Часть первая Сильные

Глава первая

Знакомство Грир Кадецки с Фейт Фрэнк состоялось в октябре 2006 года в Райланд-Колледже, куда Фейт приехала читать публичную лекцию, посвященную памяти Эдмунда и Вильгельмины Райланд; и хотя в тот вечер в церковь колледжа набилась куча студентов, причем многие постоянно отпускали в полный голос замечания, но – удивительное дело, и при этом чистая правда – из всех присутствовавших Фейт и проявила интерес именно к Грир. Грир училась тогда на первом курсе в этом скромном заведении на юге штата Коннектикут и страдала избирательной, но тяжелой застенчивостью. На вопросы отвечала легко, а вот личное мнение высказывала редко. «Что совершенно необъяснимо, потому что личные мнения из меня так и прут. Я просто кладезь личных мнений», – заметила она в разговоре по Скайпу с Кори: с тех пор, как студенческая жизнь их разлучила, они беседовали каждый вечер. Грир всегда была прилежной ученицей и заядлым книгочеем, но почему-то стеснялась высказываться так же буйно и несдержанно, как остальные. В предыдущей жизни это не мешало, в нынешней – еще как.

Что же такое подметила и оценила в ней Фейт Фрэнк? Возможно, думала Грир, скрытую дерзость, на которую ненавязчиво намекала ослепительно-синяя прядь сбоку на голове, среди обычных волос цвета коричневых мебельных панелей. С другой стороны, у кучи студенток были в волосах прядки вырвиглазных оттенков мягкого мороженого, какое продают на сельских ярмарках. Может быть, Фейт – она в свои шестьдесят три года пользовалась немалым влиянием и даже, можно сказать, славой и десятки лет ездила по стране с зажигательными лекциями о доле женщин – просто пожалела восемнадцатилетнюю Грир, которая в тот вечер краснела и запиналась. А может быть, в обществе молодежи – людей, которым еще не уютно в этом мире – Фейт автоматически начинала проявлять чуткость и душевную щедрость.

Грир понятия не имела, чем смогла вызвать интерес Фейт. Зато в итоге четко осознала, что встреча с Фейт Фрэнк стала захватывающим дух началом. До несуразного конца еще было очень далеко.


К моменту приезда Фейт она уже проучилась в колледже без малого два месяца. Большую часть этого времени, посвященного изматывающей притирке к новым жизненным обстоятельствам, она провела, лелея и пестуя собственное несчастье. Вечером первой же ее пятницы в Райланде коридоры общежития заполнил нормальный для такого места гул зарождающейся студенческой жизни – как будто в недрах здания включили генератор. Первокурсники, которым предстояло закончить учебу в 2010 году, вступили в студенчество в эпоху предполагаемого женского равенства, в период, когда девушки-футболистки становились звездами, а презервативы без стеснения засовывали в сумку, в кармашек на молнии – твердый кружок впечатывался в упаковку, оставляя на ней след: так переводят на лист плотно прижатой бумаги узор с надгробия. Весь третий этаж общаги Вули-Холл собирался на гулянки, а Грир, которая никуда не собиралась – разве что посидеть дома и прочитать Кафку к литературному коллоквиуму – лишь наблюдала. Она наблюдала за девушками, которые, нагнув головы и растопырив локти, вставляли в уши сережки, за парнями, которые прыскали на себя одеколон «Стадион» – по запаху смесь сосновой смолы и чего-то копченого. Потом эта перевозбужденная толпа отхлынула из общежития и распределилась по кампусу, разбрелась по разным мутным вечеринкам, на которых одинаково дребезжали одни и те же басы.

Вули, одно из самых старых зданий колледжа, был дряхлым и обшарпанным, а стены комнаты Грир были выкрашены – так она описала их Кори в день приезда – в тягостный цвет слухового аппарата. После всеобщего исхода в общежитии остались одни только потерянные и неприкаянные души. Например, паренек из Ирана, на вид очень грустный, ресницы у него слиплись мокрыми стрелочками. Он сидел на стуле в углу зала на первом этаже и скорбно таращился в стоявший на его коленях ноутбук. Грир тоже пошла в зал – в ее собственной комнате (на одного человека, в отличие от почти всех остальных) было слишком уныло, весь вечер не продержаться – но никак не могла сосредоточиться на чтении: она скоро поняла, что паренек просто смотрит на заставку на рабочем столе, на фотографию родителей и сестры – все они улыбались ему из своего далека. Семейный портрет плавал по экрану, легонько толкался о край, а потом медленно возвращался на место.

Сколько он просидит, глядя на странствия родни по монитору? – задумалась Грир, и хотя сама по родителям совсем не скучала – она еще не простила их за то, что они с ней сотворили, из-за них-то она и загремела в Райланд – парня ей стало жалко. Он вдали от дома, на чужом континенте, возможно, кто-то ему наплел, что это – первоклассный американский колледж, центр науки и просвещения, этакая Афинская школа на Восточном побережье США. Столько потребовалось сложных ухищрений, чтобы сюда поступить, а теперь он совсем один и стремительно понимает, что в месте этом нет ничего хорошего. Да еще и тоскует по родным. Она знала, что такое тоска, потому что по Кори тосковала так непрестанно и настойчиво, что и у нее в душе звучали какие-то душераздирающие басы, хотя Кори находился всего в ста пяти десяти километрах от нее, в Принстоне, а не на другом конце света.

Грир все мучительнее переполнялась чувством сострадания, но тут на пороге возникла страшно бледная девица – она держалась за живот. Девица осведомилась:

– Есть у кого чего от поноса?

– Прости, нет, – ответила Грир, а парень просто качнул головой.

Девица приняла их ответы устало и хмуро, а потом – больше-то делать нечего – тоже села. Сквозь пористые стены просачивался запах сливочного масла и трет-бутилгидрохинона[1], заманчивый, но не способный поднять настроение. Через миг явился и источник запаха – вместительное пластмассовое ведерко с попкорном, которое приволокла девица в халате и домашних туфлях.

– Добыла вот, с маслом, как в кинотеатрах продают, – объявила она, чтобы добавить угощению привлекательности, и протянула им ведерко.

Судя по всему, подумала Грир, такая и будет у меня компания, и нынче вечером и, похоже, каждые выходные. Все это выглядело бессмыслицей, не к таким она принадлежала и все же оказалась среди них, одной из них. По-этому она зачерпнула полную горсть попкорна, который, как выяснилось, так отсырел, будто бы плавал в супе. Грир хотела было завести беседу: расскажем друг другу о себе и о том, как нам муторно. Она собиралась посидеть тут, в зале, хотя Кори призывал ее не оставаться сегодня дома, сходить на какую-нибудь вечеринку или еще куда на кампусе. «Наверняка что-нибудь подходящее подвернется, – сказал он. – Импровизни. Импровизнуть – самое то». Ведь это первые ее выходные в колледже: он считал, что ей нужно дать себе волю.

Она ответила – нет, не хочет она давать себе волю, лучше поступит по своему разумению. В будни будет супер-студенткой, станет сидеть в отдельной кабинке в библиотеке, склонившись над книгой, точно ювелир с лупой. Книги – отличные антидепрессанты, мощные, как СИОЗС[2]. Она всегда была одной из тех девочек, которые подбирают под себя ноги в носочках и приоткрывают рот от сосредоточенности, доходящей до идиотизма. Печатные слова выплясывали перед ней хороводом, создавая соответствующие образы, не менее отчетливые, чем странствующая по экрану родня молодого иранца. Читать она научилась еще до детского сада – когда заподозрила, что родителям не больно-то интересна. С тех пор так и читала – запоем проглатывала все детские книжки с их предсказуемым антропоморфизмом, добралась до странного и прекрасного формализма девятнадцатого столетия, металась вперед-назад по историям кровавых войн, добралась до обсуждения Бога и божественности. Самый сильный отклик, вплоть до телесного, у нее вызывали романы. Однажды она так долго и неотрывно читала «Анну Каренину», что глаза воспалились от перенапряжения – пришлось лежать в кровати с махровым полотенцем на лице, как делали те самые литературные героини прошлого. Романы сопровождали ее все детство – период защищенной изолированности – и, видимо, останутся с ней, какие бы перипетии не ждали ее во взрослой жизни. Даже если в Райланде окажется совсем худо, она точно сможет здесь читать, потому как это ведь колледж, читать в нем положено.

Но сегодня книги утратили привлекательность, лежали нетронутые, позабытые. Сегодня в колледже можно было только веселиться на вечеринке или сидеть в безликом зале общежития, в безкнижье и самоедстве. Она знала, до какого исступления может довести обида. У обиды, в отличие от голого горя, есть собственный вкус. В данном случае обижаться она будет чисто для себя. Родители ничего не увидят, не увидит даже Кори Пинто – там, в Принстоне. Они с Кори выросли вместе, а в любви и единении пребывали с прошлого года; и хотя они дали друг другу клятву, что все четыре года учебы будут постоянно общаться по Скайпу – новая опция, видео, позволяла даже смотреть друг на друга – а еще брать у знакомых машины и встречаться хотя бы раз в месяц, сегодня вечером разлука оказалась полной. Он надел красивый свитер и отправился на вечеринку. Немного раньше она вблизи рассмотрела его видеоверсию по Скайпу, он подошел к самой камере: сплошные поры, ноздри – и лоб точно скальный выступ.

– Попробуй провести время весело, – посоветовал он с легкой запинкой (из-за подвисающей связи). А потом повернулся и махнул Джону Стирсу, оставшемуся за кадром соседу по комнате, которому вроде как говорил: сейчас, еще две секунды. Нужно с этим покончить.

Грир быстро свернула разговор, потому что не хотела, чтобы ее воспринимали как «это» – головняк, с которым нужно покончить, слабую сторону в отношениях. И вот теперь она сидит в зале общаги, запускает руку то в попкорн, то в рот, разглядывает плакаты – прием Геймлиха[3], набор в этно-ансамбль, пикник студентов-христиан (состоится в любую погоду). Мимо проходила какая-то девушка, приостановилась; впоследствии она признается, что сделала это скорее из сочувствия, чем из интереса. Она была похожа на худощавого сексуального паренька, безупречного телосложения, в стиле Жанны д’Арк, который неизменно считывается как гомосексуальный. Девица оглядела ярко освещенный зал с потерянными душами, нахмурилась, размышляя, а потом объявила:

– Иду посмотреть, где сегодня тусовка – может, кто хочет со мной.

Парень покачал головой и вновь уставился на экран. Девица с попкорном продолжала его жевать, а страдавшая животом – переругивалась с кем-то по мобильнику: идти ли ей в медкабинет.

– Да, я знаю, что мне там помогут, и это хорошо, – говорила она. – Но я без понятия, где он находится, и это плохо, – пауза. – Нет, я не могу вызвать охрану, чтобы меня проводили, – снова пауза. – Да и вообще я подозреваю, что это просто нервы.

Грир глянула на пацанку в дверях и кивнула, а та кивнула в ответ и подняла воротник куртки. В полутемном вестибюле они протолкнулись через тяжелую дверь черного хода. Только оказавшись на ветру, который тут же пробился сквозь тонкую ткань рубашки, Грир вспомнила, что она ничего не набросила сверху. При этом она точно знала: не стоит искушать судьбу и спрашивать, можно ли ей сбегать на третий этаж за свитером.

– Заглянем в пару разных мест, – предложила пацанка, которая представилась как Зи Эйзенстат из Скарсдейла, штат Нью-Йорк. – Продегустируем студенческую жизнь.

– Точно, – согласилась Грир, будто и сама предполагала поступить так же.

Зи повела их в Дом Испании – обшитое досками отдельно стоящее здание на краю кампуса. Они вошли, какой-то парень поздоровался: «Buenas noches, seňoritas»[4] и подал им бокалы с, как он выразился, «ненастоящей сангрией», после чего Грир вступила в краткую беседу с еще одной местной по поводу того, настоящая сангрия или нет.

– Licor secreto[5]? – негромко спросила Грир, а девица глянула на нее в упор и ответила:

– Inteligente[6].

Inteligente. Грир много лет довольствовалась тем, что она умная. Поначалу быть умной всего-то означало, что ты в состоянии ответить на любые вопросы, которые задают учителя. Казалось, что весь мир строится на одних голых фактах, и для Грир это было великим облегчением, потому что факты она выдавала без всяких усилий – так фокусник вытаскивает монетки из первого подвернувшегося уха. Факты сами всплывали в голове, она их только озвучивала – и в итоге прослыла самой толковой ученицей в классе.

Позднее, когда требовались уже не одни только факты, ей стало сложнее. Выкладывать, что у тебя на уме – взгляды, суть, ту самую субстанцию, что плещется внутри и делает тебя той, кто ты есть, – это было и утомительно, и страшно; именно об этом Грир и думала, пока они с Зи направлялись к следующей точке, арт-студии «Барашек». Откуда Зи, первокурсница, проведала про все эти места, оставалось неясным; «Райландский вестник» ничего про них не сообщал.

В студии стоял едкий запах скипидара, который, похоже, действовал как афродизиак, потому что студенты творческих факультетов – все, судя по виду, старшекурсники – так и льнули друг к другу. Они разбились на пары и тройки: тощие тела, измазанные краской штаны, беспокойные руки, кольца в мочках ушей и неестественно блестящие глаза. По центру зала с белым деревянным полом носился парень, на плечах которого сидела девушка и орала: «БЕННЕТ, ПРЕКРАТИ, Я СЕЙЧАС СВАЛЮСЬ И УБЬЮСЬ, И РОДИТЕЛИ ПОДАДУТ НА ТЕБЯ В СУД, ВИЗУАЛ ХРЕНОВ!» Он – Беннет – таскал ее неровными кругами, потому как пока был достаточно молод, силен и атлантоподобен, чтобы ее удерживать – а она была пока весьма легкой.

Студенты художественных факультетов занимались друг другом и только друг другом. Можно подумать, что Грир с Зи вышли на лесную прогалину и наткнулись там на некую субкультуру. Постоянно упоминался «мужской взгляд», хотя Грир в первый момент расслышала как «мужской зад» – но в итоге все поняла. Они с Зи довольно быстро оттуда смылись, а когда выбрались наружу, следом выскочила еще одна первокурсница и тут же уверенно и без всякого спросу к ним присоединилась. Она сообщила, что зовут ее Хлоя Шанаган и она, похоже, пыталась изобразить этакую артистичную сексуальность: каблуки-шпильки, драные джинсы и звонкая гроздь тонких серебряных браслетов. В арт-студию забрела случайно, сообщила она; на самом деле она искала Тета-Гамма-Пси.

– Мальчишник? – уточнила Зи. – А зачем? Они мерзкие.

Хлоя передернула плечами.

– Говорят, у них бочка пива и громкая музыка. А мне нынче только того и надо.

Зи посмотрела на Грир. Хочет она на настоящий мальчишник? Грир этого хотела почти меньше всего остального, но при этом не хотела остаться одна, так что можно и туда. Она подумала, как прямо сейчас Кори стоит на какой-то вечеринке, привалившись к стене, и над чем-то смеется. Представила, как на него смотрят самые разные люди – он неизменно выше всех присутствующих – и смеются в ответ.

Из Грир, Зи и Хлои сложилось странное трио, однако Грир слышала, что в первые недели студенческой жизни такое происходит постоянно. Люди, у которых нет решительно ничего общего, сходятся на короткое время очень близко, точно члены коллегии присяжных или выжившие в авиакатастрофе. Хлоя провела их через Западный двор, они обогнули похожую на крепость Библиотеку Мецгера – ярко освещенную и пронзительно-пустую, точно круглосуточный супермаркет глухой ночью.

Фотографий, посвященных непосредственно учебе, на сайте Райланда было маловато: студенты в защитных очках что-то делают с паяльной лампой в лаборатории или щурятся, глядя на доску, исписанную вычислениями – а все остальные фотографии показывали всевозможные развлечения: полуденное катание на коньках по замерзшему пруду, классическое «трое под деревом» – студенты болтают под развесистой кроной дуба. На самом деле на территории колледжа рос всего один такой дуб, и его давно зафотографировали до полусмерти. При свете дня студенты тащились к аудиториям через лишенный элегантности кампус, некоторые и вовсе в пижамах, подобно членам добродушной медвежьей семейки из детских книг.

Но когда наступала ночь, колледж начинал жить своей настоящей жизнью. Целью их сегодняшнего пути был просторный проржавевший студенческий клуб, в котором громыхала музыка. В проспектах колледжа это называлось «подлинной Грецией». Грир представила, как потом пошлет Кори сообщение: «подлинная греция: шта? где аристотель? где рецина?» Но тут вдруг привычные ехидные комментарии на общем языке, которые так забавляли обоих, показались бессмысленными, ведь его здесь нет, нет даже рядом, а она входит в широкие двери с двумя совершенно случайными девицами, двигается навстречу неприятным и заманчивым запахам и – косвенно, в конечном пределе – к Фейт Фрэнк.

Дежурный напиток вечера назывался «Райланд-флинг», тускло-розовый, цвета дешевого лимонада, но на Грир, которая весила меньше пятидесяти килограммов, а поужинала всего несколькими грустными кучками чего-то съедобного из салат-бара, он мгновенно произвел могучий оглушающий эффект. Обычно ей нравился этот приятный прилив ясности, но сейчас она знала, что ясность вернет ее в несчастье, а потому в один глоток выхлебала первую порцию приторно-сладкого «Райланд-флинга» из пластмассового стаканчика с острым шипом на донышке и сразу встала в очередь за второй. Две порции, плюс выпитое в Доме Испании, немедленно подействовали.

Вскоре они с двумя ее приятельницами уже отплясывали в кругу зрителей, будто развлекая некоего шейха. Зи танцевала отлично – описывала бедрами круги и работала плечами, остальные же движения были сведены к заученному минимализму. Хлоя выписывала с ней рядом фигуры руками, ее многочисленные браслеты звенели. Грир двигалась как получится и с непривычной раскованностью. Выдохшись, они плюхнулись на пухлый черный кожаный диван, от которого шел легкий запах жареной рыбы. Закрыла глаза, а вокруг все разрасталась хип-хоп песенка Пуньяшуса:

Ты скажи, на что тебе такой

Тип, как я, на голову больной?

– Отличная песня, – сказала Хлоя в тот самый момент, когда Грир начала произносить: «Отвратная песня». Она осеклась – не хотелось осуждать Хлоин вкус. Хлоя начала подпевать – голоском нежным и проникновенным, прямо херувимчик из хора.

Над ними спускался по великолепной широкой лестнице Даррен Тинзлер. Пока еще не выяснилось, что это – Даррен Тинзлер, он еще не успел прославиться, а был лишь очередным студентом, стоявшим на фоне аметистового витража верхней лестничной площадки: с развитой грудной клеткой, густой шевелюрой и широко посаженными глазами под сдвинутой на затылок бейсболкой. Он окинул взглядом помещение и, поразмыслив, направился к их троице и сгустившемуся там духу женственности. Хлоя попыталась не подкачать и всплыть на поверхность, подобно русалочке, но сесть прямо ей так и не удалось. Зи, когда он без особой уверенности начал разглядывать ее, закрыла глаза и подняла руку, будто захлопнув дверь у него перед носом.

Осталась одна Грир, а она, понятное дело, была занята. Они с Кори были спаяны воедино, но даже если бы и нет, она знала, что такая умница-скромница не нужна этому красавцу, при том что присутствовала в ней довольно нестандартная привлекательность: она была маленькой, компактной и целеустремленной, точно белка-летяга. Волосы – прямые, темные, блестящие; яркую полосу она добавила еще дома, в одиннадцатом классе, с помощью набора, купленного в аптеке. Нагнулась над раковиной в ванной наверху, перепачкала синим всю сантехнику, ковер и занавеску для душа – часть помещения стала похожа на сцену убийства на какой-то другой планете.

Ей тогда казалось, что эта полоска станет временным новшеством. Но когда в выпускном классе у них с Кори внезапно начался роман, ему очень понравилось дотрагиваться до этой вспышки цвета, поэтому она ее сохранила. Каждый раз, в начале, когда он сидел, глядя на нее долгим взглядом, она то и дело инстинктивно наклоняла голову и скашивала глаза. Кончалось тем, что он произносил: «Не отводи глаз. Вернись ко мне. Вернись».

И вот Даррен Тинзлер перевернул свою бейсболку и, глядя на Грир, приподнял, будто цилиндр. А поскольку могучие «Райланд-флинги» здорово замутили Грир голову, она встала, приподняла руки до уровня талии, будто подобрав юбки в реверансе, и кивнула головой.

– Экие церемонии, – пробормотала она себе под нос.

– Чего? – осведомился Даррен. – Ну ты, Синепрядка, и налакалась!

– На самом деле, нет. Всего лишь нализалась.

Он бросил на нее любознательный взгляд и увел в угол, где они поставили свои стаканы на сваленные кучей настольные игры – «Морской бой», «Риск», «Звездные войны», «Фуллхаус» – истрепанные, явно давно не использовавшиеся.

– Их что, спасли после Большого наводнения в студклубе в 1987 году? – поинтересовалась она.

Он посмотрел на нее.

– Чего? – протянул он наконец, будто рассердившись.

– Ничего.

Она сказала, что живет в Вули, и он ответил:

– Сочувствую. Там страшный депрессняк.

– Да уж, – ответила она. – И стены выкрашены в цвет слуховых аппаратов, верно?

Она вспомнила, что в ответ на эти слова Кори рассмеялся и сказал: «Я тебя люблю». Даррен же только бросил на нее еще один сердитый взгляд. Ей даже показалось, что на лице его мелькнуло отвращение. Однако потом он опять улыбнулся, так что, возможно, ей показалось. Человеческое лицо способно на множество выражений, и они постоянно сменяют друг друга, будто на слайд-шоу.

– У меня вообще все не блестяще, – созналась она. – На самом деле, я не собиралась сюда, в Райланд. Но так уж оно вышло, пусть и по ошибке, а теперь ничего не изменишь.

– Серьезно? – удивился он. – Что ли, собиралась в другой колледж?

– Да. Гораздо лучше этого.

– Вот как? И в какой же?

– В Йель.

Он хохотнул.

– Лихо.

– Правда собиралась, – ответила она. Потом, с возмущением: – И поступила.

– А то как же.

– Правда поступила. Вот только ничего из этого не вышло, но это сложная история. Теперь я тут.

– Теперь ты тут, – произнес Даррен Тинзлер. Он хозяйским жестом протянул руку и расправил пальцами воротник ее рубашки, а она вздрогнула, не зная, что делать, поскольку происходило нечто неуместное. Вторая его рука в порядке эксперимента нырнула ей под рубашку и поползла вверх, и Грир на миг замерла, опешив, рука же отыскала выпуклость ее груди и обхватила ее, при этом он в упор смотрел ей в глаза, не моргал, просто смотрел.

Она отшатнулась и произнесла:

– Ты чего делаешь?

Он же не отпускал, стискивал ей грудь крепко и сильно, сминая плоть. Когда она отстранилась всерьез, он схватил ее за запястье и рывком притянул к себе со словами:

– В каком смысле – что я делаю? Ты тут стоишь и гонишь, что поступила в Йель.

– Отпусти, – потребовала она, но он не отпустил.

– Тут никто больше не согласится тебя трахнуть, Синепрядка, – продолжал он. – А я трахну, я добрый. Радуйся вообще, что я обратил на тебя внимание. И не выделывайся. Не такая уж ты сексуальная.

После этого он выпустил ее руку и отпихнул ее в сторону – как будто это она к нему приставала. По ходу дела лицо у Грир раскраснелось, а во рту пересохло, словно она жевала тряпку. Грир почувствовала, как ее захлестывает привычное чувство – неспособность сказать, что именно она ощущает. Комната поглощала ее – комната, вечеринка, колледж, ночь.

Похоже, никто не заметил, что произошло – по крайней мере, никто не удивился. При этом сцена разворачивалась у всех на виду: парень засунул руку девушке под одежду, сжал ей грудь, потом отпустил. Она была столь же малозаметной, как тонущий Икар в углу картины Брейгеля – той, что разбирали на первом занятии. Это колледж, это студенческая вечеринка. Шла игра «Приделай ослу хвост», несколько человек скандировали: «Давай, Кайла, давай», подначивая девицу с завязанными глазами, которая держала бумажный хвост и неуверенными шажками продвигалась вперед. В другом углу какой-то паренек тихо блевал в фетровую шляпу. Грир подумала, не сбежать ли в медкабинет – там можно будет полежать на койке, а рядом будет другая койка, на которой, возможно, уже лежит та девица из Вули, с поносом: у обеих студенческая жизнь начинается одинаково бесславно.

Впрочем, туда Грир было не нужно, нужно было только сбежать отсюда. Она слышала за спиной негромкий смех Даррена, пока стремительно пробиралась сквозь толпу, выходила на веранду с постанывающим гамаком, в котором, тесно сплетясь, лежали двое, и дальше на лужайку – через подошвы ботинок она ощутила, что трава еще хранит летнюю упругость, но по краям уже подсохла.

Меня никогда еще так не трогали, думала Грир, нетвердым, но стремительным шагом двигаясь в сторону общежития. В безжалостно темной ночи, наедине с самой собой в этом незнакомом месте, она пыталась осмыслить случившееся. Да, мальчики и мужчины не раз отпускали в ее адрес грубые или грязные замечания – но так бывало везде и со всеми. В одиннадцать лет она слышала, как ее обсуждали байкеры, торчавшие в Макопи у продуктового магазина. Однажды летом, когда она пошла в тот магазин за любимым мороженым, «Клондайкским шоколадным», к ней подошел в упор мужик с длинной всклокоченной бородой, смерил ее взглядом – на ней были шорты и топик без рукавов – и вынес заключение: «Лапушка, у тебя титек – ноль».

Грир не знала, как отбрить бородача, как сказать что-нибудь едкое, как его одернуть. Она стояла перед ним молча, беззащитно, слов – ноль. Она была не из тех девушек, что в карман за словом не лезут, не из тех, которых в книгах и фильмах называли «дерзкими», а в более поздние времена – «нахрапистыми». Даже и здесь, в колледже, были такие девушки: да пошел ты лесом, я знаю себе цену. Когда им приходилось сталкиваться с прямым сексизмом или им наносили обиду более общего толка, они либо ставили человека на место, либо закатывали глаза, делая вид, что на такую глупость и реагировать-то лень. Они не стали бы тратить время на размышления про таких, как Даррен Тинзлер.

На главной лужайке колледжа на свежем воздухе прогуливались студенты – они уже ушли с вечеринок, которые понемногу сворачивались, или следовали на новые, менее людные, которые только начинались. Была середина ночи, похолодало, Грир озябла без свитера. Когда она вернулась в Вули, девица с попкорном дрыхла в зале, обняв руками свое ведерко, в котором осталось на донышке несколько нелущеных зернышек, этакая стайка божьих коровок.

– А ко мне тут приставал один, – прошептала Грир бесчувственной девице.

По ходу нескольких следующих дней она в разных формах доносила ту же мысль до людей отнюдь не бесчувственных, сперва потому, что это ее мучило, потом – потому, что бесило.

– Он будто бы решил, что ему все можно, – сообщила Грир Кори по телефону со своего рода пылким изумлением. – Плевать ему было, что я чувствую. Он решил, что имеет право.

– Жаль, что меня там не было, – отреагировал Кори.

Зи считала, что Грир должна пожаловаться на Даррена.

– Руководство колледжа должно про такое знать. Это классифицируется как домогательство.

– Я была пьяна, – напомнила Грир. – Вот в чем дело.

– И что? Тем более не имел никакого права тебя трогать. – Грир не ответила, и Зи добавила: – Вот что, Грир: это недопустимо. Совершенно вопиющий случай.

– Может, в Райланде так принято. В Принстоне такого наверняка не бывает.

– Ты что, больная? Да ничего подобного.

В Зи чувствовался врожденный, кипучий интерес к политике. Она начала еще в детстве с защиты прав животных, вскоре сделалась вегетарианкой, потом сострадание к животным распространилось и на людей, она добавила к своему списку права женщин, права сексуальных меньшинств, войны, беженцев, потом – изменения климата, которые заставляют воображать себе животных будущего, людей будущего, как они задыхаются в страшной опасности, поскольку все ресурсы уже исчерпаны.

Грир же не успела создать себе никакой внутренней политической жизни; ей просто делалось муторно и гнусно, когда она думала, как будет писать жалобу, останется наедине с деканом Гаркави в его кабинете в Мастерсон-Холле: на коленях твердая папка, она выводит заявление на Даррена Тинзлера своим аккуратным почерком хорошей девочки. Буквы ее по-прежнему оставались округлыми, пухлыми, детскими – возникало противоречие между тем, что она пишет, и тем, как она это делает. Кто ее примет всерьез?

Грир вспомнила, что в сообщениях о сексуальных домогательствах никогда не упоминают имя жертвы. Само то, что с тобой что-то сделали, якобы превращает тебя в соучастника, хотя никто это так и не формулирует, и в результате твое тело – которое обычно живет во тьме под одеждой – внезапно заставляют жить на свету. Если про это узнают, ты навеки останешься человеком, в тело которого вторглись, над телом которого надругались. Ты навеки останешься человеком, тело которого выставлено на обозрение. В сравнении с подобной участью случившееся представлялось мелочью. А кроме того, Грир снова подумала про свои груди, которые тоже можно описать этим словом. Мелочь. В одном слове – вся ее суть.

– Не знаю, – ответила Грир Зи, чувствуя, как ее охватывает знакомая нерешительность. Она довольно часто говорила «не знаю» даже в тех случаях, когда знала. Имелось в виду, что оставаться в нерешительности удобнее, чем из нее выходить.

По мере того, как сцена с Дарреном Тинзлером отходила в прошлое, она теряла реальность и в итоге превратилась в анекдот, который Грир не раз разбирала на составные части с приятельницами по общаге – они стояли у раковин с пластиковыми банными контейнерами, которые матери купили им специально для использования в общей ванной, и потому напоминали собравшихся в песочнице карапузов. Все уже знали, что от паршивца Даррена Тинзлера нужно держаться подальше, в результате тема оказалась исчерпана, исчерпались и желающие про нее думать. Это не было изнасилованием, подчеркивала Грир, и близко не лежало. Случившееся уже казалось куда менее чудовищным, чем то, что, по сведениям, происходило в других колледжах: регбисты, подсыпавшие девушкам транквилизаторы, и прочие ужасы из полицейской хроники.

Впрочем, по ходу следующих двух недель полдесятка студенток Райланда столкнулись с Дарреном Тинзлером. Поначалу многие даже имени его не знали – его описывали, как парня в бейсболке и с «рыбьими глазами», как выразилась одна из студенток. Однажды вечером Даррен, сидевший с друзьями в столовой, долго и неспешно разглядывал одну второкурсницу; таращился на нее через толпу, пока она зачерпывала ложкой что-то обезжиренное. Однажды вечером он сидел, развалившись, в читальном зале за желтоватым столом и пялился на студентку, которая продиралась сквозь «Принципы микроэкономики» Манкива.

А потом, когда такая студентка вставала поговорить с подружкой, или убрать тарелку, или налить себе клюквенного сока (якобы помогает от цистита) из краника, где сок чудесным образом не иссякал – прекрасная параллель к студенческой жизни – или просто потянуться, похрустеть затекшими суставами, он тоже вставал с места и решительно шагал в ее сторону, так, чтобы в итоге они двигались параллельными курсами.

Когда они оказывались рядом в нише, или за стеной, или где-то еще вдали от посторонних глаз, он заводил с ней разговор. А потом принимал ее вежливость, или доброту, или даже смутную отзывчивость за интерес – иногда, возможно, это был именно интерес. Он всегда переводил все в физическую плоскость: рука под блузкой, или в промежности, или даже – однажды – быстрое движение пальцем по губам. Когда девушка отшатывалась, он сердился, стискивал ее – она вскрикивала, а он притягивал ее к себе и произносил теми или иными словами: «Давай, изобрази испуг. Отшей меня нафиг. Шлюшка мелкая».

Она в каждом случае вырывалась, рявкнув: «Пошел вон», или просто уходила, объявив: «Ты, козел гребаный», или вообще ничего не произносила, только потом рассказывала о случившемся соседке, а может, и никому не рассказывала, или в тревоге собирала вечером всех подруг и спрашивала: «Я что, правда похожа на шлюху?» – а они толпились вокруг и заверяли: «Да ну, Эмили, нисколько. Ты классно выглядишь – так раскованно».

Но вот однажды вечером в Хавермейере, который по-прежнему называли «новой» общагой, хотя построили его в 1980-е, в каком-то советском стиле, неуместном посреди вычурной эклектики, характерной для кампуса Райланда, второкурсница по имени Ариэль Диски поздно вечером шла к себе в комнату, а в зале на четвертом этаже, в неработающей телефонной кабине ее подстерег парень. Телефонного аппарата давно уже не было, были только заклеенные жвачкой дыры там, где его вырвали с мясом, и деревянная скамья – в целом же помещение было совершенно бессмысленным. Он открыл скрипучую стеклянную дверь, шагнул наружу, остановил ее, заговорил с ней, даже сказал что-то забавное. Но вскоре он уже лапал ее и пытался попасть вместе с ней в ее комнату; она вырвалась, тут он вышел из себя и схватил ее за шлевки на джинсах.

Вот только Ариэль Диски в школе занималась крав-мага[7] с тренером из Израиля, так что Даррен получил точный удар локтем в самую середину груди. Он закричал от боли, по всему коридору пооткрывались двери, оттуда высыпали люди той или иной степени раздетости и взлохмаченности, а потом в здание ворвались охранники с потрескивающими бормочущими рациями. И хотя Даррен Тинзлер успел сбежать, его легко вычислили и задержали там же, в Тета-Гамма-Пси, где он делал вид, что увлеченно играет сам с собой в «Звездные войны».

Остальные девчонки объединились и тоже рассказали всю правду, и хотя поначалу начальство колледжа попыталось избежать огласки, но в итоге под давлением согласилось провести открытое разбирательство. Состоялось оно в лаборатории биофака при слабом сумеречном освещении в пятницу, когда мысли уже заняты приближающимися выходными. Когда очередь дошла до Грир, она встала у блестящего черного стола, заставленного бунзеновскими горелками, и почти шепотом повторила, что Даррен Тинзлер говорил и делал в тот вечер на вечеринке. Ей казалось, что это выступление вызвало у нее лихорадку, жуткую, с воспалением. Может даже, пурпурную лихорадку[8].

Даррен снял свою вечную бейсболку; прилизанные светлые волосы напоминали пучок травы, намертво придавленный детским надувным бассейном. В итоге он зачитал подготовленный ответ: «Хочу лишь сказать, что я, Даррен Скотт Тинзлер, год поступления – 2007, студент магистратуры, будущий специалист по коммуникациям, из Киссимми, штат Флорида, видимо, неверно реагирую на сигналы от противоположного пола. Мне сейчас очень стыдно, и я хочу извиниться за то, что я постоянно нарушаю социальные условности».

Решение было вынесено через час. Председатель дисциплинарного комитета, молодая заместительница декана, объявила, что Даррену разрешат остаться в колледже, если он согласится пройти курс занятий с местным психологом Мелани Стапп; на сайте у нее сказано, что она специализируется на контроле над импульсивным поведением. Иллюстрировала сайт фотография мужчины, который жадно затягивался сигаретой, и несчастного вида женщины, жующей булочку.

На кампусе это вызвало сильное, но не повсеместное возмущение.

– Мизогиния в действии, – заявила та самая старшекурсница, когда однажды поздним вечером они сидели в общем зале в Вули.

– Диву даешься, до чего этой председательнице комитета наплевать на пострадавших, – высказалась какая-то второкурсница.

– Она, наверное, из тех женщин, которые ненавидят женщин, – вставила Зи. – Сука, короче.

И она принялась напевать собственный вариант песенки из мюзикла, который когда-то нравился ее родителям: «Тетки… что не любят теток… главные суки… на всей земле».

Грир сказала:

– Ужас какой! «Сука» – плохое слово.

Зи ответила:

– Сука.

Все рассмеялись.

– Да ладно тебе, – продолжала Зи. – Че хочу, то и говорю.

– «Че хочу» – это еще хуже, – сказала Грир, – это попросту вульгарно.

Грир и Зи вели с другими длинные разговоры про Даррена в столовой и засиживались, пока их не выгоняла обслуга. Справляться с эмоциями было трудно, и несмотря на все эти беседы и очень продуманную редакционную статью одной старшекурсницы в «Райландском вестнике», две из пострадавших девочек заявили: они хотят, чтобы дело закрыли.

Но Грир все думала про Даррена. В памяти остался даже не сам эпизод – он почти стерся, сохранился лишь легкий след – ее мучило другое: это нечестно, что его здесь терпят. «Нечестно»: слово выглядело так, будто обиженный ребенок жалуется мамочке.

– Простите, надоело мне про него думать, – сказала однажды утром Ариэль Диски на заседании студенческого союза, когда Грир нерешительно обратилась к ней. – У меня дел невпроворот, – добавила Ариэль, – а он просто козел вонючий.

– Это я знаю, – сказала Грир. – Но, наверное, мы должны еще что-то предпринять. Моя подруга Зи считает, что нужно.

– Слушай, я понимаю, что к тебе это имеет непосредственное отношение, – сказала Ариэль, – но ты и меня пойми правильно: у меня диплом на носу, мне только стрессов сейчас не хватало. Прости, Грир, я пас.

В тот вечер Зи, Грир и Хлоя сидели в комнате у Зи и красили ногти на ногах в буро-зеленый камуфляжный цвет. По комнате расползся густой химический запах – от него всех мутило, мысли путались.

– Можешь пойти в Женский альянс, – предложила Зи. – Вдруг они чего посоветуют.

– Или нет. Моя соседка была у них на одном собрании, – вставила Хлоя. – Говорит, они там пекут кексы в знак протеста против женского обрезания.

В Райланде вообще с политикой было не очень, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Время от времени внезапно поднималась волна протестов. Поскольку война в Ираке шла уже несколько лет, Зи с парочкой второкурсниц иногда выходили на ступени Мецгера с мегафоном и листовками. Несколько акций протеста провела совсем маленькая, но хорошо организованная Ассоциация чернокожих студентов. Группы борьбы с изменением климата заявляли о себе постоянно – в них Зи состояла тоже. Небо падает на землю, заявляли они раз за разом всем подряд, жаркое душное небо.

– Знаете, – сказала Зи, – я когда-то, еще в детстве, раскрашивала и продавала футболки – собирала деньги на то, чтобы предотвратить у нас в Скарсдейле жестокое обращение с животными. Можем наделать футболок с физиономией Даррена Тинзела и раздавать их бесплатно. А под ним напишем: «Бери – не хочу».

Собрали денег, быстренько закупили пятьдесят дешевых футболок в оптовом интернет-магазине, а потом Грир, Зи и Хлоя до поздней ночи просидели в подвале общаги, среди велосипедов и гудящих стиральных машин, под журчание воды в канализационных трубах над головой: они с помощью утюга переводили изображение физиономии Даррена Тинзлера на синтетическую ткань: так получалось дешевле, чем отдать напечатать. К четырем утра рука Грир не ослабела нисколько: она водила горячим остроконечным утюгом по белесым вихрам Даррена – низко надвинутая бейсболка, широко посаженные глаза. Лицо дурачка, подумала она, однако в нем таился какой-то коварный звериный инстинкт.

Хлоя вскоре сдалась – встала и, вытянув руки, заявила: «Всё. Иду. Спать», так что несколько часов спустя Грир и Зи сидели вдвоем, позевывая, в ярком свете при входе в столовую и пытались раздать свои футболки. «Бесплатные футболки!» – предлагали они входившим, но взяли в итоге всего пять. Это было печально и обидно. Тем не менее, сами они носили эти футболки очень часто, хотя ткань слегка села от стирки, лицо Даррена Тинзлера натянулось и слегка перекосилось – как будто он засунул голову в копировальную машину.

В тот вечер, когда Фейт Фрэнк приехала читать лекцию, обе были в этих футболках.

Зи узнала про лекцию из еженедельных объявлений и страшно всполошилась.

– Мне она всегда ужасно нравилась, – сообщила она Грир. Сдружились они с необычной быстротой – помогла ночь, проведенная за футболками, все это планирование, придумывание, взаимопонимание. – Я знаю, что она руководствуется несколько отжившими представлениями о феминизме, – добавила Зи, – ее интересуют только те вещи, которые волнуют привилегированных женщин. Есть такое дело. Но знаешь что? Она сделала кучу всего полезного, и, по-моему, она замечательная. А еще одна фишка с Фейт Фрэнк, – продолжала она, – что, хотя она такая знаменитая, прямо культовая фигура, она совсем не зазнается. Нужно на нее посмотреть, Грир. Ты должна с ней поговорить, рассказать свою историю. Поделись с ней. Она скажет, что делать.

Грир постыдно мало знала про Фейт Фрэнк, хотя вечером накануне лекции как следует порылась в Гугле. Ее вообще успокаивал процесс поиска фактов в Интернете: пусть в жизни все кувырком, но все равно на все вопросы существуют легко находимые ответы. Гугл помог восстановить хронологию и контекст, но не дал ей представления о том, как Фейт стала той самой всем известной выдающейся личностью.

Грир узнала, что в начале 1970-х Фейт Фрэнк была одной из основательницей журнала «Блумер», названного в честь Амелии Блумер, феминистки и общественной деятельницы, которая основала первую газету для женщин. «Блумер» был известен как более поверхностный и менее знаменитый младший братишка журнала «Мисс». Поначалу он был довольно хорош, хотя и не столь блистателен и изыскан, как «Мисс», красотой оформления не отличался, но материалы в нем печатались злободневные, острые. Шли десятилетия, число читателей сокращалось, и под конец журнал, некогда воспринимавшийся как хроники с передовой, сократился до размеров инструкции к несложному бытовому прибору.

При этом Фейт, про которую говорили, что она «всего-то на пару ступеней ниже Глории Стайнем на Лестнице славы», осталась на виду. В конце 1970-х она начала писать книги для массового читателя, продавались они хорошо благодаря бодрым и боевым призывам не сдаваться. Потом, в 1984-м огромную известность приобрел ее манифест «Женские убеждения», в котором, по сути, женщин призывали осознать, что женственность далеко не сводится к подбитым ватой плечам и жесткой линии поведения. Корпоративная Америка пытается заставить женщин вести себя так же гнусно, как и мужчины, заявляла Фейт Фрэнк, но женщины не обязаны капитулировать. Они способны быть сильными и влиятельными, сохраняя при этом понятия о чести и порядочности.

Похоже, людям действительно не хватало этого призыва – в том числе и всем тем женщинам, которые подались на Уолл-Стрит и только нажили себе проблем. Женщины способны прорваться, заявляла Фейт: они могут образовывать кооперативы или, как минимум, менять существующие порядки в своих собственных фирмах. А мужчинам, добавляла она, не помешает толика очарования, чтобы уравновесить привычную жесткость с новой мягкостью. Равновесие – ключ ко всему, считала она. Книгу допечатывали постоянно, хотя для каждого нового издания ее приходилось капитально перерабатывать.

Поскольку интервью Фейт давала внятные, по делу и по сути, ей выделили собственное время в ночной телепрограмме «Резюме», где она интервьюировала других: иногда она приглашала мужчин-сексистов, а они по причине непомерного тщеславия даже не понимали, почему именно на них пал выбор. Они появлялись на экране, время от времени надували щеки и отпускали одиозные замечания, а она остроумно их поправляла – или без всякого труда ставила на место.

Но, хотя интервью Фейт пользовались популярностью, к середине девяностых программа закрылась. Фейт тогда все еще писала книги, но продажи у них были так себе. Она продолжала публиковать довольно скромные продолжения «Женских убеждений» (последнее, вышедшее в конце девяностых, было посвящено связи женщин и новых технологий и называлось «Убеждения в электронных письмах»). В итоге Фейт совсем перестала писать книги.

На самых ранних фотографиях, которые удалось отыскать Грир, Фейт Фрэнк, высокая стройная женщина с длинными темными вьющимися волосами, выглядела трогательно молодой, открытой. Один снимок запечатлел ее на демонстрации в Вашингтоне. На другом она оживленно жестикулировала в студии одной из программ – тех круглых столов, посвященных культуре, которые выходят в эфир поздно ночью: гости на белых крутящихся стульях, в расклешенных джинсах, непрерывно курили и орали. Фейт вступила в эфире в дебаты с упертым женоненавистником писателем Холтом Рейберном. Он в тот вечер попытался ее перекричать, но она отвечала ему невозмутимо и логично – и в итоге одержала верх. История попала в газеты, в итоге именно после этого Фейт и пригласили на роль ведущей в «Резюме». Еще на одной фотографии она держала в слинге младенца-сына и разглядывала макет журнала через головку, которую ребенок еще едва держал. Фотографии сменялись все более и более поздними, а Фейт Фрэнк оставалась все такой же элегантной и блистательной в сорок, пятьдесят, шестьдесят лет.

Почти на всех фотографиях на ней были высокие сексуальные замшевые сапожки – ее собственный символ. В сети нашлись интервью и профили; в одном месте упоминалась ее «поразительная несдержанность». Фейт, похоже, действительно легко раздражалась, причем не только на писателей-женоненавистников. Судя по описанию, она была женщиной доброй, но не лишенной слабостей, порой вздорной, но неизменно великодушной и обаятельной. Впрочем, к тому моменту, когда она приехала читать лекцию в колледже Райланд, ее уже воспринимали как персонажа из прошлого, о таких часто говорят с восхищением и особым тоном, которого удостаивается не всякий. Фейт была своего рода фонарем, горевшим непрестанно, даровавшим спокойствие.

Когда вечером Грир с Зи явились в церковь, заполнена она была всего на две трети. Погода для осени выдалась особенно гнусная, поднялась метель, в зале ощущался запах и дух школьной раздевалки: полы скользкие, влажные, все ищут, куда пристроить отсыревшую верхнюю одежду, в итоге скатывают ее в ком и неловко прижимают к себе. Многие студенты пришли потому, что их к этому обязали преподаватели. «Она сильно повлияла на многих людей, в том числе и на меня. Сходите обязательно», – предупредил один преподаватель социологии с легкой угрозой в голосе.

Лекция должна была начаться в семь, однако, как выяснилось, водитель Фейт заблудился. Указатель на въезде в Райланд был настолько неброским, что его можно было принять за рекламу частного педиатрического кабинета. В 19:25 снаружи поднялась какая-то суета, внутрь ворвался поток влажного ночного воздуха, двустворчатая дверь распахнулась, вошло несколько человек. Впереди – ректор колледжа, за ним декан, потом еще кто-то: все возбужденные, в плащах и нелепых шляпах. А потом, с непокрытой головой, удивительно узнаваемая, в зал вступила Фейт Фрэнк в сопровождении еще нескольких сопровождающих, включая проректора, и остановилась, разматывая кроваво-красный шарф. Грир следила, как раскручивается виток за витком – шарф фокусника длиной с реку. Щеки у Фейт горели так ярко, будто ее только что отхлестали по лицу. Волосы представляли собой все ту же массу темно-каштановых кудрей, что и на фотографиях, а когда она ими встряхнула, вокруг, будто россыпь атомов, разлетелись снежинки.

На фотографиях прошлых десятилетий у нее было выразительное участливое лицо с прямым изящным носом. Она обвела взглядом скромную аудиторию – блистательная, значительная персона, притягательная, дружелюбная и любознательная – и Грир все гадала, какой, с ее точки зрения, выглядит церковь – наполовину пустой или наполовину полной.

Вошедшие быстро расселись в первом ряду, а потом ректорша, плотно втиснутая в цветастое платье, встала за кафедру и восторженно приветствовала гостью, прижав ладонь к сердцу. Наконец Фейт Фрэнк поднялась на ноги. Ей было шестьдесят три, и она выглядела очень внушительно в темном шерстяном платье, облегавшем ее долгий крепкий торс; разумеется, были на ней и замшевые сапожки. В данном случае – светло-серые, хотя у нее и по сей день была коллекция сапожек самых разных цветов, которые повествовали всем и каждому о том, что когда-то она была сногсшибательна, неотразима – и такой же, вероятно, осталась. На пальцах обеих рук виднелось по несколько крупных колец: витое серебро и блестящие камни. На лице – ни тени смущения или беспокойства, при том что она опоздала на собственную лекцию.

Первым делом она улыбнулась всем сразу и произнесла:

– Спасибо, что пришли несмотря на снегопад. Это особенно радует.

Ее приятный горловой голос звучал необычно и притягательно. Она несколько секунд помолчала – будто прямо на ходу придумывала, что бы такое сказать. Конспекта у нее не было. Видимо, станет говорить «из головы» – для Грир такое было немыслимо, поскольку вся ее насыщенная академическая жизнь до сих пор была обильно уснащена папочками, цветными разделителями и маркерами, из-за чего все ее учебные материалы приобретали цвета двух разных видов лимонада: канареечного или розового.

В Макопи у Грир не было знакомых, хоть чем-то похожих на Фейт Фрэнк. Уж точно на нее не походили и ее неряшливые бестолковые родители. Кори за свою недолгую жизнь в Принстоне успел повидать людей, которые много путешествовали и которым довелось общаться с персонами видными и светскими. Но в жизни Грир никого такого не было. Если честно, она даже не задумывалась о том, что такое бывает.

– Просто взрыв мозга, – призналась она на следующий день Кори.

Фейт произнесла с кафедры:

– Каждый раз выступая в колледжах, я встречаю молодых женщин, которые говорят: «Я не феминистка, но…» Они имеют в виду: «Я не считаю себя феминисткой, но хочу, чтобы мне платили столько же, сколько и мужчинам, хочу равноправных отношений с мужчинами и, разумеется, хочу равных прав на сексуальное удовольствие. Я хочу жить хорошо и по справедливости. Я не хочу, чтобы мне мешало то, что я – женщина».

Позднее Грир поняла, что слова, которые произносила Фейт, были лишь частью общего впечатления, но на деле суть к ним не сводилась. Важно было, что произносила их именно она, вкладывая в них веский смысл, подавая их всем присутствовавшим с особым чувством.

– На это мне всегда хочется ответить, – продолжала Фейт, – а в чем, по-вашему, кроме этого состоит феминизм? Как вы собираетесь всего этого добиться, если отрекаетесь от политического движения, единственная цель которого – обеспечить вам именно такую жизнь? – она сделала паузу, чтобы все успели обдумать ее слова: многие, безусловно, думали о себе. Все следили, как она медленно, демонстративно отпила воды – Грир отметила, что следить за этим очень интересно.

– На мой взгляд, – продолжала Фейт, – у феминизма есть две стороны. Первая – индивидуализм, он состоит в том, что я сама определяю, как мне жить. Я не обязана следовать стереотипам, делать то, что мне велит мама, соответствовать чужим представлениям о том, какой должна быть женщина. Но есть и вторая сторона, и здесь я хочу употребить старомодное слово «солидарность», после чего вы, возможно, завопите и дружно устремитесь к выходу, но мне придется рискнуть, – раздался смех; они все ее слушали, они все ее поддерживали и они все хотели, чтобы она об этом знала. – Солидарность, – продолжила она, – это желание присоединиться к другим женщинам в борьбе за то, чтобы каждая могла делать свой индивидуальный выбор. Дело в том, что пока женщины разобщены, настроены на соперничество – как в детской игре, где только одна может стать принцессой – мало будет среди нас тех, которым в итоге удастся выйти за рамки узких и однобоких представлений нашего общества о том, какой должна быть женщина.

– Я приехала вам сказать, – продолжила Фейт, – что хотя студенческие годы – это самый важный этап формирования вашей индивидуальности: время, когда можно читать, учиться, заводить друзей и совершать ошибки – но это еще и тот период, в который нужно задуматься, какую именно общественно-политическую роль вы можете сыграть в великом деле борьбы за женское равноправие. Получив диплом, вы вряд ли захотите поступить так, как поступила я – а я уехала в Лас-Вегас и работала официанткой в баре, потому что не хотела зависеть от родителей, Сильвии и Мартина Фрэнков. Вам бы не понравилась эта униформа в рюшечках, которую мне приходилась носить. Хотя, может, и понравилась бы.

Опять зазвучал смех – поддерживающий, одобрительный.

– Я в Лас-Вегасе – это целая история. Мне очень хотелось сбежать, потому что в студенческие годы родители заставили меня жить дома. Им важна была уверенность, что я не потеряю девственности. Знаете, это было не смешно. – Опять смех. – Рада вам сообщить, что с тех пор многое переменилось. Прекрасно, что у вас всех теперь гораздо больше свободы. Но со свободой приходит ощущение, что другие женщины не имеют к вам никакого отношения. А это неправда.

Она вновь сделала паузу и обвела зал взглядом, скользя глазами по лицам.

– Словом, в следующий раз, когда решите произнести: «Я не феминистка», вспомните все это. И внесите свой вклад в борьбу, которая еще не закончилась. – Пауза. – А, да, еще одно, последнее соображение. По ходу дела – ведь вы будете бороться за очень важные вещи – вы наверняка столкнетесь с сопротивлением, иногда бороться будет непросто, и вы, возможно, собьетесь с пути. Суть состоит в том, что далеко не все станут с вами соглашаться. Далеко не все вас поймут. Или полюбят. Да, кто-то будет на вас страшно злиться, может, даже полностью отвергать – и принять это будет непросто. Но я считаю, что если ты занимаешься важным делом… если вас это хоть сколько-то утешает, я вас точно люблю.

Она улыбнулась короткой ободряющей улыбкой – и тут оно случилось: Грир сдалась, вверилась ей полностью, приняла ее – захотелось, чтобы это ощущение длилось вечно. Слова Фейт, что она их всех любит, явно были шуткой, но Грир, слушая Фейт, почувствовала, что действительно вроде как влюбляется. Грир знала, каково это – влюбиться: так появление в ее жизни Кори потрясло ее до самого основания, взбаламутило все клетки организма. Здесь было то же самое, но без сексуальной составляющей. Ощущение было лишено чувственности, однако слово «любовь» все равно к нему подходило: любовь, которая цветочной пыльцой витала в воздухе вокруг Фейт Фрэнк.

Наверняка ведь и остальные ощущали то же самое? И даже если они много лет провели в подростковом ступоре, разглядывая себя во всех мыслимых отражающих поверхностях, хмурясь в ответ собственному образу, когда выдавливали прыщик, из которого на зеркальное стекло брызгало зеленоватое, похожее на молоко содержимое, и жаловались друзьям на придурков-родителей или насильно тащились нынче вечером в эту церковь, хотя на деле были именно такими, как говорила Фейт: невозмутимо заявляли всем и каждому, что никакие они не феминистки; но сейчас в душе у каждой прозвонил пробуждающий гонг. Он все дрожал и дрожал, казалось, не стихнет никогда, ибо перед ними сидела эта новая невероятная женщина, которая так замечательно описывала их место в непонятном мире, куда им предстояло вступить. От этого каждой хотелось стать больше, чем она есть.

Фейт произнесла:

– Ну что ж, похоже, я вам сказала все, что могла. А теперь помолчу и дам вам возможность поговорить. Спасибо, что выслушали.

В зале загремели одобрительные аплодисменты – звучали они так, будто на сковородку с горячим маслом что-то падает с большой высоты. Грир тут же захлопала в ладоши «как ненормальная» – так она потом это опишет Кори. Хотелось хлопать не тише, чем все остальные.

Кто-то в задних рядах крикнул: «ФЕЙТ – ВЫ ВООБЩЕ БОМБА!», а еще кто-то: «САПОГИ – ПРОСТО ЧУМОВЫЕ!», на что Фейт рассмеялась. Смех у нее, разумеется, был замечательный. Голова запрокинута, рот приоткрыт, горло напоказ – похожа на гладкого грациозного тюленя, который сейчас проглотит рыбку.

Температура в церкви поднялась на несколько градусов от жара человеческих тел и возбуждения зрителей, запах нагретой кожи и сырой одежды стал еще сильнее. Обстановка накалялась. Фейт обвела аудиторию взглядом, и руки взметнулись вверх.

Был скучный заученный вопрос: «Что бы вы посоветовали современной молодежи?», а потом вопрос провокационный – Фейт попросили собрать на ужин гостей ее мечты. «Приглашать можно кого угодно, – уточнила спрашивающая, – вне зависимости от страны и эпохи. Кого бы вы выбрали?» Грир впоследствии вспомнила, что Фейт пригласила Амелию Блумер, в честь которой был назван ее журнал, модную молодую вокалистку Опус, итальянскую художницу эпохи барокко Артемизию Джентилески, авиатриссу Бесси Колман – первую афроамериканку, получившую лицензию пилота, Дороти Паркер, обеих Хепберн, Одри и Кэтрин, «потому что мне нравится их стиль», сказала она, и всех четверых Битлов. И, наконец:

– Чтобы не заскучать, добавим парочку убежденных антифеминисток, – сказала Фейт. – Хотя меня, наверное, будет подмывать плюнуть им в тарелку.

Эту часть Грир пропустила – отвлеклась, соображая, кого бы она пригласила на ужин: оказалось, что сильнее всего ей бы хотелось пригласить Фейт Фрэнк. Она представила себе, как Фейт уютно устроилась в зале их общаги на первом этаже, в своих классных высоких сапожках, жует лапшу быстрого приготовления, которую Грир и Зи разогрели ей в микроволновке.

Престарелый преподаватель с исторического факультета – кожа точно мятая калька – задал вопрос, интересный ему одному («Мисс Фрэнк, мне вспомнился малоизвестный статут из дурных старых времен…»). Слушатели заскучали, отвлеклись; кто-то склонился над телефоном, кто-то пихал локтем соседа, начались перешептывания, кто-то и вовсе говорил вслух.

Декан прервала ответ, сказав:

– Наверное, лучше вам задать мисс Фрэнк этот вопрос после лекции. А сейчас, чтобы сэкономить время, двинемся дальше. Ну, народ, один последний вопрос – постарайтесь задать толковый.

Грир тут же вскинула руку; рука дрожала до самого плеча, но Грир старалась ее удерживать. На самом деле, не было у нее никакого вопроса, разве что жалкая тень вопроса. Но она чувствовала, что должна установить контакт с Фейт Фрэнк, а то будет поздно. Раньше она думала, что хватит и того, что она придет сегодня сюда и выслушает лекцию этой целеустремленной, вызывающей всеобщее восхищение женщины – может, это подбодрит ее после гнусной истории с Дарреном Тинзлером, однако ей была нестерпима мысль, что вечер вот так и закончится, Фейт Фрэнк снова сядет в такси, машина вывезет ее за ворота, умчит прочь.

И тут Зи, сидевшая с ней рядом, тоже подняла руку. У нее, разумеется, был настоящий вопрос, политического характера; возможно, даже с далеко идущей целью. Фейт кивнула головой в их сторону. Сперва было непонятно, к которой она обращается. Грир попыталась поймать взгляд Фейт – очень женский взгляд, подумала она, и сердце екнуло. А потом увидела, что Фейт остановилась на ней, именно на ней, Грир; Грир вопросительно посмотрела на Зи, чтобы убедиться, что поняла правильно. Зи коротко утвердительно кивнула, как будто говоря: да, давай. И даже улыбнулась – она с радостью отдала слово Грир.

Поэтому Грир поднялась. Страшно было оказаться единственной, кто стоит, – но что делать?

– Мисс Фрэнк? – начала она – и голос ее в этом священном пространстве прозвучал блеянием маленького барашка. – Здрасьте.

– Привет.

– Я хотела спросить у вас одну вещь.

– Так спрашивай, – долетело до нее бормотание одной из соседок. – Затем и руку поднимала.

Грир вдохнула, не обращая внимания.

– Что нам надо делать? – спросила она. И умолкла, плохо понимая, что к этому добавить. Фейт Фрэнк терпеливо ждала.

Когда стало ясно, что больше Грир ничего не скажет, Фейт без нажима уточнила:

– С чем именно делать?

– С тем, как все есть, – пояснила Грир. – И как оно выглядит. Например, с мизогинией, которая повсюду, как обои на стенах мира – понимаете, о чем я? Приемлемо ли такое в двадцать первом веке – и если да, то почему?

– Простите, вы не можете говорить погромче? – спросила Фейт, и эта просьба окончательно добила Грир, которая действительно не умела говорить громче, а уж сейчас и подавно. Она подумала, что вот-вот упадет в обморок; Зи озабоченно наблюдала за ней.

Грир вцепилась в гнутую кромку передней скамьи.

– Мизогинией? – повторила она погромче, но интонация неуверенно взмыла вверх на последнем слоге. Она терпеть не могла, когда ее голос такое проделывал. Она недавно читала про это явление: как девушки завершают фразы восходящей интонацией, как будто сами не знают, утверждение это или вопрос. Называлось это «полувопросом». Я не хочу полувопросов! – подумала она. Я же выставлю себя полной дурой. С другой стороны, всегда проще маскировать утверждения под вопросы, потому что всегда можно сдать назад и сказать: я же просто спросила, тогда тебя не станут стыдить за то, что ты не права. Грир вспомнила, как приподняла полы воображаемой юбки и сделала реверанс Даррену Тинзлеру, потому что он навис над ней, приподнял кепку, а она не знала, что еще тут можно сделать. Если ты не уверенная в себе женщина, ты будешь иногда пользоваться восходящей интонацией на конце фраз, а порой будешь даже приподнимать несуществующие одежды.

Теперь она соблюдала осторожность, зная, что если слишком разговорится про мизогинию, головы опустятся на грудь и все засопят носами. На подобные темы нужно говорить в бодром темпе, нужно сохранять напор и динамизм, как это умеет Фейт Фрэнк.

Дело в том, что она знала: все не так безнадежно. Да, женское движение эпохи Фейт Фрэнк не сумело окончательно победить предвзятое отношение к женщинам и несправедливость – будто материнская рука провела прохладным платком по горячему лбу мира. Но несмотря на надругательства и сексизм, несмотря на то, как легонько шлепнули по рукам Даррена Тинзлера, несмотря на разницу в оплате труда, существующую до сих пор, и на прискорбно малое число женщин на всех уровнях власти – будь то королевство или корпорация; несмотря на то, как интернет набит сгустками мужской солидарности и гнева – «Мы – мужики, они – свиноматки!», вот клич современных мушкетеров, а тролли во всех подробностях расписывают, как будут отрезать части тела знаменитым журналисткам и телеведущим, – несмотря на это, мир стал к женщинам гораздо добрее.

Опус, эта изумительная вокалистка со сногсшибательным голосом – одна из тех, кого Фейт пригласила бы на ужин мечты – недавно выпустила хит, гимн под названием «Сильные», который часто звучал на кампусе через колонки, выставленные в открытые окна.

А эта смешная, грустная, милая, порой несколько неприятная пьеса «Рэгтайм» – в принципе, набор скетчей про то, как у тебя начались месячные или не начались месячные, в которой судьба героев прослеживается с двенадцати лет через юность во взрослую жизнь, через желанные и нежеланные беременности, а заканчивается гормональными сбоями и приливами пожилого возраста – прожила счастливую здоровую жизнь за пределами Бродвея, а теперь ее ставят в малобюджетном варианте по всей стране, в местных театриках и клубах. Всего-то и нужно, что четыре складных стула и четыре актрисы. В постановках в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе любят играть знаменитости: участие в этом спектакле превратилось в статусную вещь, что в итоге принесло немало денег авторам пьесы, которые дружили с шестого класса. «У Шерон месячные начались у первой, – так гласил их профиль в „Нью-Йорк таймс“, – у Мэдди – спустя неделю».

А еще были самые разные блоги феминисток, хотя самым лучшим и известным, безусловно, оставался «Фем-фаталь»: его вели из Сиэтла, писали смачно, зачастую язвительно, без стеснения рассуждали о сексе и физиологических процессах, в качестве основных свойств блога отмечали «секс-позитив, стебность, прямолинейность, но читать офигенно». Блог не ведал страха и обращался к любым темам, не боясь, что ему прилетит.

Грир читала «Фем-фаталь» всю осень, при том что писавшие туда женщины – бодибилдерша, порнозвезда, разные забавные и язвительные молодые критикессы – смущали ее своей непрошибаемой самоуверенностью. Они были немногим старше нее, но уже обрели собственный голос. Она пыталась понять, как им это удалось.

Грир судорожно вдохнула и обратилась к Фейт:

– Вам оттуда видно мою футболку? На моей подруге такая же, – великодушно добавила она. – Мы их носим, потому что этой осенью на кампусе был случай сексуального домогательства.

Вышло «дом-гадельства». Ну почему? Мало полувопросительных интонаций, теперь к ним добавился выпендреж. Ничего общего с естественной, уверенной в себе тональностью Фейт Фрэнк.

– Разбирательство было чисто формальное, – добавила Грир. – А решение – настоящий фарс.

Она услышала первые признаки отклика со скамей: кто-то неуверенно зааплодировал, кто-то произнес: «Это ты так считаешь», после чего из другой части зала негромко шикнули.

– Тому, кто все это сделал, предложили походить к психологу, – продолжала Грир, – но оставили его здесь, хотя он оскорбил нескольких женщин, в том числе и меня. – Ей пришлось сделать паузу. – Вот, его лицо у нас на футболках. С футболками тоже мало что получилось. Никому они оказались не нужны. Я, наверное, хочу у вас спросить, что еще можно сделать. Что предпринять.

Грир поспешно села, а Зи быстрым движением ее обняла. Повисло сдержанное напряженное молчание, по ходу которого все присутствовавшие, похоже, пытались сообразить, стоит ли снова заводиться по этому поводу – все же уже обсудили и официально закончили. Большинство явно сразу же пришло к выводу, что не стоит – подумаешь, учебная лекция в мерзкий мокрый промозглый вечер, да и вообще уже поздно. Еще нужно написать отзыв объемом от трех до пяти страниц на «Государя» Макиавелли для коллоквиума. Пора звонить мамам и папам. «Положи мне еще денег на счет», – в лоб потребуют сыночки и доченьки вместо «здравствуй».

На какой-то момент Фейт Фрэнк будто бы сделалась выше ростом, потом подалась над кафедрой вперед, положила на нее руки и негромко произнесла:

– Спасибо за этот вопрос – я вижу, он задан от всего сердца.

Грир не двигалась и не дышала; Зи рядом с ней притихла тоже.

– Что меня раз за разом изумляет, так это недопустимый произвол всех этих разбирательств на кампусах, – сказала Фейт. – Что вам делать? Я не знаю всех обстоятельств, но уверена, что вы будете и дальше обсуждать это с подругами.

Она закинула назад голову, собиралась сказать что-то еще, но тут встала замдекана и произнесла:

– Боюсь, наше время истекло. Поблагодарим гостью за прекрасный вечер.

Вновь зазвучали аплодисменты, Фейт Фрэнк отступила назад – и все кончилось. Грир смотрела, как Фейт обступили, люди специально пытались попасть ей в поле зрения, чтобы поговорить с ней лично. Даже те, кому раньше вроде как было скучно, теперь передумали. Студенты, преподаватели, администраторы, гости из местных обступили Фейт – так горожане обступают в опере знаменитость, Грир же стояла в сторонке, а Зи – с ней рядом. Грир уже поговорила напрямую с Фейт Фрэнк, это было ошеломительно, но в итоге – незавершенно, мучительно. Теперь, впрочем, уже ничего не поделаешь: вокруг Фейт сомкнулась толпа.

– Ух, здорово было бы пообщаться с ней хотя бы секундочку, – сказала Зи. – В смысле, она же уже здесь. Вот только народу слишком много, я явлюсь к ней, как очередная фанатка. А я так не хочу.

– И я тоже.

– Ты как, назад в общагу?

– Да. Работать нужно, – сказала Грир.

– Вечно тебе нужно работать.

– Это верно.

– Ну, мы ее хоть послушали, а ты с ней даже поговорила, – заметила Зи. – Ты молодчина. Хочешь пиццу? В «Грациано» доставка допоздна работает.

– Конечно, – ответила Грир.

Пицца будет таким утешительным призом: две девицы поздно вечером, теплое тесто в качестве мягкого успокоительного.

Они просунули руки в рукава, Зи надела вязаную шапочку, натянула большие перчатки цвета каши-овсянки. Она могла одеваться под девочку или под мальчика – всегда получался небрежно-модный комплект. Они двинулись к выходу. Толпа, окружавшая Фейт, уже дробилась на отдельные мелкие группы, некоторые отходили по одному. Грир чувствовала внутри странную пустоту с легким привкусом трагедии. Как будто Фейт Фрэнк на миг водрузила ее, пищащую, к себе на плечи, а потом она свалилась на твердый холодный пол.

Когда они вышли в притвор, перед Грир мелькнула вспышка багрянца, что-то кроваво-красное. Шарф, сообразила она, шарф Фейт – он как бы плыл по волнам, следуя за обладательницей на буксире в туалет: следуя туда за, собственно, Фейт Фрэнк. Вот удивительно, подумала Грир: Фейт Фрэнк направляется в дамскую комнату, то есть вынуждена использовать нечто «дамское» даже теперь, в двадцать первом веке.

– Гляди, – негромко произнесла Грир.

– Пошли, – решила Зи. – Завершишь начатое. Попробуем с ней поговорить – и ты, и я.

В теплой дамской уборной с молочно-серыми, чувствительными к звукам кафельными плитками занята была только одна кабинка. Зи с Грир вошли в две соседних, стараясь выглядеть как обычные люди, пользующиеся общественным туалетом. Грир села и нагнула голову – ей стало видно носок серого женского замшевого сапожка за перегородкой. Грир сидела тихо-тихо, беззвучно. С другой стороны исписанной стенки – в частности, там было одно очень тревожное послание, нацарапанное совсем мелко: «пожалуйста помогите кто нибудь очень хочется вскрыть себе вены» – повисла тишина, потом раздалось предсказуемое журчание. В один прием, прямая линия от отомкнувшегося тела до ожидающей воды, земная составляющая Фейт Фрэнк: знаменитая феминистка писает.

Уязвимость и реальность женщин предстала в полный рост; Фейт спустила воду и вышла. Грир поднялась. Сквозь щель между дверью и дверной коробкой проследила, как Фейт подошла к зеркалу. Зи пока не вышла из своей кабинки. Она, видимо, выжидала, великодушно позволяя Грир заговорить первой. Грир же заметила, как Фейт на миг оперлась на раковину, закрыв глаза. Потом вздохнула. Грир знала, что Фейт решила провести этот миг наедине с собой и, видимо, сильно в этом нуждалась. Весь этот вечер от нее чего-то требовали, накопилась усталость. Отдавать до бесконечности не способен никто, даже Фейт Фрэнк. Грир приготовилась было выскочить и попытаться закончить свой разговор с Фейт, но вдруг заколебалась. Не хотелось становиться лишним бременем. С другой стороны, не торчать же здесь до бесконечности, а потому она отперла дверь и подошла к раковине, робко улыбнувшись Фейт, пытаясь придать лицу выражение, противоположное требовательному.

Фейт глянула на Грир в зеркале и сказала:

– О, приветик. Вы ведь мне вопрос задали, верно? А потом нас взяли и прервали. Сожалею.

Грир просто смотрела на нее. Фейт извинялась за то, что не смогла договорить с Грир, посторонним человеком, во время лекции. Каково, а? – подумала Грир – а вот я едва справляюсь с собственными проблемами, ну, еще иногда и с проблемами Кори. В устах Фейт извинение звучало естественно – как будто такое отношение к людям она выработала давным-давно.

– Как это любезно с вашей стороны, – сказала Грир. – Просто… когда вы попросили меня говорить громче, мне стало очень трудно. Вот, вы сами слышали. У меня интонация вверх уходит. Я совсем не знаю, что с этим делать, – закончила она и умолкла.

Фейт задумалась.

– Скажите, как вас зовут.

– Грир Кадецки.

– Так вот, Грир. Никто не говорит, что один способ правильный, а все остальные – нет. Это не так.

– Но ведь очень полезно уметь высказать то, что думаешь, во что веришь – не ощущая при этом, что тебя сейчас хватит кондрашка.

– Что верно, то верно.

– У нас был учитель, который учил мальчиков использовать внутренний голос. Мне кажется, мне нужно использовать свой внешний голос.

– Возможно. Но не понукайте себя слишком сильно и не гнобите. Попробуйте добиться того, на что способны, того, что для вас важно, – оставшись при этом самой собой.

Грир быстро облизала пересохшие губы. Зи все сидела в кабинке, давая Грир возможность побыть с Фейт наедине. Но она того и гляди выйдет, придется передать ей эстафету.

– Та история сильно на меня подействовала, – сказала Грир. – Этот бездушный тип, который оскорблял и лапал нас. Мы все дали показания против него, но дело ничем не кончилось. У меня такое ощущение, что мне не место в этом колледже, – добавила она. – я тут чужая. Но, возможно, я не права.

– Зачем же вы сюда поступили?

– Родители все напутали, когда нужно было оформлять финансовую помощь, – запальчиво произнесла Грир. – И все мерзко испортили.

Фейт не сводила с нее взгляда.

– Понятно. Вижу, вы спокойная, но одновременно и яростная, – сказала она. – Судя по всему, вам не просто отстаивать свои права. Тем не менее, вы это делаете, потому что хотите отыскать во всем смысл, верно?

Грир так для себя это не формулировала. Но, услышав слова Фейт, поняла, что это правда. Она пытается во всем отыскать смысл. Вот он – отсутствовавший фрагмент, или один из них.

– У меня это вызывает восхищение, – сказала Фейт. – И вы у меня вызываете восхищение.

Прежде чем Грир успела осознать смысл ее слов, Фейт взяла ее за обе руки, как будто они сейчас будут вместе петь детскую песенку. Грир ощущала кольца Фейт – они щелкнули, соприкасаясь, точно железные суставы. Фейт стояла, держа Грир за руки и внимательно, проникновенно ее рассматривала.

– Я не хочу показаться неблагодарной, – сказала Грир. – У меня полная стипендия, я понимаю, что это немало.

Ее уже беспокоило – долго ли они будут держаться за руки. Предполагается ли, что она высвободится первой?

Фейт сказала:

– Совершенно нормально испытывать досаду, если с тобой обошлись несправедливо. Уж я-то это знаю, поверьте. Но я согласна, полная стипендия – это немало. Почти все женщины заканчивают учебу в непосильных долгах, а поскольку зарабатывают меньше мужчин, то и долги выплачивать им гораздо дольше, и это ломает им жизни. У вас этой проблемы нет. Не забывайте об этом, Грир.

– Не забуду, – сказала Грир и Фейт, будто бы услышав правильный ответ, отпустила ее руки. – Но здесь, – добавила Грир, – и в том, как тут все устроено, столько несправедливого. После того разбирательства начальство сказало типа: «Ну, что ж, семейство Тинзлеров из Киссимми, штат Флорида, нам очень пригодятся ваши денежки за обучение. И мы с радостью дадим вашему сыночку диплом, чего вы, собственно, и хотите. Остальное неважно!»

– То есть вас задевает несправедливость? – уточнила Фейт.

– А вас разве нет?

Фейт, похоже, задумалась и уже собиралась дать ответ, но тут открылась дверь кабинки. Вышла Зи, улыбаясь, подошла к раковине и с хирургическим рвением принялась намывать руки. Грир стало досадно, что время наедине с Фейт Фрэнк вышло, но она великодушно отступила в сторонку, когда Зи вытерла руки и встала в самом центре уборной.

– Мисс Фрэнк, – сказала Зи, – я считаю, что вы просто великолепно выступили.

– Ох, спасибо. Очень мило с вашей стороны.

Скорее всего, Фейт Фрэнк ждали на каком-то приеме у руководства колледжа. Возможно, преподаватели уже собрались в гостиной у ректора Бекерлинг, неловко топчутся там, дожидаясь почетную гостью. Но Фейт, похоже, не спешила уходить. Она повернулась к собственному отражению, кратко изучила его еще раз – без женского самоненавистничества, против которого когда-то высказывалась в редакционной статье в «Нью-Йорк таймс» по ходу недели моды.

– Нет, это вам спасибо, – настаивала Зи. – Мне теперь столько всего нужно обдумать. Я всегда была вашей поклонницей. Понимаю, это звучит глуповато, но я ничего такого не имею в виду. Нам в школе однажды задали написать сочинение на тему «Женщины, изменившие мир». Мне очень хотелось написать про вас. Но про вас вызвалась писать Рейчел Кардозо, она раньше меня по алфавиту, так что ничего не вышло.

– Ясно. Очень жаль. И про кого вы в итоге написали?

– Про «Spice Girls», – ответила Зи. – Они в своем роде тоже молодцы.

– Безусловно, – ответила Фейт, явно позабавленная.

– Я всегда примеряла на себя ваши поступки, – без запинки продолжала Зи, – потому что для меня совершенно естественно занимать активную жизненную позицию. Я лесбиянка, и это для меня тоже естественно, и когда вы сегодня говорили о том, как работаете с женщинами и как они вас вдохновляют, мне вдруг пришла в голову новая мысль: а ничего удивительного, что мне нравятся женщины. Они замечательные.

Она протянула руку для пожатия, Фейт ее взяла.

– Удачи вам, – сказала Фейт. А потом посмотрела на Грир. – На самом деле, меня очень многое волнует, – сказала ей Фейт, вернувшись в ту точку, на которой прервался их разговор. – И вы не ограничивайтесь чем-то одним. То, что произошло между вами и вашими родителями, – неважно, что именно, Грир – не фатально. Воспримите это как ценный опыт и постарайтесь его изжить. А то, что произошло здесь – я имею в виду сексуальные домогательства…

– Это вы тоже предлагаете изжить? – удивленно спросила Грир.

Она вспомнила слова Фейт, произнесенные во время лекции: что все они могут внести свой вклад в великое дело женского равноправия. Именно поэтому она ждала, что сейчас Фейт ей скажет: «Вперед, Грир Кадецки. Никогда не отказывайся от борьбы. Дерись до последнего. Ты сможешь».

– Нет, – сказала Фейт. – Но мне кажется, что все, что возможно, вы уже сделали. Вы высказали свое мнение. Если вы станете травить этого человека, симпатии постепенно перейдут к нему. Это слишком большой риск. – Она помедлила. – И еще: а что думают другие пострадавшие? Они хотят к этому возвращаться?

– Две высказались определенно, что не хотят, – подтвердила Грир.

Она об этом почти не думала, но сейчас ей вспомнились слова Ариэль Диски: «Они хотят про это забыть и жить дальше».

– У них ведь тоже есть право голоса, как считаете? Смотрите: перед вами открыт весь мир. Многое нужно повидать, многое осудить, причем публично, и попытаться изменить – далеко за границами этого кампуса. Есть другие города и люди. Ступайте, посмотрите.

Фейт явно хотела добавить что-то еще, но тут в туалет вошла еще одна женщина – замдекана. Она второй раз очень досадно все прервала, окликнув:

– Как будешь готова – нас ждут на приеме.

– Секундочку, Сьюки, – ответила Фейт, и замдекана вышла.

Грир вспомнила, как Фейт вздохнула перед зеркалом. И вот, толком не обдумав, что собирается сказать, она произнесла:

– Мне кажется, вам сейчас больше хотелось бы к себе в гостиницу, чем на этот прием с преподавателями.

Фейт ответила:

– А что, так заметно?

Грир подумала: нет, не очень заметно, но я-то вижу.

– Если тебя приглашают читать лекцию, – продолжала Фейт, – прием – вещь само собой разумеющаяся. Знаете, сколько бутербродиков с индейкой я стрескала за последние годы?

– Сколько? – спросила Грир и тут же почувствовала себя полной дурой. Ее же не спрашивали.

– Слишком много, – ответила Фейт. – Слишком много этих чертовых бутербродиков в разных стадиях разложения, слишком много шерри, который подают в граненых фужерах, будто на ярмарке в стиле эпохи Возрождения. Но если у тебя цикл лекций в университетах, никуда не денешься. В любом случае, – добавила она, – все будет хорошо. Ваша замдекана – моя давняя приятельница. Приятно будет с ней поболтать.

– Ваша приятельница? А, ясно. Теперь я поняла, почему вы приехали в Райланд, – сказала Грир, хотя ей уже начинало казаться, что Фейт приехала с одной целью: чтобы Грир получила возможность с ней познакомиться.

– А что до этого молодого человека, – сказала Фейт, и на один жуткий миг Грир показалось, что она имеет в виду Зи, что на протяжении всего вечера Фейт почему-то думала, что андрогинная Зи – мужчина, который незаконно вторгся в женский сортир. Но Фейт имела в виду не Зи. Она указывала на портрет Даррена Тинзлера на футболке Грир и теперь произнесла: – Забудьте о нем – и все. Вам и так есть чем заняться.

– Согласна, – вставила Зи.

– Займите голову другими вещами, – продолжала Фейт. – Почему бы не пустить в дело ваш «внешний голос»? Знаете, мне иногда кажется, что больше всего в этой жизни добиваются интроверты, научившиеся вести себя как экстраверты.

А потом, будто бы вспомнив что-то, Фейт опустила руку в большую мягкую сумку, висевшую у нее на плече, вытащила кирпичик-кошелек, а из него извлекла визитную карточку. На плотной кремовой бумаге было написано выпуклыми буквами:

Фейт Фрэнк

Дальше значилась должность: «Редактор», адрес и телефон «Блумера». Грир взяла карточку так, будто это был выигрышный лотерейный билет. Что по нему можно получить? Пожалуй, ничего. Но сам тот факт, что ей дали эту карточку, уже награда – и своего рода потрясение. Фейт ею заинтересовалась. Даже сказала, что ею восхищается. А теперь Фейт дала ей разрешение. Вот только разрешение на что? Так сразу не скажешь.

Двенадцать лет спустя, когда Грир Кадецки и сама стала знаменитой, в первой главе написанной ею книги появилось описание этой давней сцены в дамском туалете. Она беззлобно подшучивала над самою собой, молодой и неопытной, за то, что ее так пронял этот эпизод с Фейт Фрэнк, и за то, что она так взволновалась из-за визитки.

Сама по себе визитка стала своего рода абстрактным призом, напоминанием о том, что не надо краснеть и бормотать себе под нос. Фейт, которая совсем недавно стояла и держала Грир за руки, дала ей немного – разрешение, доброту, совет и дорогую на вид визитную карточку. Она не произнесла: «Будем общаться, Грир», но Грир еще никто, кроме Кори, не давал так много.

Грир подумала: наверное, Фейт сейчас даст карточку и Зи, это совершенно логично, потому что это ведь Зи интересуется политикой, стоит в пикетах, раздает листовки, давно восхищается Фейт – тогда они окажутся в равных условиях. Пойдут вместе в общагу, съедят пиццу из «Грациано», поболтают о нынешнем вечере, восхитятся своими одинаковыми визитками.

Но Фейт не дала Зи визитку, она закрыла кошелек и убрала в сумку. Грир вдруг страшно захотелось заглянуть внутрь. Какой-то детский инстинкт бередил любопытство: что же там внутри? Громы и молнии? Сусальное золото? Корица? Слезы тысяч женщин, собранные в бутылочку из синего стекла?

Фейт сказала:

– Ну, замдекана меня ждет. А вам известна древняя поговорка: «Не заставляйте замдекана ждать».

– Лао-Цзы, – произнесла Зи.

Фейт Фрэнк, похоже, не расслышала. Она распахнула дверь и указала на букву, выписанную по трафарету.

– Спокойной ночи, дамы, – попрощалась она.

Глава вторая

Фамильное авто Эйзенстатов представляло собой послушный и громоздкий «Вольво», изнутри слегка пахнувший машинным маслом. Чтобы было еще понятнее, что это машина чьих-то родителей, на заднем сиденье лежал давно открытый на одной странице нечитанный экземпляр «Американской науки» и пухлый складной розовый зонтик, так и не вынутый из чехла. Скорее всего, предки Зи – оба работали судьями в девятнадцатом окружном суде Вестчестера, штат Нью-Йорк – сурово велели дочери, чтобы она не давала машину никому из друзей.

– В страховку больше никто не вписан, – предупредили они. – Водить можешь только ты.

Зи, впрочем, их слова проигнорировала и одолжила машину Грир, которая стала ближайшей ее подругой по колледжу и теперь, в февральскую пятницу, в середине дня, ехала, как уже ездила дважды, навестить Кори в Принстоне.

Вскоре Грир целеустремленно шагала по надраенному до блеска кампусу. С собой у нее был рюкзак с учебниками, так что выглядела она как здешняя студентка – эта мысль вызывала у нее сложные чувства. Через миг появился Кори – он высовывался из окна и махал рукой, будто принц в неволе. Он с топотом сбежал по лестнице, распахнул вторую дверь – и Грир вжалась в сердцевину его непомерно длинного и тонкого, похожего на дерево, тела.

Когда они добрались до его комнаты, за дверью обнаружился беспорядок даже более экстравагантный, чем обычно. Одежки, книги, диски, пустые пивные бутылки, хоккейные клюшки, колонки – все это грудами, без всякой системы.

– Вас тут что, ограбили? – спросила Грир.

– В таком случае грабитель – лох, не унес ничего из дорогущих шмоток Стирса. – Кори указал на колонки «Клипш», на одной из которых громоздилось несколько пивных бутылок. Рядом лежала фирменная кроссовка, для Кори явно слишком маленькая. Они устроились рядом на его кровати, поверх не сложенного чистого белья, явно выстиранного утром – странным образом, от него еще слегка пахло общей сушилкой, хотя прошло уже сколько часов.

– Стирс вечно дает мне свои вещи надеть на вечеринки, – сообщил Кори. – Понятное дело, все мало. Я слишком длинный.

– Все еще стесняешься? – спросила Грир.

– Того, что я длинный?

– Нет. Того, что учишься в Принстоне.

– Я же не могу забыть, что у меня мама – уборщица, а папа – обойщик.

– Тут наверняка и другие такие есть, – заметила Грир.

– Угу. Есть девица из Гарлема, которая жила в социальном приюте. А один парень вырос в Китае в доме на лодке, а теперь занимается многомерными вычислениями. Все равно иногда неудобно бывает. А еще у меня есть тайная благодетельница, Клоув Уилберсон.

– Бывает, что ли, такое имечко?

– У нее такое. Она считает, что я вру, что никогда не носил фрака. Тут все очень замысловато. Все с тобой очень любезны, но по части манер недолго проколоться. В этом смысле у вас в Райланде проще.

Она посмотрела на него.

– Ты вот сейчас серьезно, да?

Тема оставалась болезненной: он – в Принстоне, а она – в Райланде. И она до сих пор не простила родителей, из-за которых все так вышло. Впрочем, в последнее время обстановка поменялась – и в самом колледже, и у нее внутри: ты всю жизнь носишь в себе маленькую провинцию и не можешь оттуда уехать, так что хочешь не хочешь, а приспособишься. Грир еще в детстве заметила, что если посмотреть строго вперед, можно увидеть крылья собственного носа. Заметила – и ее это стало тревожить. Все с ее носом было в порядке, но она поняла, что он всегда будет частью ее взгляда на мир. Грир осознала, как трудно сбежать от самой себя, сбежать от собственного самоощущения.

В первые недели студенчества ее одолевали одиночество, злость и чувство бессмысленности. В последнее время кампус Райланда сделался веселее и приветливее. Чаще стали случаться волнительные беседы, происшествия на занятиях или простые прогулки по городу с кем-то из друзей. Грир подумала: что, интересно, она пропустит из-за того, что уехала на выходные в Принстон – наверняка что-то пропустит. Она больше не злилась и не кипела. Не сидела в отчаянии в зале в общаге. Даже паренек из Ирана нашел отдушину: записался в кружок ракетного моделирования. Другие его участники часто заваливались в Вули бодрой и разномастной компанией со своими моторами и фанерками и вытаскивали его из комнаты. Он теперь меньше времени проводил в тоске по далеким родным и больше – в гуще жизни.

Грир знала: нужно придумать, как сообщить своей жизни нужный импульс. Иногда невозможно сделать это самостоятельно. Кто-то должен что-то в тебе разглядеть и заговорить с тобой так, как еще никто не заговаривал. Фейт Фрэнк ворвалась в жизнь Грир и совершила именно это, хотя, разумеется, Фейт понятия об этом не имела. Теперь Грир казалось: то, что Фейт этого не знает, нечестно. Не ставить ее в известность неправильно.

Грир часто думала о том, как в тот вечер Фейт обратила на нее внимание, проявила доброту, терпение, интерес и сочувствие. Ее часто посещала грандиозная фантазия отправить Фейт письмо и в нем написать:

«Я хочу, чтобы вы знали, что после вашего приезда жизнь моя изменилась. Не знаю, как объяснить, но это правда. Я стала другой. Не такой замкнутой. Стала более открытой, менее обидчивой. Я даже (технически говоря) счастлива».

– Чего ты ей не напишешь? – спросила недавно Зи. – Она тебе дала свою визитку. Там есть электронный адрес. Черкни ей пару строк, о чем угодно.

– Ага, вот только этого Фейт Фрэнк в жизни и не хватает. Переписки с первокурсницей из заштатного колледжа, про который она давно и думать забыла.

– А может, она рада будет услышать, что у тебя все хорошо.

– Нет, не могу я ей написать, – решила Грир. – Она меня не вспомнит, да и вообще злоупотреблять ее любезностью некрасиво.

– «Злоупотреблять любезностью»! – фыркнула Зи. – Сама себя послушай. Это не любезность, Грир. Она дала тебе свою визитку, и мне кажется, это здорово. Грех не воспользоваться.

Но Грир так и не написала. Иногда на нее обращали особое внимание преподаватели, но это было не то же самое. Один из них, Дональд Малик – он вел семинар по английской литературе для первокурсников – написал «Зайдите ко мне» на последней страницы ее работы, посвященной Бекки Шарп как отрицательной героине «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Им приходилось по программе читать много разных романов, но Грир особенно понравился этот. Бекки Шарп с ее безудержным честолюбием была ужасна, и все же нельзя было не уважать ее за целеустремленность. Столько людей путаются в собственных желаниях. Не знают на деле, чего хотят. Бекки Шарп знала. Получив проверенную работу, Грир зашла в кабинет Малика, где на нее отовсюду норовили свалиться книги.

– Вы хорошо справились, – сказал он. – Понятие отрицательного героя или, в вашем случае, отрицательной героини не многие способны постичь интуитивно.

– Мне кажется интересным то, что про нее приятно читать. Несмотря на то, что она – человек непривлекательный, – сказала Грир. – Непривлекательность в последнее время вообще сильно заботит женщин, – добавила она с важным видом. Она недавно прочитала об этом статью в «Блумере», на который подписалась. Жалко, далеко не все в этом журнале было ей интересно, однако она пыталась думать о нем хорошо, ради Фейт.

– Видите ли, я написал целую монографию про отрицательных персонажей, – пояснил Малик. – И хотел бы дать вам ее почитать. – Он встал, провел пальцем по корешкам: они пощелкивали, будто тихий ксилофон. – Ну, где ты, персонаж? – спросил он. – Давай, покажи свое отрицательное лицо. А! Вот ты где. – Он выхватил с полки книгу и протянул ее Грир со словами: – По вашим работам – которые вы, судя по всему, действительно пишете сама, чего на свете не бывает, – я вижу, что у вас светлая голова. Вот и подумал: вам не повредит почитать побольше.

Но сам он был человеком неприятным, изо рта у него воняло луком, его стиль – как на письме, так и в преподавании – грешил усложненностью и герметичностью – да, не было в нем ничего привлекательного. И хотя иногда у него на занятиях Грир позволяла образам романов унести ее прочь, вскоре выяснялось, что унесло ее слишком далеко, прочь из литературных пределов, в места, с литературой не связанные. Она представляла себя в постели с Кори или думала, чем они с Хлоей и Зи займутся сегодня вечером.

Грир потом прочитала книгу Малика, потому что была из тех, кто считает: если тебе дали, прочесть обязательно. К сожалению, книга оказалась непроходимо-академичной и, пролистывая страницы с благодарностями, Грир не без досады отметила, что он благодарит свою жену Мелани «за то, что она согласилась отпечатать длинную рукопись своего безнадежно „безрукого“ мужа и ни разу не пожаловалась». К этому он добавил: «Мелани, ты – святая, и дар твоей любви приводит меня в трепет». Грир продралась сквозь книгу, раз уж пообещала это себе, впадая в скуку и злость над текстом, который отказывался раскрывать ей свой смысл. Она не знала, что потом сказать автору, в итоге не сказала ничего, что, впрочем, проблемой не стало, поскольку вернуть книгу он так и не попросил.

Грир в последнее время часто виделась с Зи и Хлоей, а еще – с Кельвином Ангом, ударником из семьи корейцев-иммигрантов, который жил этажом выше, а также с его соседом по комнате, которого звали Кот – так его из лучших чувств нарекли родители, потому что это было первое слово, которое он произнес. Кот был крупный, симпатичный и очень эмоциональный, носил теплую куртку и часто повторял: «Ребята, я вас обожаю», после чего норовил от избытка чувств облапить очередную приятельницу. Они вместе ходили на вечеринки, хотя в студклуб больше не совались. Передвигались вместе, как детишки в общем костюме верблюда. Гуляли по заснеженным окрестностям, ездили на автобусе в Вашингтон участвовать в митинге против изменений климата, отправляли друг другу ссылки на всякие статьи, посвященные охране окружающей среды, участию США во всяких бесконечных войнах, насилию над женщинами и нарушению репродуктивных прав.

В этом семестре Грир и Зи стали волонтерами на горячей линии «Давай поговорим» – работа была в центре Райланда. Они часами сидели в офисе с большим окном на первом этаже, играли в лото и ждали, когда зазвонит телефон. Если он звонил – довольно редко – они выслушивали истории про бескрайнюю печаль и ненависть к самой себе, а иногда – о некоем более конкретном злосчастье. Они говорили успокоительным голосом, как их учили, оставались на линии сколько потребуется и в итоге связывали звонившую с соответствующими представителями социальных служб. Один раз Зи пришлось набрать 911, потому что позвонившая девица сказала, что проглотила целый пузырек таблеток тайленола после ссоры с бойфрендом.

Грир, как и Зи, стала вегетарианкой. В колледже, где тофу и творог росли на деревьях, это было несложно. Они с Зи сидели в столовой над полными тарелками бежевого белка. По вечерам они встречались в одной из их комнат и вели долгие прочувствованные беседы, которые по ходу дела казались замечательными по искренности и глубине, хотя впоследствии замечательного в них оказалось лишь то, какими молодыми, наивными и неопытными были девушки.

– Скажи, что тебя привлекает в мужской сексуальности, – спросила однажды Зи у себя в комнате, после полуночи. Ее соседка ушла куда-то со своим бойфрендом-хоккеистом, они остались наедине. Соседкина половина комнаты была увешана хоккейными плакатами: свирепые могучие мужчины с резиновыми загубниками во рту. Половина Зи была гимном равенству и справедливости, в особенности в том, что касалось животных и женщин.

Слова «мужчины» и «женщины», которые они вставляли в разговор как бы между делом, стали недавним добавлением к их словарю. Используешь несколько раз – и они выглядят уже не такими странными, хотя всю предыдущую жизнь им хватало слова «девушка», полезного, надежного слова, обозначающего стадию уверенности в себе, выходить из которой окончательно совсем не хочется.

– Потому что я не понимаю, почему люди так отличаются друг от друга, – продолжала Зи. – Почему их интересуют совсем разные вещи.

– Ну, наверное, дело в генетике, да?

– Я не спрашиваю, почему я лесбиянка. Я имею в виду – на уровне чувств. Неужели дело только в визуальном – когда нам что-то нравится или не нравится в других?

– Нет, не только в визуальном. Есть и эмоциональная сторона. Фолкнер когда-то сказал, что любишь не потому что, а вопреки.

– Да, мне нравятся его слова. Шучу! Я их впервые слышу, понятное дело. Никогда Фолкнера не читала и вряд ли прочитаю. Но само чувство – что придает ему сексуальности? – спросила Зи. – В смысле, тебе типа как нравится пенис, объективно? «Пенис». Как официально звучит. И так, будто на целом свете он всего один. Ничего, что я спрашиваю, или это слишком личные вещи и я тебя уже достала?

– Мне нравится Кори, – ответила Грир, и ей самой показалось, что ответ слишком прост, скован, отдает ханжеством. Как можно объяснить другому человеку, почему тебе нравится то, что нравится? Все это так странно. Сексуальные вкусы. Даже обычные вкусы – карамель люблю, мяту ненавижу. То, что ты гетеросексуальная женщина, еще не значит, что тебе обязательно понравится именно Кори Пинто, тем более что ты в него влюбишься – но Грир влюбилась. Возможно, такой ответ подходит. На кампусе все постоянно со всеми спали, каждые выходные: обычное нехитрое дело, все равно, что послать эсэмэску, но Грир плохо представляла, каково это – прыгнуть в постель с едва знакомым человеком, не с тем, рядом с которым ты выросла.

И вот она с ним, на его кровати в общаге – выглядит кровать точно так же, как и ее. На обеих слишком большие простыни, странная подробность жизни в колледже. После окончания учебы простыни немедленно укоротятся до обычной длины.

Они слились в долгом поцелуе, Кори как раз приподнял ей блузку и дотронулся до тела, когда в замке заскрипел ключ и они подскочили. Вошел сосед Кори Стирс – из ушей в наушниках доносилось что-то ритмичное, писклявое и далекое. Он кивнул Грир, не снимая наушников, сел за свой стол, в луч света от вечно включенной лампы на длинной ножке («Он ее никогда не гасит, – доложил Кори. – Наверное, он кагэбэшник и пытается меня сломать») и погрузился в главу из какого-то своего инженерного учебника. Грир с Кори вытащили из рюкзаков свои книги, и вскоре комната стала напоминать читальный зал. Кори штудировал толстый справочник по эконометрии; Грир читала «Тэсс из рода д’Эрбевиллей» и так часто подчеркивала важные места, что некоторые страницы оказались подчеркнуты полностью.

– Ты чего подчеркиваешь? – полюбопытствовал Кори.

– То, что меня цепляет, – напрямик ответила она.

Она знала, что, когда Стирс снова уйдет, они вернутся к прерванному книгами поцелую, к другому способу зацепиться друг за друга, а может, и к похожему. Все, что Грир читала, было пропитано любовью – любовью к языку, к персонажу, к процессу чтения – как было пропитано ею и все, связанное с Кори. Книги спасли Грир в детстве, а потом, позднее, ее спас Кори. Понятное дело, что книги и Кори были взаимосвязаны.

После ухода Стирса джинсы Грир были расстегнуты и слущены, блузка и лифчик устранены – все это проделал Кори, которому никогда не надоедало ее раздевать. Он снял с нее все до последнего, потом вздохнул и оперся на локоть на узкой кровати, чтобы как следует ее рассмотреть, а для нее этот миг был таким счастьем, что даже слова не шли.

Не удастся ничего этого объяснить Зи. Все люди, и мужчины, и женщины, совершенно не властны над особенностями своих тел. У Кори пенис иногда слегка отклонялся влево. «Если бы ты эту штуку купила в магазине, – сказал он ей однажды, – то, наверное, сдала бы обратно. Сказала бы: „Гнутый какой-то. Похож на… пастушеский посох. Дайте получше“». «Вот и нет», – ответила Грир. Не вернула бы, потому что он принадлежал Кори. Был частью его. Ей нравилось, что они говорят о том, о чем с кем-то другим он не стал бы говорить под страхом смерти. Это означало, что она – не «кто-то другой», что они спаяны воедино, неразделимы.

До того, как в выпускном классе они стали неразлучны, Грир брела по жизни, как ей казалось, в полной изоляции. Все детство она носила с собой мягкий виниловый пенальчик с картинкой-смурфиком – чтобы показать, что она такая же, как одноклассники, хотя если бы ее попросили назвать хотя бы один факт, касающийся смурфиков, она вынуждена была бы признать, что ничего про них не знает. Ее смурфики совсем не интересовали, разве что как разменная монета в отношениях – она сознавала, что у нее маловато таких монет.

Родителей Грир никогда не волновало, насколько они вписываются в общество своего городка на западе штата Массачусетс. Они торговали протеиновыми батончиками, раскладывая свои убогие наборы в гостиных у покупателей. Отец Грир, Роб, кроме того, подрабатывал маляром в Пионер-Вэлли, но был он неряхой, иногда забывал банку с краской у клиента на крыльце, а много месяцев спустя среди азалий обнаруживался засохший валик. Мама Грир, Лорел, работала так называемым «библиотечным клоуном» – давала спектакли в детских залах общественных библиотек по всей округе, при этом Грир никогда на эти спектакли не звала, а та не настаивала. Повзрослев, она решила, что так оно действительно лучше – ей было бы мучительно смотреть, как мама дурачится в этой своей клоунской одежке и рыжем парике.

Родители ее познакомились в начале восьмидесятых, когда оба оказались в небольшой коммуне, обитавшей в переоборудованном школьном автобусе в северо-западной части тихоокеанского побережья. Все в этом автобусе хотели жить не так, как, по их представлениям, им жить полагалось. Всех пугала перспектива отправиться куда-то самостоятельно и зажить обыкновенной упорядоченной жизнью. Роб Кадецки «стал пассажиром» – так это тут называлось – после того, как закончил Технологический институт в Рочестере, получил диплом инженера и изобрел несколько штуковин на солнечной энергии, которые выглядели очень многообещающими, но оказались никому не нужны. Лорел Блэнкен стала пассажиркой после того, как ее выгнали из Барнарда, а она боялась признаться родителям, которым честно посылала раз в неделю открытки, надеясь, что они не обратят внимания на штемпель:

Дорогие мама и папа!

Занятия проходят отлично. Соседка по комнате завела геккона!

Чмоки,

Лорел

Автобус двигался, Роб и Лорел скоро влюбились друг в друга. Они продержались в пассажирах, сколько смогли, устраивались по временам на сезонную работу, мылись в местном отделении ИМКА[9], питались порой холодными консервами. Поначалу жизнь эта их устраивала, но через некоторое время не замечать недостатки автобусного существования сделалось трудновато, надоело просыпаться утром со вмятиной на щеке из-за того, что ты спал, приткнувшись к ручке на окне, которую нужно повернуть в случае опасности, или с сыпью на ноге из-за соприкосновения с виниловым сиденьем. Им хотелось уединения, любви, секса и собственную ванную.

Жизнь в автобусе стала невыносимой, но и упорядоченная жизнь тоже продолжала казаться невыносимой. Выбирая между обычной жизнью и альтернативной, Роб и Лорел перебрались на восток и нашли компромисс. Домик в рабочем городке Макопи в штате Массачусетс, купленный на небольшие деньги, выделенные семьей Лорел, во многом напоминал школьный автобус. Он тоже был неуютным и довольно неудобным, казалось, он тоже двигается и никуда не может приткнуться. Зато тут были туалеты, водопровод, и к окнам не прилепляли штрафов за незаконную парковку.

Роб безуспешно пытался продать свои изобретения, работал маляром, они с Лорел торговали протеиновыми батончиками, у них родилась Грир, а в итоге Лорел еще стала подрабатывать библиотечным клоуном. Много лет они боролись с финансовыми и прочими неурядицами, так и не разобравшись, как устроен мир, слишком много курили травку и не мешали дыму плавать по всем комнатам, хотя для Грир знания обо всем этом оставались смутными, невысказанными – так дети ведают и одновременно не ведают о половой жизни родителей.

Но тем не ограничивалось. У нее было представление – само по себе столь же сильное, как запах травки, – что жизнь, которую она ведет с родителями – не нормальная, неправильная. Вот только если кому-то про это сказать, если кто-то узнает всю правду, будет только хуже. Нет, ее не заберут сотрудники службы опеки, ничего такого. Но ведь в семьях положено всем вместе садиться за стол, верно? Положено, чтобы родители накладывали еду тебе на тарелку и спрашивали: «Ну, как день прошел?»

У Кадецки имелся кухонный стол, но на нем обычно лежали протеиновые батончики и бланки заказов. Родители говорили: мы не больно общительные – когда она спрашивала, почему они так редко садятся есть все вместе. «А кроме того, ты же любишь читать за едой», – однажды сказала мама. Грир крепко запомнила эти слова, но не смогла точно вспомнить, что было раньше – эта реплика или ее чтение. В любом случае, с этого момента она решила, что любит читать за едой. Два этих занятия сделались неразделимы. Грир обычно готовила ужин на всех: ничего особенного – чили, или суп, или курицу в панировке. В какой-то момент в кухню забредали родители, забирали свои тарелки и уносили наверх. Иногда она слышала, как они хихикают. Она замирала у духовки, лицо горело от жара. Потом накладывала и себе еды, садилась у стола или, скрестив ноги, у себя на кровати наверху, примостив над тарелкой книгу.

Чтение затягивало. Оно стало для нее одной из базовых потребностей. Углубившись в роман, можно было не углубляться в собственную жизнь, в этот неопрятный и неуютный дом-автобус с вечными сквозняками, в безразличных родителей.

Она читала до глубокой ночи при свете фонарика, луч стремительно тускнел. Но Грир скользила глазами по строкам до последней секунды, пока желтый световой круг еще кормил ее сюжетами и идеями – они утешали и убаюкивали в ее одиночестве, длившемся год за годом.

Она училась в четвертом классе, когда у них появился новенький. Вспомнила, что в выходные видела его по соседству. Кори Пинто, высокий, тощий пацан со светло-оливковой кожей, въехал в дом, стоявший по диагонали от их дома. Через несколько дней после его появления Грир поняла, что он такой же умный, как она, вот только, в отличие от нее, не боится говорить вслух. Они сильно обогнали всех своих одноклассников, про которых иногда казалось, что им каждый день завязывают глаза, раскручивают их, а потом говорят: теперь найдите дорогу в школьной программе.

В прошлом, когда класс разделяли на группы для самостоятельного чтения, мисс Бергер не могла предложить Грир ничего, кроме как определить ее одну в самую сильную группу, «Пумы». А точнее – «Пума». Но тут вдруг с нею оказался Кори, теперь их было две «Пумы», парочка. Они слышали, как в нескольких ярдах от них Кристин Веллс, из самых слабых, «Коал» – странное животное, придавленное к земле мохнатой шкурой и толстыми ногами – читает вслух строчку из книжки «Волшебный путь»: «Билли хо-тел пойти в го… в го…» Она очень старалась.

– В город, – наконец нетерпеливо прерывал Ник Фукс. – Блин, ты быстрее не можешь?

А в углу, где Грир сидела рядом с сообразительным долговязым новеньким, у обоих на коленях были открыты украшенные золотом антологии «Путь воображения». «Книга 5» было написано сверху элегантным шрифтом «Гарамон». Сюжеты историй в «Путях воображения» были мучительно скучными, и эта скука стала для Грир тренировкой – так бойцов тренируют терпеть лишения, зная, что когда-нибудь этот навык пригодится. Похоже, Кори Пинто испытывал те же чувства, потому что тоже терпел и впитывал подлинную историю Тарин из Толедо, Которая Утилизировала Мусор и к третьему классу собрала столько бутылок, сколько не собирал еще ни один ребенок, попала в Книгу рекордов Гиннеса и типа как спасла мир.

Кори Пинто все еще казался диковинкой, поскольку был новичком, но не только поэтому. Голос у него был громкий, но не назойливый, его было слышно поверх голосов других мальчишек, среди которых были одновременно и громогласные, и назойливые: именно поэтому мисс Бергер иногда выходила к доске и устремляла взгляд на всех мальчишек сразу, а потом строго им напоминала:

– Пользуйтесь внутренним голосом!

У Грир только внутренний голос и был. На переменах она сидела у доски, ела чипсы из пакета вместе с еще одной на диво тихой девочкой из класса, Элизой Боствик, с характером мрачным и даже несколько пугающим.

– Ты никогда не думала о том, чтобы отравить училку? – как бы между делом спросила однажды Элиза.

– Нет, – ответила Грир.

– Вот я и тоже, – заметила Элиза.

А вот Кори, при страшной своей худобе, говорил без труда, был уверен в себе и пользовался популярностью. Интересно, что вид у него при этом был постоянно рассеянный, казалось, он витает в облаках и ему на все плевать. Грир замечала это, когда каждое утро встречала его на автобусной остановке на Вобурн-Роуд. В девять лет он напоминал тощее, беспечное, довольно симпатичное пугало. Особенным было даже то, как он пил из фонтанчика – он прикрывал глаза и складывал губы, подстраивая их под форму водной струйки еще до того, как нажмет на металлический рычажок.

Грир, в отглаженных акриловых блузочках и с пеналом со смурфиками, рядом с ним чувствовала себя нелепой. Он был не только умен, но еще и жизнерадостен и самостоятелен. Из-за выдающегося ума и оценок их снова и снова объединяли в пару, но они никогда ни о чем не говорили, кроме вещей строго обязательных. Она не хотела знакомиться с ним ближе, он с ней знакомиться ближе не хотел тоже. Или с ее родней. Грир мучительно стыдилась своих родителей и своего дома. А вот дом Пинто был чистым и уютным, дверца холодильника напоминала клумбу, усаженную табелями, грамотами и наградами Кори – Грир видела их только потому, что однажды, через месяц после приезда Пинто, им задали вдвоем написать сочинение про обычаи индейцев навахо.

Тогда она впервые попала к нему в дом и отметила, как там опрятно; холодильник-алтарь ее опечалил.

– Ты тут прямо настоящий Бог, – сказала она ему.

– Не говори такого. Мама рассердится, она у меня очень религиозная.

Две семьи различались еще и в этом. Кадецки были атеистами – «с маленькой буквы „а“», как говорил ее отец, беспокоившийся, что типографский нюанс приведет к обожествлению.

Крошечная суетливая мама Кори, Бенедита, вошла в кухню, где они в тот день писали сочинение, и дала им по синей мисочке с алетрией, теплым португальским десертом, довольно странным, с макаронами. При мысли о матери у кухонной плиты, которая готовит угощение сыну и его однокласснице – готова простоять там не только пока готовит, но и пока они едят – у Грир сжалось сердце. Иногда, глядя через улицу, Грир видела, что семейство Пинто готовится ужинать. Когда они садились за стол, макушки их то появлялись в поле зрения, то исчезали, склоняясь над тарелками, и ее это расстраивало. Отличие. Разница. Нормальная жизнь на другой стороне улицы в сравнении с мучительной странностью ее собственного существования. А кроме того, алетрия оказалась неимоверно вкусной, и Грир поняла: мама за кухонной плитой способна творить волшебство. Миссис Пинто одобрительно смотрела, как они едят десерт, явно гордясь своей сноровкой и получая удовольствие от их удовольствия. Или от удовольствия Кори.

Было видно, что она очень любит сына. В девять лет, видя неприкрытую любовь чужой матери, Грир оказалась беззащитной перед отсутствием в ее собственной жизни материнской любви. Беззащитной и одновременно жалкой. Скорее всего, миссис Пинто смотрела на нее с грустью и сочувствием: растущая как сорная травка девочка с другой стороны улицы. Может, поэтому она и дала чужому ребенку эту чашу с амброзией: сделать для него хоть такую малость. Едва об этом подумав, Грир оттолкнула мисочку. Там осталось еще несколько ложек, но доедать не хотелось. Сочинение они написали быстро, Грир пошла домой, делая вид, что и этот мальчик, и его семья ей безразличны. При этом она унесла с собой новый опыт. Она увидела, как любят Кори, поняла, что такая любовь бывает и в жизни, не только в романах.

Снова она вошла в дом Пинто только восемь лет спустя, и на этот раз не было никакой алетрии; она ее больше и не хотела, ей теперь претила сама мысль, что с ней будут, как это принято называть, «нянчиться». Дело в том, что она превратилась в полноценного подростка, а отстраненность от родителей являлась – и об этом она говорила Кори – одним из обязательных свойств последнего. Ей, в принципе, не мешало то, что на нее не обращают внимания и позволяют ей взрослеть в полном одиночестве. Она давно к этому привыкла и приняла это как часть своего существования. Вот только теперь в доме Пинто был и сам Кори – другой Кори, тоже подросток, привлекательный и как личность, и как мальчик – он не только был таким же умным, как она, он был еще и интересным, с серьезным лицом, длинными руками и безволосой грудью, а еще с ней он вел себя совсем не похоже на то, как вели себя с ней все остальные.

К этому моменту, к семнадцати годам, оба они уже вовсю формировали себя как личностей. Он играл в баскетбол, его взяли в «Макопи Мэгпайз», где тренер не требовал от него особых свершений, главное – рост. Во время, свободное от тренировок и усердной учебы, Кори часто стоял над дряхлым игровым автоматом «Мисс Пакман» в пиццерии. Он засовывал в прорезь один четвертак за другим, и пыльный выгнутый экран оживал, Кори становился властелином еще одного мира, его имя появлялось в верхней строке списка игроков, который администрация пиццерии повесила на стене. Все вписывали туда свой счет, в конце недели объявляли победителя. «ПИНТО» было выведено зеленым фломастером.

Это было нечестно – что он и здесь первый. В конце концов, мисс Пакман – женщина. Хотя, на деле, у мисс Пакман – голова-кругляшка и ножки в красных ботиночках – не было тех частей тела, которые отличали бы ее от мужчин из ее мира. Груди нет, нет нижней половины с ее сексуальными тайнами, которые могли бы взволновать Пакмана-мужчину (а ему даже не требовалось никакого «мистера» перед именем).

В старших классах Грир иногда сиживала в пиццерии по выходным с двумя-тремя подружками – все такие правильные, послушные девочки, но с определенными эстетическими вывертами, как бы в форме компенсации. Синяя полоса у Грир в волосах была неоновой вывеской, освещавшей тонкие черты лица под ней. Может, Кори Пинто обращал на Грир внимание, а может, и нет. Но Грир и другие на него обращали точно, более того, следили за ним сзади или справа, пока он играл. Лопатки у него двигались, челюсть каменела: полнейшая собранность.

– Что его так занимает в этой игре? – интересовалась Мариса Клейпул.

– Может, помогает сосредоточиться, – предполагала Грир, хотя подлинный смысл вопроса был таков: чем так привлекает Кори Пинто?

Она внимательно следила, как шарообразная мисс Пакман пожирает всех, кто попадает ей в поле зрения. Имеет ли значение то, что это женский персонаж? Грир пыталась не обращать особого внимания на собственную женскую составляющую: это происходило и без ее участия. Тем не менее, у нее успели появиться груди – никто бы уже не сказал, как тот байкер у магазина, что у нее титек – ноль, – появилась тонкая талия и влагалище, которое ежемесячно укромно и изумительно кровоточило, о чем знала только она. О том, что происходит у нее внутри, больше никто не ведал, никого это не интересовало.

Однажды в начале зимы последнего школьного года Грир Кадецки, Кори Пинто и Кристин Веллс выскочили, как и всегда, из автобуса на Вобурн-Роуд, однако на сей раз, когда Кристин отошла, Кори вскинул на спину свой огромный рюкзак, обернулся, посмотрел Грир в лицо и спросил:

– Тебе как кажется, оценки за контрольную Ванденбург поставил по-честному?

С близкого расстояния она разглядела пастельные усики, мягко затенившие его верхнюю губу, и маленький полумесяц на скуле, шрам от царапины. Она вспомнила, что недавно скула у него была заклеена кусочком пластыря – видно, поранился, когда возился с мальчишками.

– В каком смысле по-честному? – спросила она, смущенная тем, что он внезапно с ней заговорил, да еще и с таким напором.

– Весь этот материал про электрические потенциалы этсетера. Ничего из этого в контрольную не вошло.

– То есть тебе пришлось учить лишнее, – сообразила она.

– Я лишнего не хочу, – сказал Кори, и она поняла, что ненужные сведения ему мешают. Так пловцы сбривают с тела все волоски, чтобы ничто не мешало им в воде.

Он без всяких договоренностей проводил ее по дорожке до самого дома.

– Ты хочешь зайти, – проговорила она сухо, без вопросительной интонации, хотя плохо себе представляла, зачем его приглашает и что их ждет внутри. Стоило ей открыть дверь – и навстречу им откуда-то из подвала поплыл знакомый запах.

– Ого, – произнес Кори и рассмеялся.

– Чего, – сказала она сухо.

– Супер-травка родительской разновидности, – отметил он, а она пожала плечами – мол, меня не колышет.

Каннабис у ее родителей был посильнее того, который курили торчки у них в школе. Роб и Лорел покупали свою мягкую марихуану у знакомого фермера и его жены, в Вермонте. Когда-то они иногда брали туда с собой маленькую Грир. Однажды она сидела на кушетке, пока фермер Джон старательно наигрывал на банджо «Лестницу в небеса», тихонько подпевая: «О-о, и мне непонятно…» Рядом с ним Клодетта, его жена, показывала Грир и ее маме тряпичных куколок: чулок, натянутый на свернутые в шар старые носки, и несколько лоскуточков, всех их она звала Нуби и пыталась продавать. Выражение лиц у Нуби было невнятное, смазанное – торчки, накурившиеся высококачественной продукции фермера Джона.

В тот день, когда Кори пришел к ней в гости, марихуана дала толчок разговору. Грир давно уже не ощущала этого запаха среди бела дня, ее расстроило, что именно в тот самый день, когда она привела в дом своего давнего тайного антагониста Кори Пинто, там оказалось вот это.

– Прости, мне просто смешно, – пояснил Кори, принюхавшись. – Я тут у вас, чего доброго, превращусь в пассивного наркомана. Мне того и гляди понадобятся чипсы и «эмэндэмсы», так что подготовь их, пожалуйста.

– Ладно тебе. А почему смешно?

– Как почему? Родители – торчки, а ты такая целеустремленная благовоспитанная барышня. По-моему, смешно.

– Мне льстит, как ты меня описываешь.

– Я не хотел тебя обидеть. Постоянно вижу тебя с проспектами разных университетов. Ты же тоже метишь в «Лигу плюща»[10], да? – Она кивнула. – Похоже, таких у нас в классе только ты да я, – добавил он. – Только мы с тобой.

– Да, – протянула она, смягчаясь. – Мне тоже так кажется.

Оба они обладали упорством, которому не научишь: это должно быть заложено в нервную систему. Никто не знает, как подобный концентрат амбиций попадает в организм – как муха, что проникла в дом, и вот вам: у вас теперь домашняя муха.

Когда появилась мама Грир, в клоунском воротничке, но без туфель и парика, вид у нее был довольно смущенный.

– Ой, – сказала Лорел. – Не знала, что ты приведешь гостей. Привет, Кори. Ладно, мне на работу пора. – Она открыла дверь. – Папа внизу, в мастерской.

Роб Кадецки иногда возился в подвале, слушал кассетную музыку восьмидесятых на старом плейере и сооружал что-то, в чем использовались радиоволны. Грир и Кори посмотрели, как Лорел идет к машине в видоизмененном клоунском костюме, который она надевала на редкие свои спектакли.

– Чем, напомни, занимается твоя мама? – спросил Кори.

– Угадай с трех раз.

– Бухгалтерша.

– Хи-хи, ну ты и умора.

– В смысле, я и раньше видел ее костюм, – сказал он. – То есть в чем суть, я представляю, но она же не в настоящем цирке выступает, да? Где слоны, шпрехшталмейстер и семейная труппа акробатов?

– Она – библиотечный клоун, – поведала Грир.

– А. – Кори помолчал. – Я не знал, что библиотечный клоун – это работа.

– На деле – нет, но она так считает. Сама придумала.

– Гм, молодчина. А чем именно занимается библиотечный клоун?

– Ходит по библиотекам в клоунском костюме, ну и, наверное, рассказывает детям смешные истории, читает, всякое такое.

– А у нее смешно получается?

– Не знаю. Вряд ли.

– Но она ведь клоун, – задумчиво заметил Кори. – Я думал, клоуну обязательно быть смешным.

Все время, что Грир и Кори провели в доме, отец ее так и не вышел из подвала. Они сидели вдвоем в маленькой комнате на старой полосатой кушетке, Кори играл с зажигалкой, которую забыл там кто-то из родителей, крутил колесико большим пальцем, подносил пламя к фитилю одной из белых свечек, которые стояли в стеклянных подсвечниках на подоконнике, покрытом пылью. Потом перевернул горящую свечку и дождался, пока прозрачная капля воска капнула на тыльную сторону ладони, там она немедленно помутнела.

– Удивительно, – сказал он.

– Похоже, ты действительно надышался. Что удивительно?

– Как можно терпеть горячий воск на коже хотя бы секунду. Почему это терпимо? Если машина очень быстро проедет по твоей ноге – это тоже терпимо?

– Не знаю, но пожалуйста, не пробуй повторить это дома.

– А если кто-то другой капает на тебя воском, это больно? Ну, знаешь, когда сам себя щекочешь, не щекотно, – сказал Кори. – И тут так же?

– Понятия не имею, – созналась Грир. – Просто никогда об этом не думала.

Тут Кори одним движением вздернул рубашку, обнажив свой длинный торс. Кори и Грир были двумя лучшими мозгами в классе, но тут он стал в основном телом – торсом, какое странное слово. Одно из тех слов, которое, если произнести несколько раз подряд, полностью лишится смысла: торс торс торс.

Кори лег на спину на низкий деревянный столик, который закряхтел под его тяжестью; ноги он свесил с краю.

– Ну, давай, – сказал он. – Капай.

– Ты родителям стол сломаешь.

– Ну ладно, давай, – не отставал он.

– Больной ты. Я не собираюсь капать воском тебе на живот, Кори. Я не какая-нибудь доминатрикс с веб-сайта.

– А ты в курсе, что на веб-сайтах бывают доминатрикс? Вот и проговорилась.

– А ты в курсе, что у этого слова нет множественного числа?

– Туше, – фыркнул он.

– Заткнись, – сказала она ему второй раз за этот день. Заткнитесь, сказали мальчикам девочки, мальчики очень довольны.

– Да ладно, просто хочу понять, что при этом чувствуешь, – не унимался Кори. – Не убьешь ты меня, Грир.

Вот так и вышло, что она стояла, наклонив свечку над животом Кори Пинто, вглядывалась, а пламя размягчило воск, образовалась прозрачная каплевидная жемчужина, а потом жидкость соприкоснулась с кожей с чуть слышным шлепком. Кори втянул мышцы живота, обнажил зубы и сказал: «Блин!»

– Порядок? – осведомилась она.

Он кивнул. Воск застыл белым овалом над неглубокой впадиной его пупка. Грир решила – все, хватит, но он не встал, а вскоре попросил повторить. Теперь она уже не думала о том, будет ли ему больно: ясно, что будет, но не очень. Вместо этого она обнаружила, что это чувство доминирования над Кори Пинто ей в новинку, чувство контроля над ним, своей власти, и это так здорово.

В следующую субботу родители ее уехали на ферму в Вермонте, и Кори зашел к ней днем, даже не прикидываясь, что нужно сделать уроки или поговорить о школе. Не принес ни учебники, ни тетради, ни ватман, ни компьютер. Она потом и припомнить-то не смогла, как они перешли от разговоров про учебу к тому, что произошло дальше. Посидели немного за кухонным столом, потом она пригласила его наверх, показать свою комнату. Посмотрев секунд тридцать на ее вещи – коллекцию стеклянных шаров, в которых шел снег, кубок за победу в конкурсе правописания, множество книг – от «Ани из Зеленых Мезонинов» до «Анны Авонлинской» и «Ночи» Эли Визеля – Кори сказал: «Грир», а она сказала: «Что», и он сказал: «Ты знаешь, что». Улыбнулся ей новой лукавой улыбкой – это ее одновременно и ошарашило, и нет, а потом заключил ее лицо в ладони и поцеловал так стремительно, что зубы их стукнулись друг о друга. В тот миг, когда она почувствовала прикосновение кончика его языка, она услышала его стон, и от этого ей сделалось так, будто органы внутри размешивали ложками. Потом Кори взял ее за плечи и уложил, а сам улегся сверху, и сердца их неслись взапуски. Грир так ошалела, что не знала, что с собой делать.

– Ты не против? – спросил он, а она не знала, что ответить. Как она может быть против? Какое-то не то слово. Он дотронулся до ее грудей под лифчиком, оба притихли, ошеломленные ощущением. Когда он расстегнул лифчик и стал целовать ей грудь, ей показалось, что она того и гляди лишится чувств. Можно лишиться чувств лежа? – подумала она. Через некоторое время, после множества прикосновений, он разомкнул ее джинсы с таким громким звуком, будто полено треснуло в камине.

Потом пальцы его замерли тантрически в нанопространстве между джинсами и трусиками, и тут он неожиданно и необъяснимо разболтался.

– Я сделаю так, что ты кончишь, – произнес он незнакомым голосом. – Так, что тебе этого захочется, – продолжал он. А потом спросил, несколько неуверенно: – Тебе же хочется?

– Зачем ты так говоришь? – спросила она, запутавшись.

– Говорю, что чувствую, – возразил он, но вид у него был такой, будто его на чем-то поймали.

И хотя, уже после этого раза, он время от времени начинал говорить с ней в постели таким же странным голосом, ей обычно быстро удавалось вернуть его в нормальное состояние. Впрочем, в нормальном состоянии тоже не было ориентиров. Данная ей свобода, сама мысль, что у нее могут быть предпочтения, причем ее собственные, она сама решает, какие именно – между ней и другим человеком – пугала ее до полусмерти.

Когда они второй раз оказались в постели, он храбро шепнул: «Ну, где твой клитор?» В устах Кори слово прозвучало почти угрожающе, хотя на самом деле имелась в виду часть тела Грир.

– Что? – произнесла она, потому что ничего лучше не придумала. Он ее ошарашил.

– Где точно? Покажи. – После краткой бравады голос его сник.

– Вон там, – сказала она, указывая неопределенно и горестно. На самом деле, она просто не знала. Ей было семнадцать лет, но она до сих пор, в силу застенчивости, так и не разобралась с собственной анатомией. Одна, в постели, она сотни раз испытывала оргазм, но не смогла бы нарисовать на карте путь в то место, где он происходит.

В тот вечер, когда Кори ушел домой, через улицу, а Грир осталась гадать в тишине, что же между ними такое приключилось, она включила компьютер и вбила в Гугл слова «клитор» и «местоположение», чтобы разобраться, а в следующий раз показать и ему. Если вам захотелось точно себе представить самого себя, думала Грир много лет спустя, вам только и нужно, что просмотреть список вещей, которые вы искали в Гугле за последние сутки. Многие придут в ужас от того, что увидят себя с этакой ясностью.

Теперь они с Кори постоянно были вместе. Он рассказал ей про родителей – как стеснялся в младшей школе, что они без образования и говорят с акцентом. Она рассказала ему, каково это быть единственным ребенком родителей, которым ты в основном безразлична.

– Мне ты никогда не будешь безразлична, – сказал Кори, и она поняла: он на ее стороне, она не одна. Они всерьез привязывались друг к другу, в постели они то захлебывались от восторга, то терпели катастрофические неудачи. Иногда он случайно делал ей больно, иногда ее собственные руки и губы превращались в сбившихся с пути колибри. Они пытались снова и снова. По мелочи ссорились, обсуждая, подходят ли друг другу.

– Может, ты не та, кто мне нужен, – сказал он однажды, как бы пробуя на вкус собственные слова.

– Отлично. Тогда поухаживай за Кристин Веллс, – предложила она. – Заодно ее читать поучишь. Она точно обрадуется.

– Уж поверь, мы не чтением будем заниматься.

Грир отвернулась, расстроившись, обхватила себя руками и тут поняла, что видела такое в телесериалах и фильмах: эмоционально неустойчивая девица защищающим жестом обхватывает саму себя, иногда даже натянув рукава свитера на ладони. Она не понимала, почему с такой легкостью играет эту предначертанную женскую роль. А потом до нее дошло, что на самом деле ей это, в принципе, нравится, ведь тем самым она делается звеном в длинной цепи женщин, которые именно так и поступали.

Иногда чтобы одуматься, им достаточно было слегка отвлечься. Поиграть час-другой в видеоигру трехлетнего братишки Кори, Альби, послать в эсэмэске какую-нибудь общую шутку – изумительно, как быстро у людей возникают общие шутки – и тут же возвращалась уверенность, что они прекрасно друг другу подходят.

– Я пока не знаю, люблю ли я тебя, – предупредила Грир Кори как-то днем, когда они безмятежно лежали в постели, а ее родители толклись внизу. Впрочем, сказала она это лишь потому, что уже знала.

– Ну и ладно, – только и ответил Кори. И все же они понимали, что это любовь, а с ней вместе еще и желание – две эти силы составляли мощное круговое течение.

Спустя неделю Грир сказала:

– Помнишь мои слова про любовь? Еще не поздно взять их обратно?

– Ты же не на экзамене.

– Ну хорошо. В общем, я тебя люблю, – произнесла она негромко, пробуя слова на вкус. – Определенно.

– Я тебя тоже люблю, – сказал он. – Так что мы квиты.

На следующий день, у нее дома, после официального признания в любви и равенстве, они наконец совершили настоящий половой акт. Вышло немного неловко и явно несовершенно – долго длился напряженный миг, пока Кори вскрывал зубами презерватив – хотя позднее, по прошествии времени, иногда выходило и совершенно. Эротическими исследованиями они занимались у нее дома: в доме у Пинто им даже не разрешали заходить в его спальню, так что они просто сидели в гостиной на диване, забранном в пластиковые чехлы на молнии, там всегда вкусно пахло свежей едой, иногда забредала какая-нибудь тетушка.

Лучше всего в доме у Кори было то, что к ним часто прибегал Альби, возился рядом с ними на диване. Альби был в семействе Пинто поздним прибавлением, он родился, когда Кори было уже четырнадцать. На заднем сиденье семейной машины валялись его смятые коробки из под сока, картонные фигурки кукол, вверх или вниз лицом, с согнутыми или прямыми руками, застывшие в полупрыжке или полуударе – они ждали, когда Альби вернется и снова вдохнет в них жизнь. Альби был похож на маленького Кори, смешной, деловитый и задиристый, судя по всему – невероятно талантливый; он очень любил старшего брата и, похоже, полюбил и Грир.

Альби часто таскал с собой свою черепашку, держа ее нежно, будто новорожденного ягненка. Черепашка несколько месяцев тому назад забрела к Пинто во двор и долго сидела на солнце в пожухлой траве – с виду камешек или древний свод законов, пыльная, бурая, золотистая, зеленая. Но Альби сообразил, что это такое, и заявил: «Это моя черепаха», забрал ее себе и назвал Тихом. «Потому что они ходят тихо», – объяснил он родным.

Альби без труда определил, что черепашка – самец.

– У мальчиков-черепах глаза красные, – поведал он, потому что прочитал это в детской познавательной книжке: читать он научился в два с половиной года. Альби укладывал черепашку весом под килограмм на диван, а потом сам ложился своими двадцатью килограммами на живот брату, а тот прижимал его к себе. Альби просил Грир поиграть с ним в видеоигры: он был профи с прекрасной координацией. Еще он часто предлагал ей вместе полистать книги – оба они обожали книги – и вскоре Грир обнаружила, что они вдвоем просматривают целые серии, по очереди читая вслух. Больше всего ему нравилась «Энциклопедия Брауна», которую она и сама когда-то очень любила.

– Почему папа и мама Мини назвали сына Жук? – озабоченно спрашивал Альби.

– Очень хороший вопрос.

– А может, это автор, Дональд Соболь, его так назвал. У Жука Мини фамилия с самого начала была дурацкая. А потом ему дали еще и дурацкое имя. Как-то это нечестно.

– Интересно, что ты сочувствуешь плохому мальчику, – заметила Грир.

Альби поглубже зарылся ей в бок.

До чего же люди изобретательны, подумала Грир прямо сейчас, лежа с Кори в постели в его общежитии, вспоминая тот день. Братишка Кори прижался к ней, зная наверняка, что, хотя они очень скоро расстанутся, она обязательно будет его вспоминать и любить. А она постоянно прижимается к Кори и еще – пусть это на расстоянии и на уровне метафоры – к призрачной фигуре Фейт Фрэнк, которая так неожиданно вплыла в новую взрослую жизнь Грир и пробудила новые желания. Прижимаемся и прижимаемся, ищем тайную тропу. Прижимаемся с особым коварством, подумала Грир, хотя и не любим в этом признаваться. На другом конце комнаты свет у Стирса горел всю ночь.


В студенческой жизни настал переломный момент, причем тогда его никто не заметил: тема разговоров сдвинулась от занятий, оценок, вечеринок и символизма в литературе к будущей работе. После этого работа стремительно вытеснила остальное, а занятия, оценки, романы и разговоры о науке приобрели милый и странный оттенок чего-то прошлого. При слове «работа» все выпрямляли спины и начинали соображать, пытаясь припомнить, у кого какие есть связи и как ими теперь воспользоваться. Все раскидывали умом, все переживали за долгосрочные перспективы – что будет с абстрактной дорогой, которая якобы ведет к счастью, а уж потом – к смерти.

Естественники – те, кто не собирался дальше изучать медицину – думали о работе в лабораториях, студенты творческих специальностей намеревались закрепиться в дошкольном образовании или сфере продаж. Или – как те немногие их знакомые, кто уже получил диплом – они представляли себе, что работают в издательстве, бодрым голосом отвечают на телефонные звонки: «Редакция Магды Стромберг, это Бекка!» по двадцать раз на дню, хотя на самом деле всем хотелось быть Магдами Стромберг, а не Бекками. Некоторые собирались трудится на поприщах, названия которых сами по себе звучали весомо: маркетинг. Бизнес. Финансы.

Никому не хотелось превратиться в одного из тех немногочисленных выпускников, которые так и остались болтаться на кампусе. Был такой, он закончил колледж три года назад и теперь работал баристой в центре города, выпендривался – оставлял все книги, которые читал, лежать открытыми, вверх корешком, рядом с диспенсером для сиропа и кувшином с молоком, а когда нынешние студенты покупали кофе, всегда пытался поймать их взгляд. Студент брал чашку, бросал туда пакетик за пакетиком тростникового сахара, подкрепляя силы перед ночной работой над очередным домашним заданием, баристе же уже незачем было себя подкреплять, разве что перед очередным днем за стойкой. Это ошарашивало: оказывается, место, которое четыре года крепко держало тебя в своих руках, может вот так просто вышвырнуть прочь – и не отвечать ни за что больше.

Грир начала мечтать о писательском поприще: воображала себе, как пишет статьи, критические обзоры, а потом, может, и книги с сильным упором на феминизм, хотя, скорее всего, поначалу заниматься этим придется по ночам. На жизнь нужно будет зарабатывать чем-то другим. Перебиваться, как родители, она не хотела. Но если у нее будет нормальная работа и она не скатится в нищету, она попробует писать, сколько получится, а там, может, и повезет.

Хотя Зи куда больше, чем Грир, подходила для работы в НКО, Грир теперь тоже считала, что не прочь поработать в связях с общественностью в каком-нибудь хорошем месте. А еще мечтала, что напишет Фейт Фрэнк и расскажет ей про это: «Пытаюсь понять, как распорядиться своей жизнью, пока работаю редактором бюллетеня для сотрудников в „Нуждах планеты“. Опять же, возможно, это случилось благодаря тому нашему разговору в дамской комнате. Как вы и посоветовали, пытаюсь делать что-то осмысленное».

Вскоре Грир уже говорила Кори, хотя он и не спрашивал:

– НКО. Для начала сойдет, писать буду по ночам, как считаешь?

– Разумеется, – легко соглашался он, хотя и не понимал, о чем речь; они оба не понимали.

– У Хлои Шанаган подруга работает в организации, которая проводит культурные программы для инвалидов. У нее брат слепой, – добавила Грир, а потом сочла нужным добавить: – Хотя она бы все равно там работала.

– А может, и нет, – возразил Кори.

– Верно.

Судя по всему, к своей итоговой работе и итоговой сущности можно было прийти самыми разными путями. В писательстве ощущался налет несбыточности, но Грир нравилось фантазировать на эту тему. Она все отчетливее видела, как пишет в свободное время, выполняя при этом какую-то честную и почтенную работу.

– Но не маркетинг, – сказала она Кори. – И не индустрия моды. И еще, – зачем-то добавила она, – не библиотечный клоун.

Кори сдружился с двумя другими студентами – они познакомились на семинаре по экономическому развитию – и после отчаянного спора на круглом столе по поводу бедности, который продолжился и после занятий, порешили, что после выпуска разработают микрофинансовое приложение. Лайонел и Уилл оба были из состоятельных семей, которые согласны были вкладывать в затеи сыновей деньги. Теперь все трое просто фонтанировали идеями и планами.

– Похоже, все действительно состоится, – похвастался Кори Грир. – Отличная затея, хотя тут надо не проколоться. Вокруг так и кидаются этими словами – «микрофинансирование», «микрозаймы», но на деле это чистый грабеж. При правильной организации дела это может быть очень полезно владельцам малого бизнеса. Вот только проценты страшно высокие. Мы постараемся все построить на низкой процентной ставке. Не будем никого грабить. Кстати, такие займы очень часто берут женщины, – добавил он, и, хотя замечание это было этаким снисходительным кивком в сторону феминизма, в ее сторону, она не обиделась.

Грир представляла себе Кори в белой рубашке в каком-нибудь небольшом офисе в Бруклине, телефон просто разрывается: при каждом прошедшем займе рингтон имитирует звук кассового аппарата. Но главным в этой картинке было для нее то, что Кори счастлив. В конце тяжелого дня он возвращается от микрофинансов домой, она возвращается из своей НКО. Они беседуют о его рабочих делах, о проблемах, с которыми Грир сталкивается в своих текстах, пьют пиво на пожарной лестнице и время от времени смотрят с этой самой лестницы на фейерверк, огни которого с равными интервалами взмывают над Нью-Йорком без всякой внятной причины, кроме как той, что это вообще захватывающе – жить здесь, быть молодым, ждать, когда небо расцветится огнями. Ночью, когда Кори уже спит, она будет устраиваться с ним рядом в постели с компьютером, писать прозу, статьи, заметки для своих будущих публикаций. Она уже завела блокнот, в который собирала удачные мысли.

После учебы они намеревались поселиться вместе в Бруклине, надеялись, что смогут на это заработать: таков был текущий план. Квартирка будет маленькая, без излишеств. Грир видела в мыслях джутовый коврик на полу, воображала себе его жесткие волокна, а дальше за ним – холодный пол, по которому она шлепает в ванную ночью после секса или утром, перед работой.

– Готовим мы оба скверно, – отметила Грир. – Поселимся вместе – будем пользоваться микроволновкой.

– Научимся, – пообещал Кори. – Вот только стерпишь ли ты, что я буду готовить мясо и превращу кухню в мясной дворец?

– Отдельные кастрюльки и хорошая вентиляция, – порешила она. – Тогда справимся.

Она стала убежденной вегетарианкой и назад возвращаться не хотела.

Иногда, когда Грир было не заснуть, она думала про будущее с Кори, и каждая подробность представала ей выпуклой и завершенной. Она видела, как ночью из-под одеяла высовывается ступня Кори сорок шестого размера, как они спят вместе каждую ночь, наконец-то, и уже не в кроватке, предназначенной для ребенка или студента, а в нормальной кровати, куда оба они с легкостью поместятся.

Когда видишь пару молодых людей, недавно съехавшихся, сразу чувствуешь, что в их жизни происходит нечто значительное. Вся эта любовь, секс, просмотры каталогов в поисках постельного белья, мебели и бытовой техники, разработанной специально для них. Цена немного высоковата, но все-таки, если подумать, ничего! Осилим, говорят друг другу молодые люди. Осилим. Цена свидетельствует о том, что это важный шаг: покупка нового стола, или стула, или погружного блендера; однако в отличие от старых времен, когда мужчины полностью перепоручали обустройство дома и кухни женщинам, теперь сотворение новой жизни происходит общими усилиями. Все это не прекращается и в постели, где можно вдвоем просмотреть сайт или каталог – новую занимательную литературу первого этапа взрослой жизни – соприкасаясь теплыми телами, устраивая праздник воображения. Обзаводиться реальными вещами из дерева, металла и ткани – значит воплощать в жизнь зыбкую нереальность любви.

Они успели привыкнуть к своей студенческой разлуке. Курсов оба набрали помногу, прошли волнительные выборы, появился новый президент; по выходным они ездили друг к другу в гости, хотя порой Грир подмечала фрагменты жизни Кори, не имевшие к ней никакого отношения, и они ее тревожили. Он, например, мог сказать:

– Стирс, Мэки и Клоув Уилберсон вынуждают меня вступить во фрисби-клуб.

– Физически вынуждают?

– Да. Говорят – сдавайся и никаких.

Грир не могла не думать про Клоув Уилберсон – имя ее звучало слишком часто. Грир набрала ее имя в Гугле и обнаружила в сети целое досье: в основном речь шла о хоккее на траве, в который Клоув раньше играла в школе Святого Павла, а теперь – в Принстоне. На фотографии просвечивал сквозь кожу упрямый костяк правильного овала лица, раскрасневшегося от физических усилий. Волосы, собранные в хвостик, фотоаппарат поймал на лету. Бицепсы вызывали зависть. Она, безусловно, была куда красивее Грир, которая долго изучала фотографию, беззвучно задавая вопрос: Клоув Уилберсон, ты спала с моим парнем?

На самом деле, она не хотела знать ответ на этот вопрос. Грир и Кори с самого начала вели себя так, будто разлука на годы учебы – самое естественное дело, хотя все знакомые им пары – в том числе и их одноклассники – не выдержали и расстались: парочки исчезали одна за другой, будто в затянувшемся романе Агаты Кристи.

Возможно, думала Грир, оставаться вместе им с Кори помогала тоска. У нее у самой случались минуты, когда она почти отстранялась от него. Однажды осенью, на третьем курсе, сидя поздно вечером на какой-то вечеринке не на кампусе, она почувствовала, как рука ее приятеля Кельвина Янга поглаживает ей волосы. Они все пели хором песню «Аллилуйя», все три миллиона куплетов, а Кот подыгрывал на укулеле. Сидели они на ковре в полутемной комнате, выводили рыдающие прекрасные слова, напоминавшие о юной любви, которую так легко утратить, и рядом с ней был этот крупный крепкий ударник Кельвин. Она позволила ему гладить ей волосы и даже прислонилась к нему, отметив его незнакомый запах с почти клинической беспристрастностью, потом придя к выводу, что запах ей нравится; потом она даже прилегла к нему на колени. Он нагнулся и поцеловал ее, раз, другой, в разные места – с одной стороны, по-родительски, с другой – нет. Грир вспомнила о том, как редко целовал ее собственный папа, пока она была маленькой, и подумала, не потому ли она теперь одна из тех женщин, которым совершенно необходимо, чтобы в самом центре их жизни располагался мужчина, без него им не справиться.

Нормально ли, что ей так сильно нужен Кори? Что бы сказала на это Фейт Фрэнк? Любовь, похоже, необходима всем, пусть даже не все в этом признаются. Грир поняла это, когда позволила Кельвину себя поцеловать, так вот, слегка. Ее передергивало, когда друзья заводили речь о длительности ее отношений с Кори, будто усматривая в этом какой-то подвиг.

– Балдею я от вас, ребята, – как-то сказала Зи. – У меня ни одни отношения не длятся больше двух месяцев.

Только Кори она и хотела видеть по утрам, а не буйную толпу соседей по общаге и не соседку по какой-нибудь квартирке у железной дороги. Совместный съем жилья был в моде. Находить тех, с кем можно поселиться вместе, со всеми этими вебсайтами и досками объявлений стало просто, люди съезжались, помечали свои пакеты с молоком в холодильнике, писали записки, если другой сделал что-то, что тебе не по нраву. Одна приятельница, закончившая колледж год назад, вспомнила, что так и обмерла, когда прочитала: «Слушай, выбрасывай коробки из-под суши В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР. На следующее утро воняет, ГРЕБАНЫЙ КОТ, как на рыбной фабрике».

«Слушай» звучало убийственно. Грир и Кори никогда не написали бы «слушай». Собственные их коробки из-под суши, в которых они станут приносить для него тунца и угря, а для нее – авокадо, можно будет хоть выбрасывать, хоть нет, и если в призрачной их квартирке будет стоять запах рыбной фабрики – ну и ладно. Любовь – настоящая рыбная фабрика, любовь, со всей ее слизью и вонью. Нужно очень любить человека, чтобы согласиться с ним жить или вообще подойти к нему близко.

– Скоро, – говорил Кори, – скоро.

Ему хотелось, чтобы время шло быстрее – этого часто хочется в молодости. Потом – Грир это знала – когда они наконец поселятся вместе и станут принимать за данность мелкие подробности жизни, проведенной бок о бок, в смешении их ДНК, хаосе смятого постельного белья, суете дней и ночей, она будет думать: помедленнее, помедленнее. Но сейчас, еще не закончив учебу, на пути к общему будущему, оба думали: побыстрее.

Глава третья

При рождении Кори получил имя Дуарте-младший, но звучало оно по-иностранному, а родители его были иммигрантами, говорившими с акцентом, поэтому перед самым переездом из Фолл-Ривер – ему тогда было девять лет – он заявил, что хочет поменять Дуарте-младший на что-нибудь другое. И выбрал как можно более американское имя. Это имя носил главный герой сериала «Юноша познаёт мир», который Дуарте-младший взахлеб смотрел много лет подряд. Имя «Кори» казалось таким востребованным, убедительным и нормальным. Чтобы родители так его называли, их пришлось уговаривать, а отец отказался вовсе.

– Дуарте – и мое имя, – сказал он.

Мама поначалу тоже сопротивлялась, но потом сдалась из любви к нему.

– Тебе это важно? – спросила она, а когда он кивнул, добавила: – Ну ладно.

Вскоре после того, как новое имя окончательно за ним закрепилось, он понял, что носить имя персонажа телесериала тоже не сахар. Но к этому моменту Дуарте-младший уже окончательно стал Кори, мальчиком-американцем, ничем не отличавшимся от других мальчиков-американцев в школе. В Макопи он, безусловно, прижился: общительный, толковый, не по годам рослый. В Фолл-Ривер жило довольно много португальцев. В Макопи дело обстояло иначе. Когда Дуарте-старший с Бенедитой пришли на школьную выставку научных достижений, мама его встала перед аппаратом, который демонстрировал конденсацию, и громко, без стеснения осведомилась:

– Что такой делают?

На следующий день Кори услышал, как мальчик, который придумал этот аппарат, говорит кому-то еще с маминым акцентом: «Что такой делают?» – после чего раздалось хихиканье.

Кори все это бесило; он мучился и злился, но изо всех сил пытался не обращать внимания, отвлекал всех от своих родителей тем, что оставался толковым, сильным, шутливым, способным и общительным. Видимо, эти свойства, старательно выставленные напоказ, были противоядием от того, чтобы в нем видели человека, на других не похожего. Только вернувшись вечером домой из школы, скинув с плеч лямки рюкзака и опустив его на пол в прихожей, он понимал, что больше не должен никому ничего доказывать. Знал, что дома может быть собой, и его никто не осудит.

Мама с самого рождения любила его с полной самоотдачей, любви своей, в отличие от отца, не скрывала и постоянно покрывала сына легкими поцелуями, будто осыпала лепестками роз. Он вырос с уверенностью, что заслуживает такого отношения, и постепенно пришел к выводу, что когда-нибудь его так же полюбит и девушка. В этом он был твердо убежден все свое детство, не утратил убеждения и на следующем, тягостном этапе, когда сделался таким тощим и долговязым, что напоминал деревянную куклу-марионетку в народном стиле. Он не растерял уверенности в себе, даже когда тень усиков начала мучнистой росой расползаться над верхней губою, хотя все остальное в нем оставалось мальчишеским, а грудь – впалой. А потом он вдруг перестал быть марионеткой и превратился в мифическое существо вроде кентавра. Вот только вместо получеловека-полулошади Кори стал полумальчиком-полумужчиной и навеки завис в этом мучительном неприкаянном состоянии.

Тем не менее, его уверенность в себе никуда не делась, ведь он всю жизнь прожил с родителями, которые постоянно его хвалили и называли Первым Гением, или Gênio Um. Его братишка Альби стал Вторым Гением, или Gênio Dois. Обоих мальчиков баловали одинаково, от них только и требовалось, что оставаться умными и трудолюбивыми. Им никогда не предлагали помочь по дому – эта работа считалась женской. Им нужно было только учиться, получать хорошие оценки – и награда не заставит себя ждать.

Однажды, в седьмом классе, когда они поехали отмечать Рождество к родственникам в Фолл-Ривер, его двоюродный брат Сабио Перейра, или Саб – в детстве они крепко дружили – поманил Кори наверх. Из самых глубин своего шкафа Саб с гордостью извлек журнал, который назывался «Боверама».

– Откуда он у тебя? – спросил Кори, опешив, но Саб только передернул плечами и надулся от гордости, что у него есть такая крутая порнуха. Женщины на фотографиях выглядели податливыми и открытыми как в буквальном, так и в переносном смысле.

– Я вот эту оттрахаю до полусмерти, – бодро произнес Саб; они сидели, поджав ноги, на его кровати, по обе стороны от журнала, точно возле согревающего костра. – Я вот возьму и кончу ей прямо в морду. Она захочет еще и еще. Просто умолять меня будет.

– Тебе тринадцать лет, – не удержался от замечания Кори.

К этой карусели порнокартинок мальчики возвращались всякий раз, когда Кори приезжал с родителями в гости, и со временем картинки шокировали все меньше. Они разглядывали каждую очень внимательно, чтобы потом использовать в собственной жизни. Целый месяц их будоражила одна, с подписью: «Она тебе даст жару! Зажигай!» – на ней девушка капала свечной воск парню на обнаженное тело. Бывало, что Кори и Саб сидели рядышком и читали тексты – их в «Бовераме» было немного, они терялись среди картинок. Журнальный консультант Стояк Стэнли писал:


Научитесь по-быстрому отыскивать ее клитор. Попросите показать, где он – ей понравится! Парни, если вы сумеете сделать так, чтобы она кончила, она та-а-а-ак обрадуется, что потом все для вас сделает. В буквальном смысле все. Не преувеличиваю!

– Как думаешь, что он имеет в виду под «все»? – спросил Кори у Саба. Его двоюродный брат передернул плечами. Ни одному из них пока не хватало воображения даже представить себе, что для него может сделать девушка, какими она обладает скрытыми достоинствами, под демонстрацию которых ты готов подставить свое обнаженное тело. Но в итоге, шаря в Интернете, чтобы удовлетворить повседневные порнографические потребности, они все выяснили. В этих видео мужчины кричали женщинам нужные слова, а женщины кричали в ответ. «Я сделаю так, чтобы ты кончила!» – сулили мужчины. «Да, да! – откликались женщины. – Давай!»

Одноклассницы Кори такими умениями не обладали. Впрочем, они умели ходить по гимнастическому бревну и строчить друг другу эсэмэски со скоростью света. Парочку из них он приглашал на свидания, свирепо их целовал и трогал, а позднее с двумя девушками зашел и дальше, испробовав на деле те слова, которые выучил за долгие часы наедине с порнографией.

В выпускном классе многие его одноклассники играли в игру «Какая круче». Кори, который к этому времени стал красавцем и наконец-то переселился в тело, которое принадлежало ему, а не казалось взятым напрокат в каком-то сомнительном месте, шел по вестибюлю, и тут Джастин Котлин схватил его за рукав и спросил:

– Пинто, играешь? В «Какая круче».

Кори повернулся и увидел, что у стенки рядом выстроились парни. Каждый раз, когда подходила девочка, мальчишки, сгрудившись, выставляли ей каждый свою оценку, а потом Брэндон Монаган складывал числа на своем попсовом калькуляторе и выводил среднее – его торопливо записывали на листке бумаги и показывали всем. Кристин Веллс получила восьмерку (оценку ей снизили за то, что дурища), а Джессика Роббинс, страшно религиозная, ходившая в безликих свитерах и в черных туфлях с пряжками, – двойку.

– Да, давайте, – согласился Кори.

И тут заметил краем глаза, что в их сторону идет Грир Кадецки. Хотя они оба попадали во все продвинутые классы, он, на деле, уже сто лет как с ней не говорил. При этом постоянно ее видел: после уроков она подрабатывала несколько дней в неделю на катке в торговом центре, где все сотрудники ходили в нелепых одежках и одинаковых шляпах, однако критически он на нее еще не смотрел ни разу. А тут взглянул. Симпатичное, но не идеальное лицо, черные джинсы и узкая футболка, натянувшаяся на маленькой груди, в каштановых волосах – ярко-синяя прядка. Но он только сейчас, впервые за все эти годы, заметил, что тихая и невероятно трудолюбивая Грир еще и свежая, собранная, серьезная и особенная – и, может быть, даже в чем-то красивая. Столько лет не замечал, а тут его вдруг озарило.

Мальчишки с ним рядом сгрудились над калькулятором, точно бухгалтеры в сезон отчетности, и вот наконец появилась цифра, кривовато нацарапанная на листке бумаги: 6.

Грир Кадецки оценили на шестерку. Нет, это неправильно, подумал Кори; она не заслуживает шестерки, это слишком мало, а если и не мало, ее такой результат все равно бы обидел. Он даже не подумал, прежде чем вырвать листок у Ника Фука, которого почти всегда звали Ник Фак и только иногда – Ник Пук.

– Ты че, Пинто? – обратился к Кори Фук, потому что тот перевернул тетрадку, превратив шестерку в девятку.

Кори спас Грир от публичного унижения, при том что она даже не смотрела в их сторону. Обернись, Грир Кадецки, хотелось ему ее окликнуть. Обернись и посмотри, что я для тебя сделал.

Но она была обращена к мальчишкам своей узкой спиной, а тут прозвенел звонок и все заторопились. Кори смял листок в кулаке и пошел прочь, и тут Ник будто случайно вытянул ногу, поставив ему подножку. «Падла», – прошептал Ник, когда Кори рухнул на пол, зацепившись щекой за край гардеробного ящика, на котором отстала металлическая окантовка. Он содрал клочок кожи и знал, что теперь нужно идти к медсестре и в ближайшем будущем его ждет «неоспорин»[11]. Впрочем, боль была не такой уж сильной, а в мыслях крутилось одно: он спас и восславил Грир, а теперь еще и ранен из-за нее, а она так ничего и не знает. В тот же день, в автобусе, он сел прямо за ней, заклеенная царапина на щеке слегка пульсировала, он же рассматривал ее затылок. Голова у нее, заметил он, очень красивой формы. Явно не на шестерку.

У Грир не было ничего общего с женщинами из «Боверамы» и со всех этих сайтов, кроме того, что под ее стандартной одеждой старшеклассницы скрывалось ладное тело со всеми теми дырками, какие есть у всех девушек. Если сосредоточиться на мысли, что у всех девушек под одеждой есть дырки, можно и с катушек слететь. Дырки, которые самою своей пустотой говорят о том, что их можно заполнить, причем заполнить их можешь ты. Он превратил шестерку в девятку; вместе две цифры составляли число 69, о котором даже и думать было стыдно, и все же ему тут же представились две головы, подскакивающие на кровати, – два отдельных буйка в океане.

Его старательное преднамеренное постижение сексуальной сущности Грир Кадецки неуклонно продвигалось вперед. Прошло всего три недели с того дня, когда Грир Кадецки оценили, Кори поставили подножку и он порезал щеку о край ящика, а он уже решил, что пора установить контакт с девочкой, о которой он теперь думал сосредоточенно и непрерывно. И вот, когда они выходили из автобуса, он повернулся к ней и сказал что-то малозначительное про контрольную по физике у Ванденбурга – что там все «нечестно». А потом беспечно зашагал вслед за Грир по дорожке к дому Кадецки – с этого все и началось.

Его двоюродный брат Саб почти сразу же уловил в нем перемену, потому что в последнее время, когда Пинто приезжали в Фолл-Ривер, Кори отказывался смотреть порнографию.

– Да ладно, чо ты мнешься, как баба. Лучше пошли на реальных баб глянем, – приглашал Саб.

Но Кори больше не хотелось, и Саб обозвал его слюнтяем. Саб и сам переменился – стал злым и вредным, а с друзьями занимался черт-те чем. Тяжелые наркотики. Темные делишки. Когда они встречались, повисало долгое холодное молчание. Но Кори успел далеко уйти от Саба: он отдалялся от него, как и от всей своей семьи.

– Когда вы поступите в колледж, я к вам в гости приеду, – сказал как-то раз Альби, уже четырехлетний, когда Грир зашла к Пинто и они все сидели в гостиной. – Привезу свой супергеройский спальный мешок и устроюсь на полу у вас в комнате.

– Стоп, Альби, ты кого из нас навещать собрался? – спросил Кори: запустив руку Грир в волосы, он лениво поглаживал ей голову. – В смысле, если мы с Грир не поступим в один колледж, как пока надеемся. Желательно в «Лигу плюща», – добавил он с небрежным тщеславием.

– Тогда я сперва к Грир, а потом к тебе, – рассудил Альби. – А потом вы как-нибудь ко мне в колледж приедете.

– И я тогда буду спать в своем супергеройском спальном мешке, – добавил Кори.

– Нет, – серьезно ответил Альби. – Ты глупости говоришь. Когда я поступлю в колледж, тебе будет… тридцать два. Не захочешь ты спать в мешке. Тебе с твоей женой нужна будет кровать.

– Вот именно, – поддакнула Грир. – Тебе, Кори, с твоей женой нужна будет кровать.

– Грир может стать твоей женой, – заметил Альби. – Только ей придется перейти в католицизм, мы же католики.

– Ты откуда знаешь про переход в католицизм? – удивился Кори.

– Прочитал.

– Где, в «Золотой книжечке про крещение»? Ты меня пугаешь, Альби. Притормози, братишка. Рановато тебе знать все на свете.

– Вот и не рановато. Задай любой вопрос, я тебе отвечу.

– Ладно, – сказал Кори. – Когда вымерли динозавры?

Альби хлопнул себя по лбу.

– Это-то просто, – сказал он. – Шестьдесят пять миллионов лет назад.

– Он не подкачает, когда доберется до «Путей воображения», – заметила Грир. – Промчится по ним галопом.

– Да, и по ходу дела даст пенделя Тарин из Толедо.

– К тому времени, когда он пойдет в школу, – сказала Грир, – Тарин из Толедо будет сидеть у себя на крыльце, вспоминая о лучших временах своей жизни, когда она была маленькой и попала в Книгу рекордов Гиннеса.

– На самом деле, она уже небось помрет, – откликнулся Кори. – Токсичные химикаты из бутылок вызовут у нее рак.

– Кто там помрет? Задай еще вопрос! – встрял Альби, радостный и возбужденный.

Кори подумал.

– Ладно, – сказал он и улыбнулся Грир. – Вот тебе вопрос. Дай определение любви.

Альби встал на пластиковый чехол дивана – тот захрустел у него под ногами. На нем был поношенный красный свитерок с надписью «Пауэр-рейнджер» – он перешел к нему от Кори и уже был маловат, картинка и буквы наполовину стерлись и выглядели загадочно.

– Любовь – это когда чувствуешь: ой-ой, сердце болит, – сказал Альби. – Или когда видишь собаку и очень хочется погладить ее по голове. – Он посмотрел на Грир. – Как вот Кори тебе сейчас голову гладит.

Рука Кори замерла, просто застыла у нее в волосах.

– Ого, – тихо произнес Кори, убирая руку. – Ты у нас прямо Далай-лама, дружище. Страшно тебя на улицу отпускать. Кто-нибудь поймает, отвезет в другую страну и заставит жить во дворце за забором.

– Вот здорово! – восхитился Альби. – Пускай, я не против.

Тут Грир внезапно протянула руку и дотронулась до гладкой головки Альби. Кори смотрел, как его девушка гладит его братика по голове, будто Альби был кокер-спаниелем, гладкошерстным, с огромными глазами.

Кори и Грир решили попытаться поступить в один колледж: так они договорились и рассчитывали на успех. В тот день, когда после пяти вечера в Интернете должны были вывесить результаты, они ехали из школы домой, почти не разговаривая. Гидравлические двери школьного автобуса раскрылись и с вакуумным чмоком выпустили их на Вобурн-Роуд. Где-то далеко сзади маячила Кристин Веллс. Кристин училась скверно, так что все эти годы они с ней почти не разговаривали: считали, что она тупая, а она считала, что они тупые – каждый по-своему. Кристин отправилась домой, наверное, покурить и подремать, а Кори и Грир помчались по улице к дому Кадецки. Была половина четвертого. Некоторое время они повалялись у Грир в спальне, им никто не мешал.

– Что бы сегодня ни случилось, мы же вместе, да? – уточнил Кори. – И на будущие годы будем вместе.

– Конечно. – Она помолчала. – А что такое может случиться?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Просто в этих приемных комиссиях нас же не знают. Не знают, какие мы на самом деле. И что вместе мы сила.

Они решили, что результаты отбора станут смотреть вдвоем, сперва у нее дома, потом у него. В пять вечера Грир первой полезла смотреть – сидя на кухонном столе, она заходила на один сайт за другим. Рука немного дрожала, когда она вводила пароль и ждала. «Мы получили рекордное число заявлений…» – поток слов. Шок от отказа оказался сильным: Гарвард – нет. Принстон – нет.

– Блин, блин, – проговорила Грир, а Кори сжал ей руку.

– Конкурс офигенный, – пробормотал он. – А знаешь, пошли они, Грир. Много они понимают.

– Ты это имел в виду, когда сказал, что мы вместе, да? – спросила Грир, и голос ее взмыл. – Ты думал, что я не поступлю, и хотел меня подготовить?

– Ты что, ничего подобного.

Оставалось еще посмотреть Йель, но Кори слишком переживал за нее и волновался за себя, а на Йель особой надежды не было, если она не прошла в другие. Грир безразлично перешла по ссылке, ввела пароль, и как только загремел боевой кличь Йеля – «Бульдог! Бульдог! Гав-гав-га-ав!», оба они завопили, а потом Грир заплакала, а он ее обнял, какое облегчение, и сказал:

– Ты у нас молодчина, Космический Кадет.

Тут в комнату забрели ее родители – папа искал, что бы съесть, а мама держала возле уха телефон-раскладушку и что-то вещала по поводу новой партии батончиков «Нутрикл» – «которые, – говорила она, – у нас теперь есть и с банановым вкусом».

– Что тут такое? – спросил Роб, а когда Грир объяснила, заметил: – блин, уже пять вечера? А мы и не заметили.

Кори хотелось сказать родителям Грир: Вы не заметили? Больные, что ли? Вы не понимаете, какая у вас дочь? Не видели, сколько она пахала и как она любит учиться? Не можете ее хотя бы похвалить? Оценить по достоинству? Это ничего не стоит.

– Мам, пап, я в Йель поступила, – сказала Грир. – Вот, почитайте письмо. Я на экране оставила.

А потом они побежали через дорогу, вверх по склону – и Кори сразу заметил, что дома у него творится что-то странное. Родители его знали, что именно сегодня будут вывешены результаты. Они очень переживали, но теперь-то они где? Ведут себя почти так же пренебрежительно, как и Кадецки. Должны бы встречать меня у дверей, подумал Кори. Но тут на него откуда ни возьмись налетела мама, обхватила руками. «Коленки обхватила», – говорил он впоследствии, преувеличивая. Как такая крошечная женщина могла родить такого долговязого и тощего сына, оставалось загадкой – у Кори и папа был среднего роста и телосложения. Первенец превзошел их по всем статьям.

– Что тут творится? – спросил Кори, услышав в глубинах дома еще какие-то голоса.

Брат его выкрикнул: «Пришел!», а потом послышался топот его кроссовок – Альби промчался по второму этажу, прыжками спустился с лестницы, держа в руке Тиха – и подлетел к ним в тот же миг, когда из кухни в комнату ввалилась тетушка Мария с многослойным тортом на большом противне. Следом вошел папа Кори, с еще одним тортом. Кори стоял в замешательстве. Первый торт был покрыт толстым слоем бело-голубой глазури, сверху сияли свечки. В комнате вообще была особая, праздничная атмосфера.

– Смотри какая картинка, – возвестила тетушка, и в первый момент ни Кори, ни Грир не поняли, зачем на торте какое-то животное.

– Корова? – предположил Кори. – А почему?

Было действительно похоже на корову из мультика, хотя и не очень: на морде складки, выражение сердитое. Никто ничего не ответил, а Кори сказал:

– Так, ребята. Сами знаете, результаты только что выложили в сеть. Отличные тортики, но мне нужно пойти посмотреть.

– Кори, – сказал Альби, поводя рукой, в которой держал черепаху – та протестующее двигала лапами, но не слишком сердито. – Ты чего, не понял?

– Нет.

– Это бульдог.

Кори неуверенно произнес: «Йель?», а папа тут же протянул ему второй торт. Этот был в бело-оранжевой глазури, в середине располагалось рыжеватое животное. Оно тоже напоминало какую-то скотинку, но Кори и Грир оба сообразили, что имеется в виду принстонский тигр.

– Туда и туда поступил. Молодчина! – выпалил Альби, будто действительно понимал смысл достижения брата.

Кори уставился на своих родных.

– А вы откуда знаете? Я еще и на сайт-то не заходил.

– Ты меня прости, – сказала Бенедита. – Я ввела твой логин, а потом и пароль. Я их знаю.

– Грир123, – продекламировал Альби, и Кори угловым зрением заметил, что Грир очень довольна. Нужно было бы рассердиться на маму, которая не дала ему посмотреть самому, но он не смог. И потом, она сейчас была совершенно счастлива: счастливы были и папа, и мама. Сегодня новость прогремит по всему Фолл-Ривер, по всей Португалии.

– В Гарвард тебя не взяли, – беззаботно доложил Альби. – Ну и ладно, им же хуже.

Торт алого цвета, который испекли вместе с другими, на всякий случай, так и лежал на кухне – потом его выкинут в мусор. Бенедита весь день простояла у плиты вместе с тетушкой Марией – ее сын, Саб, в колледж даже не поступал. В семье давно порешили, что самые головастые у них – Кори и Альби. Кори уже успел себя проявить, а Альби точно проявит не хуже, а может, даже и лучше, чем старший брат. То, что Альби научился читать, они выяснили в тот день, когда Альби, едва начавший ходить, посмотрел на коробку с фруктовыми карамельками на кухонном столе и под утренний кухонный шум начал шептать себе под нос: «Красный 40, желтый 6, усилитель вкуса Е320».

Теперь Кори придется выбирать между Йелем и Принстоном. Бульдог или тигр: непростое решение. Если Йель, то они с Грир будут вместе. Так что тут и решать нечего. Она будет учиться в Йеле. Грир с Кори сидели за кухонным столом и ели куски разных тортов – на вкус они были одинаковые. Такие торты вообще едят не ради вкуса, а ради случая.

– Грир тоже поступила в Йель, – сообщил Кори родным, и они вежливо поахали по этому поводу.

– С полной оплатой обучения? – уточнил Альби.

– Я пока не смотрела. Очень обрадовалась. – Грир встала из-за стола. – Пойду домой, посмотрю.

– Я с тобой, – сказал Кори.

В доме Кадецки они обнаружили родителей Грир за компьютером.

– Блин, – произнес отец, когда они подошли. – Ничего там не вышло.

– Ты про что? – спросила Грир.

– Про финансовую помощь. – Он тяжело вздохнул и качнул головой.

Тут Кори внезапно все понял: правда, во всей свой мерзости, всплыла перед глазами.

– В смысле? – спросила Грир, все еще не врубившись.

– Не потянуть нам, – сказал Роб. – Очень уж жестко с нами обошлись, Грир.

– Да как такое может быть? – спросила она.

Они с Кори прочитали в ее деле пункт про «объем финансовой поддержки». В нем говорилось примерно следующее: «Поскольку вами не были предоставлены необходимая информация и документация» – а потом, в извиняющемся тоне, что Йель может предложить вот столько, не больше. Сумма называлась чисто символическая. Судя по всему, Роб, который вызвался заполнить все анкеты на финансовую помощь, ничего не заполнил. Упустил то, что ему показалось слишком сложным или слишком личным. Он обо всем этом и поведал, спокойно, но с запинками.

– Прости меня, Грир, – закончил он. – Я не думал, что это так важно.

– Ты не думал?

– Думал, они сами напишут – эти, из финансовой помощи – скажут, что им нужны еще документы. Что мог, я заполнил, а потом стало слишком сложно, а еще меня достало, сколько они от меня всего требуют, – похоже, я свалял дурака. – Он умолк, покачал головой. – Со мной всегда так, – добавил он. – Не могу не свалять дурака.

Лорел взяла письмо, лежавшее не столе.

– Есть еще одна штука. Еще одно место. Я как раз почту из ящика достала. Райланд, – сказала она.

– Чего?

– Ты туда прошла! И условия предлагают обалденные. Общежитие, питание, даже карманные деньги. Я так и думала, что ты расстроишься из-за Йеля, поэтому и вскрыла конверт. Проблема решена.

– Ага, Райланд, – ядовито произнесла Грир. – На самый паршивый случай. Мне школьный методист велел туда подать документы. Колледж для дураков.

– Ничего подобного. Ты не хочешь прочитать письмо? Ты получила такую штуку, называется «Стипендия за выдающиеся успехи в учебе». Тут не в деньгах дело, это за заслуги.

– Плевать я хотела.

– Я понимаю, что ты расстроилась, – сказала Лорел. – Папа все просрал, – добавила она, метнув на Роба уничтожающий взгляд. После этого лицо ее сморщилось, и она заплакала.

– Лорел, я думал, мне потом перезвонят и попросят дозаполнить, – повторил Роб. Он подошел, встал перед женой и тоже заплакал. Родители Грир, эти бессчастные, нелепые люди плакали, обнявшись, а Грир сидела рядом с Кори у стола, сжав кулаки. Кори думал о том, что вот родители привели тебя в мир, твоя обязанность – сохранять с ними близость или, как минимум, оставаться рядом – до того момента, когда жизнь унесет тебя в сторону. Для Грир этот момент настал. Он наблюдал процесс в реальном времени. Он подошел, взял ее ладони в свои, разжал. Она поддалась, позволила его пальцам сплестись с ее. Собственные его родители заполнили все документы безупречно – очень стеснялись, когда Кори давал им советы. А он ими командовал, диктуя, что вписывать в каждую строчку. Его родители – люди незамысловатые, но они все сделали как надо, а родители Грир – нет, и она могла бы об этом догадаться заранее.

– Ну ладно, – продолжала Лорел, – что есть, то есть. А стипендия выглядит просто замечательно. Все у тебя будет хорошо. И у тебя, и у Кори. Вы оба такие умные. Знаете, что я про вас думаю? Как себе представляю? Вы – два космических корабля.

Грир даже не ответила. Посмотрела на Кори и сказала:

– Может, попробовать позвонить в Йель?

Они вместе пошли к ней в комнату, позвонили. Грир поставили в очередь, потом ответила какая-то запыхавшаяся тетя. Грир принялась торопливо объяснять, что с ней случилось, – Кори сидел рядом на кровати. Грир всегда говорила тихо и неразборчиво, даже в такой вот отчаянной ситуации. Он никогда не мог этого понять. У него тоже, конечно, есть недостатки – он самолюбив, порой даже заносчив – но, по крайней мере, способен выражаться внятно, причем не прилагая усилий.

– Я… На самом деле, документы не… и папа сказал…– доносилось до него. Хотелось крикнуть: давай к сути! Говори как есть!

– Мне очень жаль, – прервала ее в конце концов тетя. – Все решения по финансовой поддержке уже приняты.

– Да, я понимаю, – быстро проговорила Грир и тут же повесила трубку. – Может, родители позвонят? – обратилась она к Кори.

– Иди попроси их, – предложил он. – Скажи, как для тебя это важно. Серьезным голосом, без дураков.

Они спустились вниз, она подошла к родителям и сказала:

– Может кто-то из вас позвонить в администрацию Йеля?

Мама только бросила на нее тревожный взгляд.

– Этим папа занимался, – сказала она. – Я вообще не понимаю, что им говорить.

– А ты разве только что не звонила? Что они сказали? – спросил Роб.

– Что решение уже принято. Но ведь все равно можно попробовать, – сказала Грир. – Ты отец. Может, с тобой они будут говорить иначе.

– Не могу, – сказал он. – Вся эта бюрократия – я в ней не разбираюсь. – Он беспомощно посмотрел на дочку. – Мне это будет очень трудно, – сообщил он и добавил с нажимом: – Не могу.

Они даже и не пытаются ей помочь, с изумлением отметил Кори. Перед глазами развертывалась картина всего детства Грир, внутри закипал гнев, а с ним – желание оберегать Грир и любить ее еще сильнее.

Грир приняла предложение Райланда, а Кори выбрал Принстон: если он поступит в Йель, это станет для Грир постоянным мучительным напоминанием. Пути их расходились по разные стороны пропасти – жизнь уносила ее не только от родителей, но и от него: придется приложить усилия, чтобы не утратить свою близость.

В последнюю ночь вместе, в конце лета, у нее в комнате – сильный дождь стучал в окно – Грир лежала в объятиях Кори и плакала. До того она ни разу не плакала из-за колледжа, потому что родители в тот день заплакали на кухне, а она не хотела реагировать так же, как и они; кроме того, она стремилась быть лучше их, сильнее. Но в постели с Кори она расплакалась.

– Я не хочу быть таким вот неполноценным существом, – сказала Грир глухим голосом, полностью от него отвернувшись.

– Ты совершенно полноценная. Нормальный человек.

– Думаешь? Я же тихоня. Я всегда тише всех.

– Я в тебя тихую и влюбился, – произнес он, обращаясь к синей прядке ее волос. – Но этим ты не исчерпываешься.

– Ты уверен?

– Безусловно. И другие это тоже скоро увидят, обязательно.

Дождь еще усилился, они почти не шевелились, а потом – становилось поздно – поднялись, жалобно покряхтев, и расстались – нужно было разобрать вещи в комнатах своего детства: отобрать то, что тебе еще нужно, что жалко бросать, поскольку это все еще часть тебя – а остальное оставить в прошлом. Грир собрала все свои стеклянные шары и романы Джейн Остин, даже «Мэнсфилд-Парк», который никогда особо не любила. Книги были для нее своего рода мягкими игрушками, которые все эти годы украшали комнату и служили утешением. Кори, который утром уезжал в Принстон, оставил на полке пластмассовых баскетболистов, которые умели качать головами – подарил их Альби. Однако, подумав, прихватил подарочное издание «Властелина колец». Книгами он не слишком увлекался, но эту любил и никогда не разлюбит. Он знал, что скоро и Альби захочет ее прочитать – тогда он даст ее ему на время.

На следующий день, после прощаний столь длительных и пылких, что казалось, будто он отправляется на Вторую мировую войну, Кори уехал в набитом до отказа семейном автомобиле в Нью-Джерси. Грир уезжала в Райланд через два дня. В Принстоне Кори дали работу в библиотеке Файерстоун – он обслуживал читателей в огромном величественном зале. Ел он еще в одном огромном величественном зале.

Они с Грир по вечерам разговаривали по Скайпу, старались видеться почаще. Он рассказывал ей, что в Принстоне ему одновременно и страшновато, и хорошо, что он играл во фрисби на самых зеленых лужайках в мире. Он не заводил речь о том, что тревожится, сможет ли сохранить ей верность, а беспокоился в более широком смысле – не слишком ли сложно будет сдержать слово, которое они друг другу дали. Принстонские студентки флиртовали с ним постоянно – девочки из богатых семейств, которые выросли в особняках, имевших собственные названия, а еще славная чернокожая флейтистка из Лос-Анджелеса и гениальная растрепа, которая жила в Нидерландах, будучи американкой – ее звали Чиа.

А потом как-то в столовой он услышал, как одна девочка сказала другой:

– А вот ты не знаешь про меня одну вещь. Я попала в Книгу рекордов Гиннеса.

А другая в ответ:

– Правда? А за что?

– А я собрала для переработки больше бутылок, чем все другие дети. Нравилось мне. В Толедо меня все знали. Этакий мелкий очкарик.

Кори резко развернулся, едва не подавившись фруктовым пирогом:

– Ты – Тарин из Толедо? – спросил он в изумлении. – Я про тебя читал в четвертом классе!

Девушка – на самом деле, настоящая красавица, с волнистыми темными волосами и черными глазами – кивнула и рассмеялась. В тот вечер, во время разговора по Скайпу, Кори сказал Грир: угадай, с кем я сегодня познакомился.

– Вот просто угадай, – повторил он, однако она не смогла, тогда он открыл секрет. Не стал упоминать лишь о том, что Тарин из Толедо стала безумно сексуальной и спросила у него, не хочет ли он как-нибудь выпить вместе.

– Из стеклянных стаканов, не пластиковых, – уточнила Тарин, произнеся это с многозначительностью в духе Джеймса Бонда.

А еще была его тайная благодетельница Клоув Уилберсон, которая выросла в страшно богатом Таксидо-Парке, штат Нью-Йорк, в доме, который носил название «Марбридж».

– Знаешь, Кори Пинто, ты разом и красавчик, и мерзавчик, – сказала ему как-то Клоув без всякого повода.

– И то, и другое? – мягко полюбопытствовал он.

Не рассказывал он Грир и о том, что однажды после вечеринки Клоув Уилберсон подошла к нему и объявила:

– Кори Пинто, ты такой длиннющий, что мне трудно сделать то, чего хочется.

– А чего тебе хочется?

Она заставила его нагнуться и поцеловала. Губы их соприкоснулись – одна мягкая поверхность с другой.

– Как, понравилось, Кори Пинто? – спросила она, когда он отстранился: ей почему-то нравилось называть его по имени-фамилии. А потом она быстро добавила: – Отвечать не надо. Я знаю, что у тебя есть подружка. Видела вас вместе. Да ладно, чего у тебя вид такой перепуганный?

– Не перепуганный, – возразил он, но почти тут же невольно вытер рот.

Иногда, проходя внизу, он видел комнату Клоув, и если там горел свет, он думал, что может войти и, совсем без всяких слов, уложить ее на постель, как он укладывал Грир, когда она приезжала в Принстон или он ехал в Райланд. Все, что ему говорила Клоув Уилберсон, оставалось в регистре поддразнивания.

Всякий раз, увидев Тарин из Толедо, он спрашивал:

– Ну и когда мы выпьем из стеклянных, не пластиковых?

Как сделать так, чтобы за все четыре годы учебы не переспать ни с кем, кроме Грир? Грир больше не было рядом, и его постоянно привлекали самые разные девушки. Хотелось сказать ей: давай выделим один день в неделю, чтобы флиртовать с кем вздумается, каждый у себя на кампусе. С человеком решительно тебе безразличным, просто чтобы удовлетворить низменную гормональную потребность. Ты можешь с этим своим ударником: я так понял, он в тебя по уши втрескался. Но Грир бы это шокировало, а делать ей больно он не хотел.

На весенние каникулы на первом курсе оба вернулись в Макопи; как-то раз, когда они сидели в пиццерии «Пай-лэнд» и занимались, Грир протянула руку через стол и рассеянно дотронулась до его лица. Погладила по щеке, ненадолго задержалась на бледном шрамике, которому был уже год с лишним. Он часто воображал себе, что когда они повзрослеют, перейдут на следующий жизненный этап, поселятся в общей квартире в Гринпойнте или Ред-Хуке – а может, в Редпойнте или Грин-Хуке? – настанет время рассказать про его скромный, но смелый поступок: как он спас ее от бесчестья, когда одноклассники объявили, что она достойна всего шестерки, и в итоге разбили ему лицо.

«Я-то всегда знал, что твоя цифра – девятка», – собирался он ей сказать. Но он стремительно взрослел, менялся; а Грир в последнее время начала пусть с запинкой, но воодушевленно рассказывать ему о том, как в этом мире обходятся с женщинами. И он постепенно понял, что его признание станет чистым бахвальством. Шрамик, который стал совсем тонким и бледным, почти незаметным, был когда-то знаком доблести, связанным с историей, которую ему очень хотелось рассказать. Теперь он понял, что не расскажет ее никогда.


К концу учебы Кори пришел к выводу, что надо бы написать книгу «Поступки под градусом» и составить ее из признаний разных людей о своих безумствах в пьяном виде. Беда в том, что все это надо еще вспомнить, чтобы записать. В Принстоне решения то и дело принимались на нетрезвую голову. Кори дважды переспал с Клоув Уилберсон на втором курсе, потом еще раз на третьем. Все это, разумеется, произошло под градусом, и каждый раз его терзали угрызения совести. Винить Клоув он, в принципе, не мог, но однажды вечером она, по сути, станцевала эротический танец у него на коленях. Ноги у Кори были такие длинные, что он постоянно разводил их в стороны, когда сидел. Через много лет, когда он ездил в Нью-Йорке на метро, женщины часто смотрели на него с раздражением, а он не понимал почему, пока однажды, в час пик, какая-то тетка не смерила его взглядом и не фыркнула: «Вывалил тут свое хозяйство». Он страшно смутился и рывком сдвинул колени, точно две детали механизма.

Но в просторном шезлонге, среди толпы, набившейся в отдельную квартиру в общежитии второго курса, после дегустации водки, которую устроил старшекурсник по имени Валентин Семенов – сын самого настоящего олигарха – Кори откинулся на спинку и позволил Клоув растечься по нему сиропом.

– Нифига себе, – произнес он, когда свет притушили, а она расстегнула ему ширинку. Его ошеломило это вжиканье молнии, тем более что рука, опустившая «собачку», не была рукой Грир. Той самой Грир, отсутствие которой было для него теперь так же значимо, как и ее присутствие, а ценность ее любви не поддавалась измерению – в итоге Кори был, видимо, богаче самого богатого олигарха.

Прости меня, подумал он, прости, пожалуйста, дело в том, что это был не просто поступок, а поступок под градусом: милая бесценная Грир с ее синей прядкой, сексуальным компактным телом и все растущим желанием стать смелее и сделать что-то, что поможет изменить мир, будто бы провалилась в люк, прочь от него, прочь. А вот Клоув Уилберсон ловко обогнула люк, уселась на Кори верхом в шезлонге, а потом и в своей постели. Наконец-то он увидел ее комнату не снизу, а изнутри. Куча кубков и ленточек – хоккейные победы. Куча безделушек, какие бывают только у богатых девушек. Пока они лежали в постели, родители ее позвонили дважды, и оба раза она сняла трубку. Рассказала ему, что у нее есть конь по кличке Годный, летом будет выступать в Саратоге.

– Поставь на него – наверняка выиграет, – нежным голоском прошептала она Кори в ухо.

На следующий день он сказал:

– Послушай, Клоув. Второго раза не будет.

– Я знаю. – Она не казалась расстроенной, и он подумал: я что, никуда не гожусь? Впрочем, знал, что годится, еще как. Он был неутомим, силен и энергичен. По большей части благодаря Грир, он успел усвоить, что и как делать в постели. Клоув улыбнулась и произнесла:

– Не переживай, Кори Пинто.

Он и не стал переживать, однако вернулся к ней еще дважды за годы учебы, каждый раз печально проходя по кругу стыда и самооправдания. И все это были поступки под градусом. Импульсом к этим изменениям стала разлука с Грир. Были и другие перемены. Осенью, пока шла президентская кампания, они с Грир иногда не встречались по выходным, а вместо этого отправлялись, каждый сам по себе, агитировать. Грир ездила в Пенсильванию на своем университетском автобусе, Кори в Мичиган – на своем. Где-то в том же автобусе сидела и Клоув, но он сел впереди с Лайонелом, через проход от Уилла: то были его будущие партнеры по микрофинансовому стартапу. Кампания всех их страшно взбудоражила, они умудрялись не спать сутками – так, как это можно проделывать без особых последствий только в этом возрасте.

Много недель после выборов Кори пребывал в состоянии восторга: к восторгу примешивалось облегчение и отсутствие тревоги за будущее.

– Эй, Кори, мы с Уиллом хотим с тобой поговорить, – сказал Лайонел как-то вечером, когда они все втроем шли по кампусу. – Если посмотреть трезво, заняться стартапом сразу после выпуска не получится. Нужен год-другой, чтобы скопить капитал.

– Дело в том, – пояснил Уилл, – что из-за спада в экономике у наших отцов щедрости поуменьшилось.

– Так что давайте договоримся так: после диплома берем ноги в руки, зарабатываем чертову пропасть денег, а потом пускаем их в дело, – предложил Лайонел. – Как белка желуди на зиму запасает. Мы с Уиллом оба попробуем найти работу в финансах или консалтинге. И ты тоже попробуй.

В первый момент Кори очень расстроился и даже отказался рассматривать их предложение. Но позднее, когда выпуск замаячил ближе, он понял, что ничего не имеет против того, чтобы год-другой позаниматься консалтингом, хотя и не планировал этого изначально. Куча знакомых собирались податься в консультанты. Наряду с банковской сферой и бизнес-администрированием это был путь наименьшего сопротивления. Представители крупных фирм так и рыскали по кампусам топовых университетов, и многие студенты с готовностью принимали их предложения.

В положенный момент, когда Кори был на последнем курсе, агенты консалтинговых агентств, венчурных фирм и банков – все в дорогих костюмах – в очередной раз наводнили Принстон. Они разительно отличались от студентов, которые ходили с рюкзаками и одевались как попало, а также от преподавателей в твидовых пиджаках цвета овсянки, низко сидящих вельветовых штанах, частично обнажавших тощие ученые задницы, и от преподавательниц в просторных неброских академических платьях, которые уже вышли на долгую, не столь уж насыщенную интересными предложениями (как отметила Грир) финишную прямую, проложенную до конца их жизней.

После предварительного собеседования сотрудник и сотрудница «Армитейдж и Рист» пригласили Кори на ужин в центре Принстона, в один из тех ресторанчиков в старомодном стиле, куда родители, приезжавшие в гости из дальних городков, водили своих отпрысков. Консультанты настояли, чтобы он начал с закуски: они что, думают, он голодает? – удивился Кори. Они его воспринимают как выставочный экспонат под названием «Стипендиат-вроде-из-эмигрантов»?

– Заказывай что хочешь, – предложил рекрутер – он был старше Кори лет на десять, в стильном костюме и остроносых битловских ботинках. Его коллега – женщина с такими волосами и кожей, которых ужасно хотелось коснуться – была в красной кожаной юбке и узком обтягивающем пиджаке, в футуристическом стиле.

– Любопытно, знаете, будет посмотреть, куда вы в итоге пойдете работать, – сказала Кори рекрутерша за едой: вернее, ел он, а они смотрели, как он ест, но сами почти ни к чему не прикасались. Заказать – одно, съесть – другое.

– Даже если вы уже решили, что к нам не пойдете, – добавил рекрутер. – Даже если собираете предложения, Кори, но сами склоняетесь к другому.

– Ничего подобного, – возразил Кори, но поскольку рот у него был набит, вышло «нихивоходобново».

– Современный мир полностью открыт, – продолжал рекрутер. – Меняется прямо на наших глазах. Вот посмотрите на описание нашей фирмы – да по сути, и любой фирмы: золотое время для вас. Я вам, на самом деле, завидую, Кори. Так здорово, когда открыто столько путей.

Что, интересно, они конкретно имели в виду под «вам»? Все открыто, потому что он – миллениал? Или его снова валят в одну кучу с меньшинствами из-за его фамилии? На первом курсе кто-то подсунул ему под дверь листовку – приглашали на встречу одной из университетских организаций студентов-латиноамериканцев. «Будем есть чалупа[12]», – гласила она.

В освещенном свечами уголке ресторана сотрудник и сотрудница «Армитейдж и Рист» обхаживали Кори Пинто точно двое любовников, предлагавших ему групповуху. А Кори ел соленую лососину на хрустких кругляшах черного хлеба, каре ягненка, а потом – крем-брюле, запеченное в горшочке, с поджаристой твердой корочкой: когда протыкаешь ее кончиком ложки, ощущение такое же приятное, как когда расчищаешь участок, чтобы построить дом своей мечты. Рекрутеры за ужином не скупились на похвалы, но массу подробностей оставили за рамками. У фирмы есть отделения в Нью-Йорке, Лондоне, Франкфурте и в Маниле, но Кори подчеркнул, что его устраивает только Нью-Йорк.

– Мы вас услышали, – сказала рекрутерша.

Вернувшись после ужина к себе в общежитие, с легкой отрыжкой с привкусом рыбы и горчицы, Кори позвонил по Скайпу Грир в Райланд.

– Представь себе, они меня подловили.

– Неужто?

– Ага. Затолкали в меня кучу мяса, вот и сработало. Тебе бы совсем не понравилось, что я сегодня съел. Собственно, тебя бы от всего этого вечера тошнило. Но, должен признать, меня проняло. В смысле, это же просто бред, когда какие-то посторонние люди из «фирмы» – само слово звучит как-то странно – цацкаются с тобой, будто ты что-то из себя представляешь. Капитализм собственной персоной пришел подцепить меня на крючок – он думает, у меня есть, что ему предложить! Всего на годик, максимум два, но вот что, Грир: если ты не возражаешь, я, пожалуй, попробую.

– Ты говоришь так, будто ввязываешься во что-то опасное.

– Везде есть свой риск.

– И какой риск в этом?

– Ну, я превращусь в козла-консультанта, а из тебя выйдет что-то полезное.

– Не понимаю, зачем ты это говоришь, – возразила Грир. – Я пока и работу-то не нашла.

– Найдешь.

– Есть у меня в мыслях одно интересное место, – сказала она с неожиданным лукавством.

– Рассказывай.

– Нет. Пока рано. Скорее всего, ничего не выйдет, нужно сперва разобраться. Но в любом случае, – добавила она, глядя прямо в камеру, – даже если ты станешь козлом, а я стану этакой ханжой, мы будем ими становиться, видя друг друга и ради друг друга. Наконец-то. А это уже чего-то да стоит, верно?

Он не сразу ответил. Она смотрела на него пристально, и он мог поклясться, что она знает всё про все его поступки, и хорошие, и постыдные. На миг ему почти захотелось, чтобы связь прервалась – как оно порой бывает в самый ответственный момент. Но связь не подкачала, а Грир только улыбнулась ему и прижала палец к экрану – видимо, в том месте, где находились его губы.

Загрузка...