1. Коробка с сюрпризом

Лето 1925 года


Куда бы он ни устремил свой взор – повсюду были мрачные фигуры, облаченные в просторные, полощущиеся на ветру черные балахоны; лица их тонули в густой тени накинутых на головы капюшонов. Воздух рокотал от монотонных, ритмичных песнопений, накатывающихся мерным прибоем – бесконечно, неумолчно, доводя до помешательства.

Он вглядывался сквозь серую пелену, пытаясь угадать, куда же его занесло. Заря – но вот утренняя или вечерняя? Закат сейчас или рассвет? Эта неопределенность встревожила его. Ясно только, что дело происходит в каком-то подобии храма – круглого, лишенного крыши, чьи колоссальные колоны почти касаются низко нависших свинцовых небес.

Он был здесь явно не на месте и не к месту. Он на голову возвышался над всеми и единственный не был облачен в балахон. Опустив глаза, он увидел, что раздет донага, и тут же понял, что стоит на плоском камне, потому-то и возвышается над другими.

Но зачем он здесь?! И как тут очутился?

Теперь все обратили взгляды к нему. Речитатив нарастал, всеохватный рокот сотрясал грудь… Зачем они надвигаются? Почему он не может шевельнуть ни рукой, ни ногой? Отчего все тело будто налито свинцом?

Человек, стоявший впереди всех, указал на него.

– Джонс, мы знаем, что ты идешь. Знаем, что ты идешь.

Вот оно! Слова речитатива!

И они хлынули на Инди черным потоком; края метущих землю одежд развевались у щиколоток. Он затравлено озирался в поисках хоть какого-то пути к бегству. Руки молотили воздух, ноги мелькали с невероятной быстротой, но не могли унести его с места. Должно быть, его чем-то опоили – но кто они такие?!

Он молниеносно оглянулся. Настигают! Бежать! Бежать! Скорей! Легкие лихорадочно впивали рвущийся из груди воздух. Перед ним замаячило плотоядно оскаленное лицо, небо накренилось, колонны обрушились…

И тут он проснулся, конвульсивно дергая руками, лягаясь и сдерживая готовый сорваться с языка вопль.

Инди судорожно передохнул и огляделся, все еще слыша гудящий в ушах неумолчный речитатив. Поморгав глазами, он мало-помалу сориентировался. Поезд. Ну конечно! Стук вагонных колес навеял мысль о мерном речитативе; а еще кто-то колотит в дверь купе. Сев, Инди провел рукой по взмокшему лбу.

– Кто там?

Стук прекратился. Дверь открылась, и в нее заглянул щуплый седой англичанин в костюме кондуктора.

– Мистер Джонс? Извините, что побеспокоил.

– Ничего страшного. – Инди потер лицо. – А в чем дело?

– Это передали для вас на последней станции. – Кондуктор протянул пакет.

– А вы уверены, что именно мне? – Инди осмотрел плоскую четырехугольную коробку, обернутую в белую бумагу, с подсунутым под тесьму конвертом. На конверте значилось: «Инди Джонсу». – Да, пожалуй, второго такого здесь не сыщешь.

Он поблагодарил кондуктора. Тот блекло улыбнулся, кивнул и удалился.

Инди повертел пакет так и эдак. Вроде бы коробка конфет. Если потрясти, внутри что-то гремит. Поднеся ее к носу, Инди учуял слабый запах шоколада. «И кому же, интересно, пришло в голову прислать мне шоколадные конфеты?» – гадал он, вытаскивая из конверта листок с машинописным текстом:


Приятного путешествия и успехов на новой работе.

Генри Джонс-старший


Инди недоуменно заморгал и перечитал записку. Что за чертовщина?! Откуда отцу знать, что он едет именно этим поездом? И с каких это пор отец надумал слать ему телеграфом сладости? За последние два года они и словом не перемолвились – с той самой поры, как Инди его проинформировал, что отказался от изучения лингвистики в пользу археологии – а тот обозвал этот шаг безрассудным вероломством.

И тут нахмуренный лоб Инди разгладился, на губах заиграла улыбка. Ясное дело, это Шеннон, больше некому! Джеку Шеннону известно об отношениях старшего и младшего Джонсов, а посылка – идиотская шутка, как раз под стать Шенноновскому извращенному чувству юмора. Покачав головой, Инди положил листок на коробку.

Устремив взгляд за окно, где проплывали нескончаемые, унылые до серости сельские пейзажи, он погрузился в воспоминания о последней ночи в Париже. В воздухе ночного клуба висело синеватое табачное марево, а на подмостках, раскачиваясь в такт музыке, пела негритянка. И ее глубокий, бархатный голос, и аккомпанирующий из полумрака в глубине сцены нежный корнет-а-пистон сливались в идеальном согласии. Едва отзвучали последние ноты песни, сменившиеся аплодисментами зрителей, как рослый, нескладный, украшенный копной растрепанных волос и козлиной бородкой корнетист покинул подмостки. Пробираясь между столиками он пожимал руки, кивал и улыбался на все стороны. В конце концов он завершил свой путь, опустившись в кресло у столика в самом дальнем от сцены углу.

– Джек, ты сегодня просто великолепен! Ты и Луиза, – сказал Инди.

– Спасибо. За последние полгода мы сработались по-настоящему.

– Я буду скучать без вашей музыки.

Шеннон внимательно пригляделся к нему.

– Я не в претензии, что ты хочешь уехать. Жизнь тут стала чересчур суматошной. Все переменилось. – Он подался вперед, чтобы прикурить от стоящей на столе свечи. – Порой оглядишься – а в «Джунглях» ни одного парижанина, сплошные туристы. Что ни ночь, то новые посетители. Завсегдатаи появляются в самую последнюю очередь – если вообще рискуют сюда заглядывать.

– Не забывай, что я в любое время встречу тебя с распростертыми объятьями, – Инди надел свою любимую фетровую шляпу.

– Не исключено, что я решу поймать тебя на слове. С удовольствием снова повидаю Лондон.


* * *

Инди очнулся от грез наяву и встряхнулся, сосредоточившись на окружающей обстановке. Сельские пейзажи сменились закопченными стенами фабрик и чадящими заводскими трубами; еще полчаса, и поезд прибудет на вокзал Виктория. Покинув Париж в начале недели, Джонс пару дней провел в Бретани, изучая местные мегалитические [2] руины. А сегодня утром пересек на пароме пролив и сел на поезд.

Сорвав оберточную бумагу, Инди увидел коробку французских конфет из Парижа.

– Неплохо сработано, Шеннон!

И уж хотел было поднять крышку, чтобы снять пробу, как поезд неожиданно затормозил у полустанка, и на пол с сиденья соскользнула книга. Инди наклонился, чтобы поднять ее. При падении книга распахнулась, открыв взору эпиграф, отпечатанный на первой станице: «Felix qui potuit rerum cognoscere causas».

– Счастлив, кому дано познать внутренний смысл вещей, – вслух произнес Инди и закрыл книгу и тут же рассмеялся про себя: написанный в восемнадцатом столетии фолиант был озаглавлен «Choir Gaur, Великий оррерий древних друидов, в просторечии именуемый Стоунхенджем» [3]. Вот и незачем искать разгадку смысла кошмара – перед тем как уснуть, Инди как раз читал эту книгу. Единственное, что его озадачило – почему плащи были черными? Он был совершенно убежден, что друиды ходили в белом. Но есть ли смысл требовать от снов исторической достоверности?

Поезд снова тронулся. Инди побарабанил пальцами по коробке, приподнял крышку и потянулся за конфетой. Лишь через миг до его сознания дошла неординарность того, что видят глаза и осязают пальцы. Вверх по кисти руки ползло нечто черное, мохнатое и отнюдь не шоколадное. Он вскрикнул, яростно затряс рукой и вытаращился на коробку. Конфет там было раз-два и обчелся, зато все свободные ячейки занимали огромные, с грецкий орех, пауки.

Колени Инди непроизвольно дернулись, наподдав коробку. Та взмыла в воздух, щедро осыпав его конфетами и пауками. Смахнув их с себя, он вскочил и затопал, давя без разбору и пауков, и конфеты. Размахивая руками и ногами, чтобы освободиться от ползавших повсюду жутких тварей, Инди старался не вспоминать, как едва не попробовал одну из них на зуб.

Наконец, осмотрев диван, он сел, но тут же ощутил, что одно насекомое заползло в штанину, а второе забралось за шиворот. Снова вскочив, он лягал воздух, пока паук не выпал, и расплющил его подошвой; потом аккуратно сунул руку за воротник и обмахнул шею.

Увидев упавшую на пол конфету, Инди издал нервный смешок. С облегчением вздохнув, он снова сел и снова ощутил щекотку в районе голени. Закатив штанину, Инди узрел десятки свежевылупившихся паучат, суетившихся на ноге.

– Уф… уф!… – содрогнувшись, залязгал он зубами, смахнул паучат и прихлопнул их свернутой в трубку газетой. Потом осмотрел ногу, чтобы убедиться, что избавился от всех до единого.

Покончив с этим, Инди взялся за коробку. Внимательный осмотр показал, что пауки вовсе не собирались поселиться среди конфет; кто-то намеренно сунул их туда.

– Шеннон? – вслух спросил себя Инди. Пустился бы тот во все тяжкие ради вульгарного розыгрыша, исхода которого даже не увидит? Не исключено, но только никакой это не розыгрыш.

Взглянув на записку, Инди прикинул, не отец ли это все-таки? Нет, никак этого быть не может. Не в его характере. Кроме того, посылка была адресована Инди Джонсу, а отец нипочем бы так его не назвал, и Шеннон прекрасно знал об этом. Если бы он и затеял розыгрыш, то непременно адресовал письмо Генри Джонсу-младшему, как всегда надписывал письма отец. Учась вместе в чикагском колледже, Шеннон и Инди делили комнату, так что тот не раз видел эти письма.

Тут раздался осторожный стук в дверь.

– Да!

Заглянул кондуктор.

– Простите, мне надо проверить ваш билет.

Инди не без опаски сунул руку в карман пальто, пошарил там и протянул вынутый билет кондуктору.

– Вы не возражаете, если я доеду в другом купе? А то здесь пауки.

– Какие пауки?!

Задергав плечами, проводник обвел купе взглядом. Указывая на ползущее вдоль подоконника мохнатое чудище Инди прекрасно понимал ошарашенного железнодорожника. Вернув Инди билет, кондуктор попятился в коридор.

– Сюда, пожалуйста!

Кондуктор подхватил багаж, а Инди быстро собрал книги, в последний момент надумав захватить с собой пустую коробку и обертку – в надежде, что они как-нибудь укажут, откуда исходит так называемый «подарок». Устроившись на новом месте, он поинтересовался у кондуктора, нельзя ли выяснить, откуда пришла посылка.

– Это просто, сэр! Только поглядите на номер в углу обертки.

– Двенадцать, – разгладив обертку, сообщил Инди.

– Да-да. На пакетах всегда ставят номер, чтобы уведомить отправителя о доставке, если тот поинтересуется.

– И где же находится номер двенадцать?

– Это просто, – улыбнулся кондуктор. – Посылка пришла из Лондона.

Загрузка...