МОЯ ЛЮБИМЕЙШАЯ ЗАГАДКА Граф Сен-Жермен как историческое лицо Эссе

«Не удивительно, что англичанам не по зубам граф Сен-Жермен, — писал английский премьер-министр в тысяча семьсот сорок девятом году, — ибо в Англии нет секретной полиции. Удивительно, что французы ничего не могут разнюхать, хотя их секретная полиция лучшая в мире».

В таком затруднении пребывал не только этот государственный деятель, но и многие его современники. Хорошо образованный, много путешествующий, обладающий острым умом иностранец сумел вызвать замешательство в светских кругах большинства европейских столиц. Но он отнюдь не блеснул и исчез, как падающая звезда, а, напротив, не сходил с горизонта в течение сорока лет, окруженный все тем же неистончаемым флером таинственности, что явно импонировало ему.

Барону фон Гляйхену в ответ на расспросы было, например, сказано следующее: «Вера парижан в мое долгожительство меня забавляет. Они полагают, что мне лет пятьсот, чего я — к их удовольствию — не отрицаю, хотя на деле мне больше, чем это можно предположить по моему внешнему виду». Барон по размышлении сообразил, что ничего выведать ему так и не удалось, и от души посочувствовал бедным французам.

Заглянем в воспоминания двух парижанок. Вот что говорит о Сен-Жермене мадам де Юссе: «Графу, кажется, было лет сорок. Хорошо сложенный, с выпуклой грудью, он не выглядел ни плотным, ни тощим; тонкие неправильные черты его лица производили благоприятное впечатление. Его гардероб состоял в основном из одежд черно-белых тонов, достаточно скромных, хотя на одном из придворных празднеств всех поразили подвязки и пряжки графа, щедро усыпанные бриллиантами. Никто не знает, откуда взялось такое богатство. Король [Людовик XV] не терпел насмешливой или снисходительной болтовни о графе и часто беседовал с ним с глазу на глаз». Мадам де Жанли дополняет картину: «Он [Сен-Жермен] был немного ниже среднего роста, хорошо сложен, крепок, очень подвижен. Волосы темные, почти черные; цвет кожи оливковый. Его ироничное, умное лицо говорило об одаренности, что подтверждали совершенно замечательные глаза: глубокие, черные, столь проницательные, что, казалось, ему ничего не стоит заглянуть в вашу душу. Он очень изящно изъяснялся на французском, с небольшим, правда, акцентом, и в такой же манере — на английском, итальянском, испанском, немецком и португальском. Считалось, что он еще знает греческий и латынь. Как превосходный музыкант, граф мог без репетиций аккомпанировать любой песне, демонстрируя мастерство, изумлявшее Филидора. Он часто развлекал нас своими экспромтами на клавесине, скрипке или гитаре».

Казанова встречался с графом по меньшей мере трижды, и тот ему совсем не понравился. На известие о его «смерти» он замечает, что «этот мошенник» на деле не кто иной, как скрипач Джованнини. А композитор Рамо отождествлял Сен-Жермена с неким искуснейшим музыкантом Балетти. Удивительно, но есть свидетельства, подтверждающие, что и Казанова, и Рамо были правы.

Но, кем бы ни являлся таинственный граф Сен-Жермен, псевдонимами он умел пользоваться просто отменно. Например, в Нидерландах, когда выяснилось, что его средствами поддерживается некая крупная фирма, занимавшаяся литьем и производившая землечерпалки, правительство потребовало, чтобы граф продал свой пай в деле кому-либо из подданных государства, ибо властям хотелось ослабить влияние иностранцев в имеющих военное значение отраслях. Сен-Жермен незамедлительно подчинился приказу, правительство благосклонно восприняло это, и никому тогда и в голову не пришло, что долю выкупил все тот же граф, скрывшийся под фамилией, более благозвучной для чиновных ушей. Граф сам признавал, что имеет более двадцати псевдонимов, а сколько их было в действительности, можно только гадать.

Он был алхимиком, мистиком, композитором, покровителем разного рода искусств. Он любил утонченные развлечения, жил на широкую ногу, много ездил, его охотно принимали августейшие особы Европы. Ему приписывают около полудюжины литературных произведений, Хотя подлинность авторства установлена лишь для единственного стихотворения, опубликованного в сборнике «Podmes Philosophiques sur l'homme». Три или четыре года он наставлял Антона Месмера. Он состоял в дружеских отношениях со всеми известными аристократами, политиками, художниками, учеными и мистиками того времени. И сам оставался загадкой.

Сен-Жермен утверждал, что знает более тридцати языков, и, хотя эта цифра никогда не проверялась, существуют неоспоримые свидетельства его лингвистической одаренности. Он бегло говорил на всех европейских языках, включая польский (служил переводчиком у Фридриха Великого) и чешский (свободно читал депеши, перехватываемые французами). Он, конечно, знал русский (делал переводы на итальянский), греческий (письменные и устные переводы), арабский и турецкий (изучал документы, загостившись у одного австрийского аристократа в тысяча семьсот пятьдесят пятом или пятьдесят шестом году), шведский (беседовал с посланником при прусском дворе) и несколько балканских диалектов. Тексты для своих песен предпочитал выбирать из итальянской или английской лирики, утверждая, что эти наречия наиболее музыкальны.

В оккультных кругах принято полагать, что граф Сен-Жермен является сыном князя Трансильвании Франциска (или Франца, или Ференца) Рагоци (или Ракоци), судьба которого была переменчива. К концу жизни он потерял титул, земли, права и корону. Его семейство подверглось изгнанию, а двоих детей взялись «опекать» Габсбурги. Третий ребенок (самый старший или самый младший, в зависимости от версии, какую вам угодно избрать) «потерялся». Считается, что он-то впоследствии и сделался той загадочной и блестящей персоной, которая так занимает нас и поныне.

Я же, складывая один к одному наиболее надежные факты (а их для столь заметной личности поразительно мало), получила мозаику, имеющую черты достоверности, о чем и хочу поподробней вам сообщить.

Во-первых, в части национальности я бы отнесла графа к чехам. Известно, что в лице его проглядывало что-то славянское, а глубокое знание многих наречий подразумевает восточноевропейское воспитание. Уроженцы западных территорий Европы не имели особой причины учить русский, польский, венгерский, греческий или турецкий языки, тогда как на восточных ее пространствах именно они-то и были в широком ходу. Его всеми признаваемые достижения в области музыки, литературы и прочих искусств не позволяют счесть его венгром, ибо в те смутные для Венгрии времена очень немногие венгерские дети имели возможность чему-либо обучаться, да и те разве что нахватывались вершков. Таланты же Сен-Жермена взрастали на очень солидной основе. Например, виртуозной игре на множестве музыкальных инструментов без регулярных занятий обучиться нельзя.

Сен-Жермен был хорошо знаком с традициями и ритуалами как православной, так и католической церкви, что опять-таки подразумевает его восточноевропейское происхождение. Ведомы ему были и оккультные таинства Каббалы, и, похоже, в гораздо большей степени, чем еврейские культовые обряды, что позволяет не только не числить его евреем, но заодно и отмести знак тождества между ним и Вечным Жидом (такие гипотезы тоже существовали). Иврит не относился к числу языков, на которых он легко изъяснялся, что только подтверждает вышеприведенное заключение.

Легкость, с какой Сен-Жермен использовал псевдонимы и обустраивал свои финансовые дела, привела меня к мысли, что сословно он из торговцев. Причем из очень богатых. А кто из торговцев тогда был богаче других? Ответ прост: ювелиры и те купцы, что возили товары и специи из экзотических стран. Я всерьез полагаю, что в реальности мой герой — сын успешливого чешского ювелира. Ведь он не раз поражал свет количеством и безупречностью принадлежавших ему драгоценных камней, да и качество его образования поддерживает эту версию. В восемнадцатом веке дети зажиточных торговцев часто получали образование, по меньшей мере не худшее, чем дети аристократов, и обычно первые имели более сильную мотивацию к обучению, чем вторые. Наследникам торговых семейств следовало многое знать, чтобы подготовиться к разнообразным дальним поездкам, и умение вести себя в обществе было тут вовсе не лишним. Интерес Сен-Жермена к алхимии и оккультным наукам не противоречит гипотезе, ибо очень многие ювелиры того времени спонсировали подобные эксперименты в надежде найти искусственный способ выращивания драгоценных камней.

Но почему отпрыску богатой чешской торговой фамилии вздумалось морочить европейскую знать в течение почти сорока лет? Возможно, лишь для забавы. Граф часто говаривал, что его веселят попытки сыщиков разных стран установить его «настоящее» происхождение. Он играл с ними, оставляя на видных местах ключи к разрешению дразнящей многих загадки, однако за очередной распахнутой дверцей всегда находился тупик.

Если мы предположим, что ему по прибытии во Францию в тысяча семьсот сорок третьем году было не сорок лет, а всего двадцать пять, то миф о его долгожительстве тут же развеется, и к дате своей предполагаемой смерти (1786 г.) он подойдет в возрасте довольно солидном — шестьдесят семь лет, — но далеко не преклонном. Скрыть свои годы в то время не составляло особенного труда, ведь кавалеры восемнадцатого века пользовались косметикой с тем же рвением, что и дамы. Нам, принадлежащим к культуре, ориентированной на молодость, и в голову не придет делать попытки выглядеть старше своих лет, но в глазах современников Сен-Жермена юность как таковая большой ценности не имела, и чужак, вступающий в светский круг, автоматически добавлял себе весу, заявляя или, по крайней мере, давая понять, что он уже видывал виды. Маг двадцати пяти лет — это смешно, но зрелый гражданин мира, знающий толк в алхимии и оккультизме, — совсем иной коленкор. С ним можно и посоветоваться, и заключить соглашение о партнерстве. Отпрыски торговых семейств с молодых ногтей приобщались к семейному делу, так что к моменту своего появления в Париже Сен-Жермен, скорее всего, имел за плечами десятилетний опыт дальних поездок, в каковых с его умом и энергией можно было многое почерпнуть.

В разное время и в разных европейских столицах Сен-Жермен принимал участие в заседаниях каббалистических и масонских лож; посещал он и собрания ложи Розенкрейцеров. К нему везде хорошо относились и охотно прислушивались, поскольку круг его интересов был очень широк, включая в себя и неизбывную страсть к механике и механизмам. Однажды он отвалил изрядную сумму денег амстердамскому изобретателю паровой драги для чистки особо заиленных участков каналов. (Это случилось еще до того, как ему пришлось перепродать самому же себе долю в литейном промысле Нидерландов.) В другой раз Сен-Жермен финансировал разработку многослойных каретных рессор. Оба капиталовложения дали жизнь весьма результативно работавшим предприятиям. Есть мнение, что граф являлся чуть ли не основателем как минимум трех межнациональных компаний, а итальянцы думают, что таковых было больше.

Обстоятельства «смерти» его очень туманны. Граф «умер» один в полузаброшенном замке, предоставленном ему для проживания дальним знакомым. Останки его то ли исчезли, то ли их пришлось тайно и спешно захоронить, чтобы предотвратить распространение какой-то болезни (выбирайте, что вам по нраву). Однако графа не раз видели после «кончины», а в тысяча семьсот девяносто третьем году он даже помог кое-кому уклониться от гильотины. Имеются сведения, что сопровождал таких беглецов до Германии курьер какого-то ювелирного дома.

Последняя встреча с Сен-Жерменом произошла в Генуе в тысяча восемьсот втором году. С ним на светском рауте говорил один французский полковник, и, согласно его словам, граф собирался отбыть в Египет, чтобы продолжить оккультные изыскания. Любопытно отметить, что из памяти видных ближневосточных мистиков до сих пор не выветрилось предание, будто в тысяча восемьсот семнадцатом году где-то возле Каира скончался какой-то очень старый и очень могущественный европейский маг. По моему глубочайшему личному убеждению, это и был Сен-Жермен.

Решившись в тысяча девятьсот семьдесят третьем году написать «Отель „Трансильвания“», я вовсе не собиралась делать Сен-Жермена главным действующим лицом этой книги — ему отводилась роль заметного, но второстепенного персонажа, подобного (в более поздних изданиях) Боттичелли или Нерону. Но, углубившись в историю восемнадцатого столетия и ближе познакомившись с таинственным графом, я вдруг подумала, что яркость этого образа чересчур велика, чтобы отправить его на задворки повествования. Чем больше я узнавала о нем, тем больше убеждалась, что мне нет нужды изобретать своего героя, ибо он некогда уже изобрел себя сам. Вот он — в полный рост: одевается в черное с белым, на людях ест очень мало или не ест вообще, не отвергает слухов о своих магических дарованиях и даже их поощряет, утверждая, что ему от роду не то две, не то четыре тысячи лет, говорит на многих языках, многое повидал, широко образован и превосходно воспитан, баснословно богат, покровительствует искусствам и являет собой большую загадку. Я поверила его крайне уклончивым и размытым автохарактеристикам и взяла их за отправную точку. Единственная черта, самостоятельно внесенная мной в облик Рагоци-Сен-Жермена, это его вампиризм, что не слишком притянуто за уши, ибо граф подчас говаривал, будто годы ему продлевает некий насыщенный жизненной энергией эликсир.

Для тех, кто интересуется, вот биография моего Сен-Жермена, вампира. Ее, опираясь на все вышесказанное, я выдумала сама.

Итак, ему примерно четыре тысячи лет (взята максимальная цифра). Он родился в области, ныне называемой Трансильванией, и принадлежит к одному из протоэтрусских племен, в каковом всех детей, рождавшихся на зимнем изломе года (реальный Сен-Жермен в разговоре с Людовиком XV объявил датой своего рождения 24 декабря), превращали в вампиров посредством череды специальных обрядов, но, прежде чем умереть и переродиться, герой моих книг попадает в рабство. Некоторая информация о том проскальзывает в романе «Дорога затмения» — четвертом из цикла.

Его этрусское происхождение не совсем причуда с моей стороны. Те, кто видел этрусские саркофаги, знают, что этот народ несколько необычно представлял себе загробную жизнь. Вместо того чтобы тихо-мирно полеживать на спине, мертвецы-этруски ведут себя очень активно: едят, пьют, играют, занимаются сексом. Поскольку в современной академической мысли среди прочих бытует мнение, что прародиной первых этрусков были Карпаты, я не смогла против них устоять: уж очень удачно все тут сходилось.

Если вы захотите самостоятельно исследовать феномен Сен-Жермена, вот список книг, которые могут вам пригодиться:

Жак Казанова де Сенгальт. «Мемуары».

А. Кокрен. «Алхимия, открытая заново».

Изабель Купер-Окли. «Граф Сен-Жермен».

Графиня де Жанли. «Мемуары».

Барон фон Гляйхен. «Мемуары».

«Poemes philosophiques sur I'homme».

Словарь Грува «О музыке и музыкантах».

Что до музыкальных опусов Сен-Жермена, то в США их, пожалуй, и не найти, но тем, кто все же захочет попробовать, даю некоторые названия:

«Musique Raisonee».

«Шесть сонат для двух скрипок, контрабаса, клавесина или виолончели».

«Семь соло для скрипки».

Надеюсь, граф Сен-Жермен, кем бы он ни был, счел бы забавной мою весьма и весьма небеспристрастную интерпретацию его образа. Да и почему бы тому, кто с превеликой охотой водил современников за нос, не добавить к списку своих ошеломляющих свойств еще одну сногсшибательную черту? Граф подарил мне шесть изумительных лет напряженной работы, а я ему — способ не хуже других упрочить миф о своем самозваном бессмертии.

Итак, граф Сен-Жермен…

Считаю за честь удовольствие быть с ним знакомой.

Загрузка...