Глава XXXIII

Теперь можно было считать дни.

Но считать пришлось недолго. Утром 21 апреля 1964 года заключённого номер 5399 отвели в баню. Едва я успел раздеться и намылить своё белое, уже три года не видевшее солнца, изрядно отощавшее тело, как появился старший тюремщик Берджес — сухопарый, весьма корректный надзиратель. Он заведовал тюремной «приёмной», его дело было — оформить заключённых, поступивших в тюрьму или покидавших её. Словом, появление Берджеса в бане было явлением совершенно необычным и не укладывалось в рамки тюремного распорядка.

Берджес поискал меня глазами и с присущей ему лаконичностью бросил: «Лонсдейл, к «губернатору». Срочно!»

— Зачем? — как можно спокойнее спросил я, продолжая намыливаться.

— Не знаю, кажется, вас отсюда увозят, — Берджес был осторожен.

Я быстро оделся. Я сделал это почти машинально, все мысли были сосредоточены на словах Берджеса. «А вдруг свершилось?» — мелькнуло у меня. Но особенно раздумывать было некогда. Берджес поторапливал.

— Я готов.

— Сначала в камеру, — открыл дверь Берджес. — Там соберёте все свои вещи… Быстро…

Мы вместе вошли в камеру, и Берджес присвистнул: у меня скопилось порядочно вещей — в основном книги. К тому же ещё двести томов были сданы на хранение в кладовую «приёмной».

— Ого! — сказал Берджес.

Здесь была великолепная библиотека о деятельности английской разведывательно-диверсионной службы, так называемого «Управления специальных операций» на территории оккупированной Европы во время войны. Я вынашивал замысел написать специальное исследование о работе УСО.

— Вам, пожалуй, всё это не уложить. Сейчас я прикажу принести картонный ящик, — любезно предложил Берджес.

— Спасибо, не надо, — ответил я и жестом циркового иллюзиониста извлёк из-под кровати картонный ящик, который припас сразу же после медицинского осмотра. На лице Берджеса мелькнуло удивление.

В «приёмной» меня уже ждала одежда, в которой я был арестован: тёмный плащ, серый с зелёным отливом костюм, чёрные ботинки, белая сорочка, галстук.

— Одевайтесь, — предложил Берджес.

Я переоделся, испытывая при этом неимоверное счастье. Как можно тщательнее перевязал свои вещи. При этом улыбался («Сияю, наверное, как медный самовар… Ну, да ладно. Вроде бы — всё…»)

Мне выдали «ценности». Получение их я засвидетельствовал своей подписью («Всё-таки правильно сделал, что проследил, чтобы всё это было точно записано»). Теперь все эти вещи были дороги как память о трудных годах моей работы.

— Идёмте, — наконец произнёс Берджес, и мы отправились в кабинет начальника тюрьмы.

Там кроме «губернатора» были ещё двое. Оба в штатском. Одного я видел за пару дней до этого — словно невзначай тот прошёл мимо меня во время прогулки, высокий, седой. Он явно принадлежал к полицейскому ведомству — выдавали выправка и манера вести себя. Другой, моложавый, ниже среднего роста, видимо, формы не носил, обыкновенный штатский костюм сидел на нём привычно и легко.

— Доброе утро, мистер Лонсдейл, — сказал начальник тюрьмы и протянул мне руку. Мне! Руку!

Впервые тюремная администрация пожимала мне руку. Так начальник тюрьмы мог поздороваться только с заключённым, которого ждала свобода.

— Доброе утро, — ответил я, старательно сдерживая радость.

— Я хочу представить вас этим джентльменам. Мистер… — он назвал «моложавого» мистера. Последовало рукопожатие, — начальник канцелярии министра внутренних дел.

Начальник канцелярии министра приветливо улыбался.

— А этот джентльмен — старший инспектор из управления полиции Бирмингема.

Старший инспектор тоже весьма радушно улыбнулся, протянул руку.

Затем все уселись в глубокие кресла у горящего камина. Представитель министерства внутренних дел сказал, что привёз пакет, который должен быть вскрыт только в присутствии мистера Лонсдейла. Он достал из кармана большой конверт и показал сургучные печати. Сломал их. Внутри был другой конверт, поменьше, который он передал начальнику тюрьмы. Начальник тоже показал печати и только после этого вскрыл конверт. Затем он принялся читать довольно длинный документ.

Текст был написан на принятом в Англии официальном жаргоне, о котором сами англичане говорят: «К чему писать одно слово, когда его можно заменить пятью». Содержание сводилось примерно к следующему: в соответствии с тюремными правилами от марта 1964 года вам предоставляется временное освобождение. Вас доставят на базу королевских военно-воздушных сил в Западном Берлине и обменяют на британского подданного. Если по какой-либо причине обмен не состоится, вас доставят обратно в Соединенное Королевство и вы отдадите себя в руки тюремных властей.

Закончив читать, «губернатор» подал документ мне, указательный палец его при этом был нацелен на подпись заместителя министра внутренних дел.

Я и не сомневался в подлинности бумаги.

— Я счастлив поздравить вас, мистер Лонсдейл, с освобождением, — произнёс «губернатор», — и желаю вам удачи.

Остальные два джентльмена кивнули, присоединяясь к нему. Пока читался документ, я ничем не выражал своих чувств. Теперь же снова позволил себе улыбнуться. Особого волнения я не испытывал: после медицинского осмотра я ожидал этого события со дня на день и подготовился к нему.

Затем начальник тюрьмы — мистер Харрис предложил получить деньги, хранившиеся в тюрьме. Их было что-то около ста фунтов. Я расписался в получении.

— Я хотел бы напомнить вам о своих рукописях с переводами… Могу ли я взять их с собой?..

— К сожалению, я этого не могу сейчас разрешить. Я получил указание предварительно направить их на цензуру.

Тогда я сказал, что оставляю на их пересылку деньги, скопленные из мизерного тюремного заработка, которые числились за мной в тюремной лавке (около двух с половиной фунтов).

Харрис был явно поражён объемом переводов, сделанных мною в тюрьме. Ко дню освобождения я исписал около двух тысяч страниц!

Как только я вернулся на Родину, написал Харрису и попросил скорее переслать переводы. Последовал ответ: по этому вопросу следует обращаться в министерство внутренних дел. Оттуда я вообще не получил ответа. Прождал месяцев шесть и обратился с жалобой к лорду Стонэму. Как бывший заключённый, я просил лорда помочь получить рукописи. Буквально через неделю пришёл ответ с обещанием разобраться с этим делом. Недели через две рукописи прибыли.

Харрис получил назначение в Бирмингемскую тюрьму лишь за несколько месяцев до моего освобождения. Он был значительно умнее и культурнее своего предшественника, который «дорос» до своего поста из рядовых надзирателей. Новый начальник тюрьмы слыл просвещённым либералом. Он серьёзно задумывался над проблемами перевоспитания и духовного возрождения своих подопечных. Я даже сочувствовал ему, видя бесплодность его попыток преодолеть косность. Харрис считал моё освобождение естественным и правомерным. Расставаясь, он неожиданно сказал по-русски: «До свидания!»

— До свидания, — ответил я и рассмеялся. — Я заметил, что вы, мистер Харрис, с большой неохотой применяли против меня различные дискриминационные меры, предписывавшиеся министром внутренних дел… (Взгляд в сторону начальника канцелярии…)

Будучи умным человеком, Харрис промолчал в ответ и лишь вновь пожелал мне счастливого пути…

Так я начинал путь к свободе. Старший полицейский чин, который должен был сопровождать меня до самолёта, извиняющимся голосом сообщил, что приказано надеть на меня наручники, хотя при данных обстоятельствах он сам не видит никакой необходимости в этом…

— Приказ есть приказ, — мрачно промолвил полицейский, защёлкивая наручники.

Видимо, кто-то из министерства внутренних дел решил, что я надумаю бежать по дороге на Родину…

Во дворе тюрьмы меня посадили на заднее сиденье машины. Справа и слева сели полицейские в штатском — старший чин и молодой сыщик, к которому я был прикован наручниками. Рядом с шофёром разместился какой-то неизвестный. Как оказалось потом — один из руководящих работников английской контрразведки.

Машина выехала через тюремные ворота. Никто из тюремщиков её не сопровождал. Я машинально отметил это нарушение тюремных правил: осужденных при переводе из одной тюрьмы в другую всегда сопровождали тюремщики. Оплошность сразу же показала дежурившим в воротах охранникам, что Лонсдейла не просто переводят в другую тюрьму… Не прошло и часа, как обо всём узнали газетчики. Дело в том, что газеты платят тюремщикам от 5 до 15 фунтов за каждую «интересную» новость. И хотя английские власти стремились сохранить подготовку к обмену в тайне, невнимание к «мелочам» позволило всем газетам узнать о том, что происходит с Лонсдейлом.

За воротами тюрьмы к нам присоединилась вторая машина. Заметив это, я не выдержал и спросил старшего полицейского:

— Неужели вы действительно думаете, что я брошусь назад и попытаюсь ворваться в вашу тюрьму?

— Я этого не думаю, — ответил он. — Вторая машина сопровождает нас на тот случай, если автомобиль сломается. Мы должны прибыть на аэродром точно в назначенное время.

Вот она, свобода… Небо, весеннее солнце. И люди, люди, люди… Сколько же их! Знакомые улицы Бирмингема… В тюрьме я иногда позволял себе подумать об этой первой минуте встречи с остальным миром. Не ударит ли меня резкая смена обстановки? Некоторые заключённые, пробыв много лет в тюрьме, с трудом переносят внезапный выход на волю… Но нет, я реагировал на эту приятную перемену в своей жизни вполне спокойно. Мне показалось, что ничего особенно даже и не изменилось. Витрины магазинов выглядели как и раньше. Рекламировались те же сорта виски и сигарет. Тротуары были забиты пешеходами. Бросились в глаза только перемены в модах: юбки стали короче, причёски выше, обувь ещё уже. Обратили на себя внимание и новые модели автомобилей.

Мы выехали на автостраду и помчались в сторону Лондона. Мимо проносились бесчисленные автомобили. Мелькали указатели поворотов к знакомым городам. Когда проезжали мимо одного из расположенных на автостраде ресторанов, я почувствовал острый приступ голода, вдруг захотелось поскорее — сейчас же! — съесть что-нибудь приличное! Но, конечно, конвоиры не согласились бы ввести меня, прикованного к сыщику, в ресторан.

Долго ехать молча мы не могли: я интересовал их, а они — меня. Постепенно завязался разговор. Оба полицейских дружно расспрашивали о моих впечатлениях от Бирмингемской тюрьмы и её заключённых. Выяснилось, что у нас много общих знакомых из светил бирмингемского преступного мира, хотя я и полицейские встречались с ними при совершенно разных обстоятельствах. Я воспользовался случаем, чтобы рассказать, о чём говорили между собой многие заключённые: их дела были сфабрикованы неким сержантом из бирмингемского уголовного розыска. Всегда упоминали одного и того же человека. Я считал, что они говорят правду…

— Да, мы знаем это, — заметил один из полицейских. — К нам тоже поступали такие сигналы, сейчас это дело расследуется…

Позднее я прочитал в газетах, что следствие не дало результатов и сержанта восстановили в должности. Подобным образом кончаются обычно все дела этого рода, ибо, как правило, министр внутренних дел поручает проверку жалоб тому же самому полицейскому управлению, на которое они поступили.

Под конец заговорил и сидевший впереди представитель контрразведки. Этот предпочитал отвлечённые темы. Но и он не удержался от воспоминаний о том, с каким удовольствием у них в управлении читали мою переписку с членом парламента Джонсоном-Смитом… По словам контрразведчика, все сотрудники сочувствовали бедному Джонсону-Смиту, которому всё время приходилось уходить от конкретных ответов, и в то же время смеялись над ним…

…До чего же это приятно — первая зелень, пёстрые плакаты реклам вдоль дороги… яркие цвета автомобилей… Ласково шуршат шины, чуть покачивает.

Свобода — вот она, совсем рядом.

Трасса была хорошо знакома. Когда съехали с автострады, я понял, что направляемся на военный аэродром Нортхолт. Мы были уже совсем близко от аэродрома, но контрразведчик, взглянув на часы, сказал, что мы опережаем график. Чтобы оттянуть время, он приказал водителю сделать крюк.

На аэродром въехали через специальные ворота с надписью: «Для особо важных лиц». Часовой, стоявший на посту, взял на караул. Мне показалось занятным, что из Англии меня вывозят именно через эти ворота. Машина покатила прямо к ожидавшему её самолету военной транспортной авиации. Моторы уже были запущены и работали на малых оборотах. Это был двухмоторный самолёт, и я почему-то подумал, что полковника Абеля привезли в Берлин на четырёхмоторном самолёте…

Мы притормозили у трапа. Водитель достал из багажника ящики с книгами, отнёс их в самолёт. Я попрощался со всеми, пожал руки обоим полицейским.

В салоне меня ждали новые телохранители — два здоровенных верзилы в штатском, которых про себя я тут же назвал «гориллами». Контрразведчик передал меня с рук на руки и вышел. Дверь самолёта закрыл полковник королевских военно-воздушных сил.

Откатили трап, моторы взвыли, и самолёт стал выруливать на взлетную дорожку. В салоне появился полковник. Встав по стойке «смирно», он отрапортовал мне о маршруте и продолжительности полёта, а также об ожидавшейся в пути погоде. По-видимому, он ничего не знал и искренне думал, что я действительно «особо важное лицо». Один из телохранителей принялся украдкой махать ему рукой, пытаясь остановить его вдохновенную речь. Но напрасно. Полковник отрапортовал до конца, предложил пассажирам выпить кофе, пока будет приготовлен обед.

О, что это был за кофе — крепкий, настоящий. Первый кофе за три года. Потом был первый за три года человеческий обед. Полковник принёс его на подносе: томатный суп, лангет с жареной картошкой и мороженое. Выходило это у него ловко, как у стюардессы высокой квалификации.

За обедом я впервые за много лет держал в руках вилку и нож. Я отметил для себя, что стоило мне взять нож в руки, как телохранителей охватило сверхъестественное напряжение. Не сводя глаз, следили они за моей рукой. «Чёрт побери, наверное, я разучился правильно пользоваться ножом?..» Но нет, дело было не в манерах — они просто боялись, что я вдруг решу покончить жизнь самоубийством! Когда мне понадобилось посетить туалет, в тесную кабину попытались втиснуться и оба телохранителя… М-да…

До Берлина оставалось километров сто, не больше. В салоне неожиданно появился один из членов экипажа и поспешно затянул шторки на окнах. Я успел заметить вдали звено истребителей, летевших параллельным курсом! На фюзеляжах были яркие красные звезды!

Свобода была уже совсем рядом.

Мы приземлились на авиабазе Гатов в английском секторе Западного Берлина. «Гориллы» нервничали всё больше и больше. Старший предупредил меня:

— Мы вооружены и имеем приказ стрелять, если вы попытаетесь бежать…

Оказывается, им было поручено не только предотвратить самоубийство, но и не допустить, чтобы я попробовал бежать накануне своего освобождения и возвращения домой. Бормоча что-то о том, что приказ есть приказ, старший телохранитель защёлкнул на моих руках наручники. В это время появился полковник. У «чиновной стюардессы» отвисла челюсть от изумления: он прислуживал заключённому! Служащие аэродрома также открыли рты, когда увидели, что из самолёта «для особо важных лиц» выходит штатский в наручниках. Подобного здесь не бывало.

По базе разнеслись слухи о странном событии.

У трапа меня и «горилл» ждала машина, хотя до гауптвахты было всего несколько сот метров. Возле самолёта толпились какие-то солдаты. И несколько типов в штатском.

Местные журналисты, немедленно оповещённые о происходящем (за соответствующее вознаграждение, конечно), мигом сообразили, в чём дело. Выезд Лонсдейла из тюрьмы в сопровождении полиции и прибытие загадочного «особо важного лица» в Гатов в наручниках могли означать только одно. Журналисты тут же бросились к месту, на котором два года назад советский разведчик полковник Абель был обменён на Пауэрса. Догадка была верна только наполовину. В Берлин, действительно, прилетел Лонсдейл. Но корреспонденты ошиблись насчёт места предстоящего обмена.

На гауптвахте базы не было ни души. Я шутил впоследствии, что, видимо, в связи с моим приездом была объявлена специальная амнистия. Меня поместили в одну из камер и разрешили, на этот раз одному, посетить туалет. Телохранители уже успели убедиться в том, что я не собираюсь бежать или убивать себя.

Из офицерской столовой принесли ужин, который мне показался даже более чем приличным. Пока я поглощал его, один из телохранителей находился в камере. Мне пришла в голову мысль заменить картонные ящики, в которых было упаковано моё нехитрое имущество, да сумки с молнией. Я сказал об этом «горилле». Через несколько минут тот вернулся и сообщил, что военная лавка базы уже закрыта.

— Неужели её нельзя открыть? — спросил я. — Сходите, пожалуйста, к офицеру безопасности базы и передайте мою просьбу. Заодно попросите прихватить какой-нибудь приличный транзисторный приёмник. Неизвестно, сколько дней я пробуду здесь.

Минут через двадцать появился подтянутый молодой человек с двумя чемоданами в руках. В лавке, сказал он, нет больших сумок, придётся купить чемоданы. Я согласился. В одном из чемоданов было три приёмника: я выбрал один и за всё расплатился.

Камера была набита моими книгами. Часть я ещё не прочитал. Я разыскал томик, в котором был помещён документальный рассказ о том, как происходил обмен полковника Абеля. Пролистал эти страницы.

Потом попробовал приёмник. Транзистор работал отлично. Музыка… Впервые за три года… Покрутив настройку, поймал Москву. «Последние известия». Чертовски приятно слышать родную речь! Тоже как музыка…

Разбудили меня в четыре часа утра. Телохранители были уже на ногах. Один из них предложил готовиться к отъезду.

— А как же завтрак? — спросил я.

— Неужели вы способны сейчас есть? — изумился старший телохранитель.

— Я голодал у вас больше трёх лет, — ответил я. — Дайте же мне поскорее подкрепиться…

Потом я брился, завтракал и слышал, как машины прогревали моторы и выезжали из гаража, расположенного рядом с гауптвахтой. В пять утра телохранители отвели меня к чёрному «мерседесу». Местный представитель английских спецслужб уже поджидал нас. Он уселся рядом с водителем. Как только выехали с территории авиабазы, я узнал, где мы находимся и куда едем. Занимался серый рассвет, было по-утреннему свежо и сыро. По ложбинкам стелилась дымка.

«Похоже на кино, — подумал я, — машина с контрразведчиками, сырой утренний туман… Эффектно…»

Ехали медленно, хотя на улицах никакого движения не было. Лишь одна машина то обгоняла нас, то останавливалась у обочины, пропуская вперёд. И всякий раз из неё выскакивал человек в белом плаще, который фотографировал «мерседес» и его пассажиров. Руководителю операции, сидевшему рядом с шофёром, явно не нравилась эта процедура; он прятал лицо от фотоаппарата. Он был настоящий конспиратор: не проронил ни слова, даже чтобы поздороваться, когда я и «гориллы» подошли к автомашине в Гатове. Возможно, он боялся, что я запомню его голос. Впрочем, и я тоже был недоволен нахальством неизвестного фотографа. Сперва я думал, что это сверхпронырливый фоторепортёр, пронюхавший, где будет происходить обмен. Но это мог быть и западногерманский полицейский шпик, который вёл демонстративное наблюдение за работой английских контрразведчиков.

Наконец мы выбрались на шоссе, ведущее в Гамбург. Водитель удивился, что на этой, обычно оживлённой трассе нет ни одной машины. Я невольно улыбнулся его наивности: было совершенно ясно, что на время операции по обмену движение приостановлено с обеих сторон. Вдали показался западноберлинский пограничный контрольный пункт. Рядом стояли несколько фоторепортёров. Это были «запасные», выставленные здесь на всякий случай. «Асы» пера и объектива дежурили в американском секторе — там, где полковника Абеля обменяли на Пауэрса. Вовремя заметив фотоаппараты, я успел отвернуться. Вот почему пресса в то утро не сумела получить моих снимков.

Миновали западноберлинский контрольный пропускной пункт, не останавливаясь, въехали в нейтральную зону. Было 5 часов 25 минут утра. Значит, обмен назначен на 5.30. «Мерседес» прибыл на пять минут раньше срока. Приходилось ждать. Дымка рассеивалась. После долгих лет я впервые слышал пение птиц.

Ровно за 30 секунд до назначенного времени на стороне Германской Демократической Республики поднялся шлагбаум. Оттуда выехала автомашина. Она резко развернулась и остановилась на левой половине шоссе мотором к шлагбауму.

Как я узнал позднее, с англичанами договорились считать середину шоссе условной границей. Там даже была проведена белая линия длиной в несколько метров. Из машины вышел человек. Я сразу узнал его — это был старый друг и коллега.

Он приблизился к «мерседесу» и улыбнулся.

Я тоже улыбнулся в ответ.

Мы не сказали друг другу ни слова.

Подозрительный тип с фотоаппаратом, несколько раз фотографировавший меня в пути, направился к автомашине с Винном. Он осмотрел Винна, всё ещё сидевшего внутри, и вернулся на английскую часть дороги. Субъект в белом макинтоше убедился: в машине действительно сидел Винн. Я понял, что ошибся и принял за фоторепортёра сотрудника английской разведки, ответственного за всю эту операцию.

Из «той» машины вышли четыре человека. Среди них был и Винн. Он выглядел испуганным и жалким, совершенно не похожим на его подретушированные фотографии, которые печатали газеты. Двое мужчин, стоявших по бокам, слегка поддерживали его. Казалось, отпусти они руки — и он рухнет прямо на шоссе. Увидев всё это, я забеспокоился.

— Надеюсь, — сказал я своему старшему телохранителю, — что этот парень не протянет ноги до того, как нас обменяют…

Телохранители прыснули со смеха. Но они тут же замолкли, когда их окинул испепеляющим взглядом начальник.

Участники обмена построились лицом друг к другу вдоль осевой линии шоссе. Советский консул произнёс слово «обмен» на русском и английском языках, и я даже не понял, как оказался в машине.

В «своей» машине.

Среди своих.

Наконец среди своих.

Машина тронулась с места.

Миновали домик пограничного контрольного пункта, остановились. Друзья продолжали обнимать меня. Затем из багажника вынули чемоданы Винна и отнесли за шлагбаум (когда тот узнал, что его везут менять и возвращают деньги, то сказал: «Зачем они мне? Ведь я поеду без таможенного досмотра. Купите на всю сумму чёрной икры. Она у вас раз в десять дешевле, чем в Англии». Просьба была выполнена).

Пока передавались вещи, я спросил у товарищей, почему Винн выглядит так странно: жалкий, убогий вид?

— Как только он узнал о предстоящем обмене, — ответили мне, — перестал бриться.

Да, Винну имело смысл выглядеть как можно более «пострадавшим». Это была не только игра «на публику». Ему крайне необходимо было вызвать к себе жалость: лежачего не бьют. А руководители английской разведки могли предъявить ему кое-какие претензии. На следствии и суде в Москве он публично, в присутствии множества иностранных корреспондентов, подробно, в деталях, рассказывал всё, что знал. Винн проклинал британскую разведку за то, что она его погубила, и обещал никогда, никогда больше с нею не знаться.

Оказавшись на своей стороне, Винн долго позировал перед фоторепортёрами. На вопросы корреспондентов он томно отвечал:

— Я чувствую себя так, как выгляжу.

Выглядел он действительно скверно. Тем не менее я подумал, что испытываю к нему даже нечто вроде признательности. Не попадись Винн, моё пребывание в гостях у Её Величества могло бы затянуться…

Вот теперь-то я был счастлив по-настоящему, меня окружали товарищи. Один сказал:

— Ты не можешь себе представить, как мы рады видеть тебя.

При этом он слегка отвернулся в сторону — разведчики ведь не очень сентиментальны.

— Это ты уж брось, — ответил я. — Я наверняка рад больше!

…Потом был город, где я родился и рос. Родной дом, где меня так терпеливо и трудно ждали. Удивлённый крик детей: «Папа!» Счастливые и встревоженные глаза человека, который мне очень дорог.

Теперь всё было позади.

О чём я подумал в ту минуту?

(Это был последний вопрос, который авторы книги задали полковнику Молодому).

— Я подумал: испытания позади… Впереди — работа, работа, работа…

27 апреля 1964 года Комитет государственной безопасности СССР поздравил Конона Трофимовича Молодого с присвоением ему воинского звания «полковник» и награждением знаком «Почётный сотрудник органов государственной безопасности».

5 мая 1964 года Указом Президиума Верховного Совета СССР К.Т. Молодый был награждён орденом Красного Знамени: «За мужество и стойкость, проявленные при выполнении особых заданий».

Комментарий полковника Конона Молодого после прочтения рукописи:

— Читать о себе всегда несколько странно. Не хочется впадать в банальность — вот, мол, перелистал страницы памяти. Однако же, действительно, путешествие в прошлое состоялось.

Различные журналисты и авторы писали обо мне много, даже слишком много. Но это всё было без меня и минуя меня. Для меня не было, кстати, ничего неожиданного в том, что порою факты искажались в угоду занимательности.

Поэтому в нашем с вами случае я охотно рассказывал о себе, о своей профессии и работе то, что можно было рассказать.

Кое о чём я умолчал — это ведь понятно, зачем давать соперничающим друг с другом разведывательным службам сведения, которые могут пригодиться им, оказаться ценными для них.

Хочу подчеркнуть, что в силу многих обстоятельств я никогда не вёл дневники. И весь мой рассказ основывается на памяти. Поэтому ошибки могут быть — хочу сказать об этом честно. Но они не меняют общей канвы событий.

Загрузка...