в колючую водяную пыль, жалившую лицо и руки. Однако Хью не обращал на это никакого внимания. Гораздо хуже и страшнее было другое – Моника так и не приходила в себя.

Постанывая от ужаса, Хью склонился над девушкой, прижался ухом к ее груди… Далеко-далеко маленький отважный барабанщик отмерял секунды, минуты и годы, положенные Монике Слай для того, чтобы родить Хью Бэгшо двух дочек и двух сыновей. Хью зарычал от ненависти и презрения к самому себе. Самовлюбленный осел, придурок, мудак – что же он натворил!

Он разжал ее холодные твердые губы и начал вдувать воздух в легкие. Когда перед глазами завертелись огненные круги, Моника судорожно вздохнула и закашлялась, давясь сухими рвотными спазмами. Хью едва не заплакал от облегчения.

А потом она слабо охнула и обхватила его за шею, и тогда Хью, шипя от боли в ушибленном копчике, поднялся на ноги и вскинул свою женщину на плечо.

Изнеженные и жеманные Эстетические Соображения, которыми он привык руководствоваться в прошлой жизни, заткнулись и смиренно пошли к черту. На первый план выдвигался могучий и волосатый самец – Инстинкт Самосохранения.

Бастинда и Чалый ворвались во двор конюшни одновременно с порывами ветра, и Джош, уже в голос кроя Хью Бэгшо, метеорологов, собственную беспечность и дурость лошадей, не признающих за ним право выпить пять капель виски, снова стал звонить Ширли.

Те, кого можно было собрать, пришли на ранчо к полуночи. Ветер уже стих, дождь прекратился, и яркая луна заливала серебром все вокруг. Поисковые группы растянулись в цепочку и пошли по предполагаемому маршруту Хью и Моники. Сам Джош на всякий случай перебрался на другой берег реки, порядком разлившейся после урагана…

Загрузка...