Глава одиннадцатая

Имени того, кто звонит, Грейс не разобрала и попросила его повторить. Наконец она поняла — «Баттервик». Ей было бы гораздо приятней, если бы перед этим шло слово «лорд», но она любила поболтать по телефону, тем более — вместо беседы с мужем, особенно когда он практически спит.

— Я вас слушаю, мистер Баттервик.

— Это миссис Лльюэлин?

— Да.

— Ап-чхи!

— Что?

— Я чихнул.

— А, простите.

— Прямо напасть какая-то.

День для мистера Баттервика начался плохо. Вчера вечером у него просто щекотало в горле, а сегодня дошло до того, что он не решился ехать на работу. Без работы он тосковал. Как все, кто занимается импортом и экспортом, он считал потерянным тот день, когда ничего не импортировал и не экспортировал. Человек его специальности, чье сердце — в конторе, чувствует себя дома, да еще простуженный, как Шильонский узник. Ему было бы легче, если бы дома была и Гертруда, но она ушла на собрание своего хоккейного клуба, и без нее Баттервику было совершенно нечем заняться. Музыкант поиграл бы на пианино, или электрогитаре, или гобое, или на кимвалах или еще на чем-нибудь, но его не учили музыке. Он бы мог почитать хорошую книжку, но их теперь не пишут. Только и оставалось, что бить баклуши, что настоятельно советовал покойный граф Толстой вместо курения. И тут он вспомнил о письме этого Монтроза Бодкина его дочери Гертруде.

Она принесла Алка-Зельцер, когда он только пробежал его, но в памяти задержалось то, что миссис Лльюэлин правит у себя в доме, а следовательно, он сделал ошибку, когда стал порочить Бодкина перед ее мужем. Долгая деловая жизнь научила его выбирать того партнера, (в данном случае — партнершу), который главнее.

Он подошел к столу Гертруды. Да, в одном из ящичков лежало письмо. Он взял его и удостоверился, что его предположения совершенно верны. Когда он дошел до замечаний о нем самом, он невольно вздрогнул, но продолжал читать и нашел то, чего искал.

Монти лишь намекал, какое положение занимает в доме миссис Лльюэлин, но строки на то и строки, чтобы читать между ними. «Мамаша Лльюэлин еще та штучка», «Общий счет в банке, и он не может выписать и чека без ее согласия», «…она бы никогда не позволила». Так не пишут о хозяине собственного дома, который пасет всех жезлом железным. Читателю ясно: когда воля его столкнется с волей супруги, он подожмет лапки и скажет: «Хорошо, дорогая».

Особенно заворожил Баттервика пассаж поближе к концу: «Она ужасно любит аристократию и думает, что я в родстве с половиной знатных семейств Англии».

Ну, все! Это безоговорочно доказывало, что Монти взялся за старое. Как и в первый раз, эта змея в человеческом облике пробралась к Лльюэлинам, как выразилась бы та же змея, дуриком. Именно из-за таких вещей приличные люди думают о том, до чего же докатились нынешние змеи.

«Половина знатных семейств»? Если бы мистер Баттервик был склонен к разговорным выражениям, он бы насмешливо бросил: «Еще чего!». Он знал все о семье Монти. Его отец был адвокат с небольшой провинциальной практикой, а тетя, которая оставила ему деньги, получила их, выйдя замуж за одного питсбургского миллионера, который, заехав как-то в Лондон, увидел ее среди танцовщиц в театре Адельфи. Добавьте к этому ее братца Ланселота, который загремел в кутузку за махинации как раз в том году, когда Джинджер обскакал Цесаревича, и список его родственников будет полным.

Еще недавно мы видели, как мистер Баттервик жалеет, что ему нечего делать. Сейчас ему просто шло в руки очень хорошее дельце. Все мы любим изгонять змей, а уж изгнать такую змею как Монти — истинное наслаждение. Через десять минут (пришлось подышать целебным бальзамом) он набирал номер Грейс. Мистер Баттервик любил говорить по телефону четко и ясно.

— Насколько мне известно, у вас работает некий Бодкин.

— Да, есть такой.

— Боюсь, я должен вас предупредить… Апчхи!

Грейс чуть не выпустила из рук трубку. Зловещее слово «предупредить» пришло слишком скоро после разговора с Мэвис и тронуло больной нерв. На мгновенье она подумала, уж не полиция ли это. Такие весомые слова могли проистекать только из Скотланд-Ярда.

— Что вы сказали? — дрожащим голосом спросила она.

— Я собирался сказать, что этому Бодкину доверять нельзя.

Грейс стало еще хуже.

— Кто вы?

— Друг.

— Чей? Его?

— Нет, ваш.

— Вы из полиции?

— Что вы!

— О, — облегченно сказала Грейс.

— Я хочу вам помочь.

— Спасибо.

— Меня зовут Баттервик.

Среди добродетелей Грейс терпения не было.

— Знаю, — сказала она, еле удержавшись от того, чтоб добавить «вашу поганую фамилию». — Никак не пойму, причем тут вы. Вы знаете Бодкина?

— Он помолвлен с моей дочерью Гертрудой. Я против.

— Да? О чем же вы хотите меня предупредить?

— Я случайно узнал… Мне сказали… Короче говоря, я обнаружил, что он выдает себя за родственника аристократов. Это не совсем так.

Из телефона раздалось то, что называют криком души:

— Не совсем так?!

— Вот именно.

— Моя секретарша мисс Миллер сказала мне, что у него титулованные дядюшки и братья по всей Англии.

— Она ошибается, без сомнения — по его вине. Его отец адвокат, тетя — танцовщица, а дядя Ланселот сидел в тюрьме за махинации. Других родственников нет.

Звук, который издала Грейс, могли услышать в Западном Далидже.

— Ах он… — последние два слова пропали даром, так как она бросила трубку.

Мистер Баттервик вернулся к своему бальзаму в хорошем расположении духа. Он был уверен, что теперь Монти Бодкин не сможет удержаться на работе необходимые двенадцать месяцев. Миссис Лльюэлин этого не сказала, но сам дух их беседы убедил его, что молодой мошенник скоро окажется не у дел. Наверное, в этот самый момент его уже выбрасывают на улицу. Ему показалось, что Грейс не любит, когда ее обманывают, и быстро воплотит это чувство в действие. Если бы Гертруда, которая возвратилась домой через несколько минут, не была так занята своими мыслями, она бы очень обрадовалась, что отцу настолько лучше.

Было видно, что мысли эти невеселые. Ее глаза пылали, грудь тяжело вздымалась, а душа, по всей вероятности, металась, как коктейль в электрическом миксере. Словом, выглядела она так, как будто ее несправедливо наказали за нарушение правил в самом решающем матче.

— Отец, — сказала она, слишком расстроенная, чтобы употребить обычное «пап». — Я не выйду замуж за Монти. Я выйду за Уилфреда Чизхолма.

Нелегко поднять благодарный взор, когда вдыхаешь бальзам, но Баттервик это сделал.

— Дорогая моя! Какие новости! Я счастлив, да, счастлив! Почему ты так решила?

— Я узнала, что Монти мне не верен.

— Я давно это подозревал.

— Он ходит с девушками по мерзким ночным клубам.

— Меня это не удивляет.

— По дороге домой я встретила Уилфреда, у него был синяк под глазом. Я спросила, в чем дело, и он рассказал, что получил увечье во время рейда по ночным клубам. Он пытался арестовать одного субъекта, с которым учился в школе, некоего Монти Бодкина…

— Вот это да!

— …которого он застал с девицей во дворе за кухней.

— Ну и ну!

—Он уже его арестовал…

— А Бодкин его стукнул?

— Нет, девица высыпала ему на голову мусорный бак, в котором было много пустых бутылок, и одна из них угодила ему прямо в глаз. Потом Бодкин с девицей перебрались через стену и убежали, а сержант очень сильно отругал Уилфреда за то, что тот их упустил. Бедный Уилфред был расстроен, но почти утешился, когда я сказала, что выйду за него замуж. У тебя случайно нет телеграфного бланка?

— Сейчас посмотрю в столе. Хочешь послать телеграмму Бодкину?

— Вот именно, — сказала Гертруда и зубы ее щелкнули так, словно где-то поблизости испанские танцоры разом ударили в свои кастаньеты.

2

Знатоки кинематографа могут припомнить фильм, который шел на экранах много лет назад. Правда, снял его не Лльюэлин. Герой (Морис Шевалье) выдает себя за именитого аристократа, а потом оказывается, что он — приказчик, который торгует мужской одеждой. Слуги в замке поют по этому поводу такую песенку:

Вот это да! Месье Морис Не граф, не герцог, не маркиз, Он человек совсем простой, Не то делец, не то портной.

Какая горькая ирония, думала Грейс. Когда-то она смеялась, а теперь, когда оказалась в роли обманутой хозяйки, не видит здесь ничего смешного. На самом деле, она в худшем положении, чем герцогиня, или кто там был в в этом фильме; ведь той попался портной или приказчик, а не бандит с большой дороги.

Повесив трубку и вернувшись в кабинет, где мистер Лльюэлин, наконец, обретя покой досыпал свое, она была накалена до крайнего предела. Одного сообщения о вероломстве Монти хватило бы, чтобы разбудить в ней беса, но ее особенно разозлило, что теперь Мэвис, как всегда, скажет: «Я же тебе говорила!». На свете есть девушки, — их мало, но все-таки, если хорошенько поискать, найти их можно, — которые дадут совет, не получат нужного отклика, потом окажутся правыми, и все же не скажут: «Я же тебе говорила!». Мэвис была не из их числа.

Успокаивающий голос нашептывал Грейс, что беды еще не случилось. Жемчуг в безопасности, под надзором Лльюэлина, но факт остался фактом: хотя Мэвис ее предупреждала, она позволила этой змее Бодкину торчать в Меллингем-холле, и теперь дочь не упустит возможности ей это припомнить.

Тем самым, когда она вошла в кабинет, настроение у нее было не совсем безоблачным. Собственно, вошла она как фурия и так хлопнула дверью, что Лльюэлин мигом вернулся из страны грез. Ему снилось, что он — разведчик, которого должны расстрелять на рассвете, и звук, произведенный дверью, в точности совпал с роковым залпом.

Моргнув раз пятнадцать, он, конечно, поначалу рассердился. «Хорошенькое дело! — думал он. — Человеку не дают ни минуты покоя». Конечно, он этого не сказал, поскольку с первого взгляда на Грейс понял, что по всему побережью объявлено: «Близится шторм», и всякий, кто осмелится заговорить с ней, может винить только себя.

— Где мистер Бодкин? — спросила Грейс.

Обрадованный, что она выбрала такую безобидную тему, Лльюэлин ответил:

— Только что был здесь.

Простой ответ, казалось бы — совсем не обидный, но Грейс лязгнула зубами.

— Я не спрашиваю, где он был. Я спрашиваю, где он сейчас.

— Чего не знаю, того не знаю. Наверное, уже выехал.

— Выехал?

— На машине.

— На машине?

— В Брайтон.

— В Брайтон?

Тут Лльюэлин мог бы спросить у Грейс, как он в свое время спросил у Монти, человек она или эхо, но он благоразумно решил этого не делать, и Грейс продолжала.

— Значит, он поехал в Брайтон?

Сказала она это тем многозначительным тоном, который многим не нравился в Беверли Хиллз.

— Я наняла мистера Бодкина к тебе секретарем. Мы не договаривались, что он в рабочее время сможет развлекаться на курорте, когда ему заблагорассудится.

— Он туда поехал не развлекаться…

— Конечно, морской воздух его освежит, но я ему плачу не за это. Брайтон! Нет, вы подумайте! Он хоть удосужился спросить у тебя разрешения?

Мистер Лльюэлин заметил, что Грейс ошибается, а это естественно и даже забавно. Он позволил себе усмехнуться; и она попросила его не хихикать, как полоумная гиена. Это тоже показалось ему довольно смешным.

— Да, я ему разрешил. Точнее, я его сам туда послал.

— Зачем?

— Ради тебя. Чтобы оказать тебе услугу. Ты хотела положить свой жемчуг в банк. У Адэра заболел живот, и я послал Бодкина.

За время их совместной жизни Грейс несколько раз, беседуя с мужем, испытывала смешанные чувства, но редко они достигали такого уровня как в этот раз. Если бы мистер Лльюэлин не закрыл глаза, чтоб хоть секунду передохнуть, он бы просто испугался.

Что-то странное произошло с ее голосовыми связками. Она глотнула раза два, и когда ей удалось заговорить, это был почти шепот.

— Ты — отдал — Бодкину — мой — жемчуг?!

— Конечно, — тут Лльюэлину пришло в голову, что неплохо бы подготовить Грейс к приезду обокраденного Монти. — Надеюсь, с ним ничего не случится.

— Случится?!

— Понимаешь, я немного беспокоюсь, — сказал Лльюэлин так, что ему самому понравилось. Именно, именно — легкое беспокойство. — Теперь на сельской дороге очень легко встретить разбойников. Не хочу тебя пугать, но все может быть. Вдруг Бодкин по пути в банк их встретит? Надо было подумать об этом, когда ты хотела отправить Адэра. Такие ценные вещи нельзя доверять одному человеку. Тут нужны крепкие парни с карабинами, как в федеральных почтовых экспрессах. Одиночку очень легко ограбить. Предположим, хорошенькая девушка стоит на обочине рядом с машиной. Она машет рукой, может быть — плачет: «Ах, не поможете ли вы завести машину? У меня ничего не получается…» Он, конечно, согласен. «Вероятно, неполадки с дифференциалом», — говорит он и выходит из машины. Тут из кустов вылетает целая банда. Р-раз — и они скрылись вместе с жемчугом. Я не хочу сказать, что именно это произойдет с Бодкином, может, и обойдется, но все-таки, на всякий случай…

Прошло немало времени перед тем, как Грейс смогла ответить на самую длинную из речей, обращенных к ней мужем. Ее отчаяние достигло той точки, когда клокочущая ярость ненадолго уступает место ледяному спокойствию. Возьмем ураган — он всегда утихает у мыса Гаттерас, чтобы лучше приняться за дело. Когда она заговорила, стало ясно, что и речи нет о том угасающем недоверии, о котором так часто пишут театральные критики.

— Не говори ерунды, — резко сказала она, давая понять в этих трех словах, что ее недоверие где было, там и осталось. — Если Бодкин что-нибудь такое расскажет, я вызову полицию и предупрежу, чтобы они не забыли взять с собой наручники. Если они будут немножко грубы с этим гадом, я не очень расстроюсь. Знаешь, кретин, кому ты отдал жемчуг? Жулику, прощелыге, бандиту, наводчику! А если ты спросишь, что я собираюсь делать, я отвечу — пойти к себе и принять три таблетки аспирина.

3

Долли сидела на простенькой скамейке у лужайки недалеко от гаража и пребывала в мрачной задумчивости. Ее приободрила моральная победа, которую она одержала над Шимпом, но ненадолго. Она с детства привыкла смотреть фактам в глаза, а сейчас факты были такие, что смотреть им в глаза не очень приятно. Получалось, что ее перепалка с Шимпом — не конец, а только начало. Сейчас ее мучил вопрос, который мучил многих: «Что теперь делать?».

Она бы быстро нашла ответ, если бы ее разум был полон планов и схем, ожидающих воплощения, но позорный провал прошлой ночи исчерпал, пусть на время, творческие способности. Как она говорила самой себе, у нее было не больше идей, чем у кролика, а каждый, кто изучал этих животных, знает, что им неведомо вдохновение. И кто поручится, что оппозиция не плетет свои темные планы? Она не любила Шимпа, он ей никогда не нравился, но ум его уважала.

Так она сидела и грустила, а когда дошла до самого дна, к ней приблизился Монти, беспечно размахивая футляром. Недьзя сказать, что он пел «тра-ля-ля», но вид у него был такой, что он мог запеть в любой момент. Монти еще пребывал под впечатлением беседы с Лльюэлином.

Вид футляра подействовал на Долли не хуже двойной дозы стимулятора, снабженного и железом, и витаминами В и Е. Она видела эту самую штуку в спальне у Грейс, и даже менее сообразительная особа без труда догадалась бы, что это. Шерингема Адэра послали в банк, а когда, на его беду, ему стало плохо, то же самое дело поручили Монти. Все это она ясно видела, мало того — она мигом сообразила, как это использовать.

Она приветствовала Монти с необычайным пылом, который его немного озадачил, так как их отношения до последнего времени носили скорее формальный характер. Ему конечно льстило, что Долли так ему рада, но он не понял, чем вызвано ее необычное радушие. Мысль о том, что она ведет себя так с каждым, когда рядом нет мужа, он отверг, как недостойную. Нет, видимо, дело в том, что он, Монти, особенно хорош сегодня.

— Здрасьте, мистер Бодкин! — прощебетала Долли. — Что за погода!

— Здравствуйте, миссис Моллой. Погода хорошая.

— А солнце?!

— Да, солнце я заметил.

— Вы куда-нибудь собираетесь?

— Собственно говоря, да.

— Я так и думала. Мне показалось, вы идете в гараж.

— Я еду в Брайтон.

— Нет, правда?

— Мне надо кое-что отвезти.

— Меня не подвезете? Мне надо в парикмахерскую.

На мгновение Монти заколебался. Он не рассчитывал брать пассажиров и не знал, как их общество может повлиять на самое дело. Но, подумав, он решил, что это даже хорошо. Пока она будет в парикмахерской, он пойдет на пирс и случайно обронит жемчуг в глубокое синее море. Это даже лучше чем ручей или омут, о которых говорил Лльюэлин.

— Ну конечно! — сказал он. — Только мне надо выезжать. Вы готовы?

— Сейчас сумочку захвачу. Это секунда. Подождете?

— Да, да.

Когда Долли вернулась, в руках у нее была сумочка, а в сумочке — кольт тридцать восьмого калибра, вещь совершенно необходимая для того, что она задумала.

Монти озадаченно созерцал внутренности «кадиллака». Что бы он там ни видел, это ему не нравилось.

— Вот что, — сказал он, — не хочу вас огорчать, но в этой машине что-то сломалось. Она не заводится.

— Утром все было в порядке.

— Вы сегодня на ней ездили?

— Отвезла мужа на станцию.

— Что ж, теперь вы никого не сможете никуда отвезти. Она даже не тарахтит! Я неплохо вожу, но тут — я пас. Не разбираюсь в моторах.

— Я тоже.

— Когда что-то ломается, я просто сажусь и вызываю дядьку из гаража.

— Точно как я!

— Он мне говорит, что случилось, чинит, и я спокойно еду дальше, не имея ни малейшего представления, какого черта этой штуковине понадобилось. Надеюсь, вас не шокирует слово «черт».

— Нет-нет, я его слышала.

— Вот эта машина впала в какой-то транс.

— Может, каталепсия?

— Если это так называется. Видно, придется ехать в микроавтобусе. Вы поедете?

— Ну конечно! Чем он плох?

Монти очень понравилось, что она так легко все приняла, другая бы раскапризничалась. Он совсем умилился, и понял, что поездка будет приятная; и впрямь, что может быть лучше, чет компания умной и жизнерадостной женщины? Словом, он предвосхищал беседу, которая так и льется, так и сверкает, словно имбирное пиво.

Какое-то время она и лилась.

— Вы давно знаете Лльюэлинов? — спросил он.

— Примерно месяц. Мы познакомились в Каннах.

— Вы были в Каннах? Вот это место!

— Да уж, первый класс!

— Море, горы!

— И не говорите.

— А вы играли в казино?

— Немного. Мы там были по делу. Мой муж занимается нефтью, он налаживал контакты. Виделся с людьми, заключал сделки.

— Я всегда думал, как это заключают сделку?

— Да очень просто. Машут руками, и говорят без умолку.

— Здорово! Особенно, если знаешь, что сказать.

— Да, это знать надо.

— В бизнесе, — задумчиво произнес Монти, — я совершенно не разбираюсь. Один мой знакомый неплохо зарабатывает на экспорте и импорте, но что он делает, в толк не возьму. Наверное, отправляет полдюжины роялей в Западную Африку, а из Западной Африки ему присылают обезьян, павлинов и слоновую кость. Может так быть?

— Вполне. Я сама в делах не разбираюсь.

— Потом отправляет обезьян на Гавайи, а ему оттуда присылают целый вагон камертонов.

— Наверное, этот тип на Гавайях сидел и не знал, что ему делать с камертонами, и мечтал о павлине или обезьянке.

— Очень может быть.

— Это называется торговлей.

— Да, я слышал.

Все это время они ехали по пустынным дорогам, но Долли понимала, что скоро начнутся населенные районы, менее подходящие для ее замысла. Разговор был так интересен, спутники так хорошо поладили, что ей было просто больно вынимать кольт и требовать этот жемчуг. В утешение она говорила себе, что чем позже она заберет ожерелье, тем дольше он будет добираться до Меллингем-холла, поэтому неделикатно его задерживать. Если уж надо что-то делать, то не откладывай, и не тяни, как сказал бы, Шекспир, а начинай с поспешностью.

Она потянулась за сумочкой и извлекла оттуда кольт.

— Вы не остановитесь на минутку, мистер Бодкин? — спросила она.

Монти не совсем ее понял.

— А зачем? Вам хочется нарвать полевых цветов?

— Не столько нарвать цветов, — ответила Долли, — сколько взять у вас этот жемчуг.

Пока она говорила, Монти заметил, что своей прекрасной ручкой она приближает к его ребрам какое-то мерзкое оружие, и подпрыгнул, насколько можно подпрыгнуть, если сидишь. Он вспомнил Мэвис, и печально подумал, неужели каждая представительница слабого пола будет действовать в такой беспокойной манере. «Что это? — спрашивал он себя. — Все женщины, как поется в песенке, кровожадны и страшны, или ему просто не везет?» Миссис Моллой, наверное, получше этой Мэвис, она, по крайней мере, не собирается запереть его в тесный и душный чулан, но вообще-то разницы мало. Ему уже не казалось, что с такой спутницей приятно ехать по сельской местности. Если мы скажем, что он глядел на нее критически, мы не преувеличим.

А вот она явно смущалась и хотела то ли объясниться, то ли извиниться.

— Вы, наверное, удивляетесь, — сказала она. — Честное слово, я бы не стала все это делать без крайней необходимости. Вы — хороший парень, очень хороший, но дело есть дело. Все как с этой торговлей. Вы мне жемчуг, а я вам

— прекрасную пешую прогулку, которая принесет пользу и даже удовольствие.

Монти был озадачен, но теперь все понял.

— Господи! — выдохнул он. — Да вы же воровка!

— Надо чем-нибудь заниматься.

— Как стыдно! Такая милая женщина — и тыкает револьвером приличным людям в ребра.

— Я вас понимаю, даже согласна, что в лучшем обществе это не принято, но поймите, миленький, мы просто теряем время! Оставь меня, хочу побыть одна, как сказал один дядя. Короче, выходите из машины.

— Вместе с тобой! — сказал Шимп, появляясь сзади, как черт из табакерки. — И поживее, я спешу. Да, Долли, брось свой бульдог и оставь футляр на месте. Я не хочу неприятных случайностей.

Никто не убеждает лучше, чем человек с револьвером. Величайший оратор мог бы говорить несколько часов, и все зря, а Шимп убедил Монти и Долли в кратчайший срок. Молча смотрели они, как удалялась машина. Только когда она совсем скрылась, Долли заговорила.

Слово, которое она произнесла было таким ярким и емким, что соломенные волосы зашевелились. Монти слыхивал всякие ругательства, например — был в клубе «Трутни», когда кто-то прищемил палец Дарси Чизрайту, но вот этого выражения не знал, и оно подействовало на него, вероятно — своей новизной.

Долли вроде бы чувствовала, что позволила себе лишнее.

— Прошу прощения, — сказала она. — Вырвалось.

— Ничего, ничего…

— Если бы вы знали, как я себя чувствую!

— Да уж, могу себе представить.

— Прямо хоть кричи!

— Кричите, если хочется.

— Вы действительно хороший парень, — отозвалась Долли. — Наверное, злитесь на меня?

— Ни капельки! — ответил Монти. — И знаете, почему? Умеете хранить секреты?

— Не очень.

— Ну, этот постарайтесь сохранить. Жемчуг — фальшивый.

— Что?!

— Подделка. Могу произнести по буквам. Питер, Оскар, Дэвид, Дэвид, и так далее. Их выращивают в Японии.

— Вы шутите.

— О, нет!

— То есть, он ничего не стоит?

— Не больше бумаги, на которой написана цена.

— Поверить не могу!

— Конечно, не можете. Но поверите, когда услышите все.

Чтобы услышать все, у Долли ушло достаточно времени, так что к концу рассказа они уже подходили к Меллингему. Вероятно, о ней много говорит то, что прежде всего она восхитилась мистером Лльюэлином, которому достало ума придумать такой способ, чтобы разрешить свои финансовые трудности.

— А ведь и не подумаешь, что у него есть мозги.

— Что вы, он очень умный. Я самого высокого мнения об его мыслительных способностях. Во время полицейской облавы он просто незаменим. Да, мозги у него — будь здоров.

— Если миссис Лльюэлин узнает про эти фокусы, она его размажет по ковру в гостиной.

— А как она догадается? Джентльмен, только что покинувший нас, забрал все доказательства. Кстати, а кто он такой? Мне показалось, вы его знаете, да я и сам его где-то видел.

— Это Твист. Считает себя сыщиком. Миссис Лльюэлин, наверное, поручила ему сторожить жемчуг, а для виду — наняла лакеем к мужу.

— Ой, Господи! Значит, он вернет ей ожерелье?

— Не смешите меня. Все, на что Шимп накладывает лапу, выходит из обращения. Кстати о смехе, сейчас я посмеюсь. Когда я представлю, как Шимп пытается получить за нитку со стекляшками пятьдесят тысяч, а она не стоит и десяти долларов, я просто лопну от хохота. Ну что ж, здесь мы расстанемся, братец Бодкин, — сказала Долли, когда они подошли к главной улочке Меллингема. — Мне еще надо зайти на почту, отправить телеграмму Мыльному, а вы, наверное, захотите поболтать с хозяйкой.

Загрузка...