Глава седьмая

В 1537 году, когда его империя уже распалась, вождь инков Манко, брат Атахуальпы, отступил в джунгли, в самое сердце гор, к западу от Вилкабамбы. Там, в горной крепости Виткос, он разместил свои значительно поредевшие войска, надеясь, что там его оставят в покое.

Теперь Виткос был всеми покинут – испанцы взяли его в тот же год, – и погонщики разбили лагерь у небольшой речки у подножия холма. Позже, уже после прихода испанцев, в этой глуши возникла деревня, и впервые за все путешествие европейцы позволили себе немного расслабиться. Проснувшись на рассвете, они увидели стадо коров, пасущихся неподалеку от их палаток, а потом мимо них прошли несколько школьниц, которые робко поприветствовали их: «Caballeros, buenosdias»[19].

Когда они поднимались на вершину холма к руинам, они делали это в свое удовольствие, медленно следуя за проводником, подобно калекам, шагая в своем собственном темпе, пока не добрались до высокогорного плато. Оно было похоже на сцену театра под серым небом, затянутым тучами. Путешественники остановились у выхода на плато. Еще до того, как проводник обратил их внимание на острый камень, похожий на торчащую из травы кость, они и сами его заметили. Внезапно он показался им неожиданным и странным: горный валун из темного гранита, покрытый полосками лишайника. Казалось, в нем выразилась суть этой земли, а раздробленные, когда-то обтесанные, камни, разбросанные вокруг, говорили о том, что когда-то инки обожествляли эту землю.

Когда они подошли ближе, то увидели скамьи, алтари, помосты. Они быстро взобрались на плато. Когда-то, сказал проводник, это место было священным для скрывавшихся от испанцев инков. Но сейчас никто не знает назначения всех этих предметов. Они прошли немного вдоль каналов, прорубленных в скальной поверхности плато, – вероятно, когда-то по этим углублениям текло пиво для жертвоприношений или кровь лам – но постепенно эти каналы сужались и сходили на нет. Они поднялись по ступеням, которые больше никуда не вели. Вокруг гигантского гранитного валуна виднелись другие, поменьше, в форме тронов или каменных гробниц, но чем они служили инкам, никто не смог бы догадаться. Их можно было принять за все, что угодно. Теперь это были просто каменные глыбы и углубления, утратившие первоначальное назначение.

Роберт пытался рассказать о том немногом, что знал. Но Камилла уже поняла, что он снова начал уставать от своей одержимости. Она догадалась о его разочаровании по тем бессвязным речам, которые он периодически произносил, бродя по плато.

Ему и самому казалось, что его голос – это всего лишь хаос ничего не значащих отголосков, как будто все слова вдруг перестали быть инструментами для описания того, что он видит вокруг. Неудивительно, что инки отказывались записывать эти слова. Вместо этого они выдумали непереводимый язык камней.

– Кажется, в этих камнях, наверно, когда-то обитал дух. – Он топнул ногой по камню. – Когда-то это место было окружено храмами. – За дальним краем плато, там, где скалы отвесно уходили вниз, среди отесанных камней поблескивали мрачные воды небольшого озера. – Дух поднимался из воды. Люди даже видели его. Испанцы называли его демоном, они говорили, будто бы он заставил людей поклоняться себе и давал им серебро взамен. Потом они спалили все храмы дотла.

Франциско тихо заметил:

– Инки были идолопоклонниками.

И это было действительно так, какие бы грехи ни совершил его народ на этой земле.

Они уставились в глубокие темные воды. Франциско раздражало присутствие здесь остальных – всех, кроме Камиллы. Ему казалось, что они оскверняют это место. Но что именно оскверняют? Его смущала Жозиан, которая стояла рядом, с лицом куклы, похожая на глупого ребенка. От нее пахло церковью.

Роберт проговорил:

– Вы, испанцы, заставили инков отречься от их бога.

Его раздражало, что Франциско смотрит на Камиллу глазами теленка. Он продолжил:

– Испанцы называли всех инкских богов дьяволами. Они просто заменили одну примитивную веру другой.

Наступила тишина. Темные воды озера вызывающе блестели при заходящем солнце. Стоя между Луи и Жозиан, Франциско смотрел в воду со смешанным чувством смущения и гнева.

Жозиан проговорила:

– Может быть, это действительно был демон. Может быть, он и сейчас там.

В этом месте, насильно лишенном святости, под пасмурным небом ее детский голос, казалось, заставлял поверить, что это действительно может быть так. Уже несколько минут Роберт ощущал от ее присутствия легкое волнение и чувствовал себя немного сбитым с толку. Он резко спросил:

– Что вы хотите сказать? Что за демон?

– Нечто злое.

Франциско поднял на нее глаза, но тут же снова уставился на воду. Понимала ли она, что говорит? Вода в озере была всего лишь дождевой водой, казавшейся мутным зеркалом, под которым виднелась густая трава. Оно выглядело таким загадочным только из-за причудливой игры света и тени – солнце то и дело пряталось в облака. Поэтому оно и казалось бездонным. Их отражения дрожали на фоне высокой скалы. Франциско вдруг подумал, что инки, должно быть, часто смотрели в воду, как и он, и удивлялись: «Кто это? Может, я каким-то образом существую и в этих водах? Если да, то что происходит со мной там, в самой глубине озера? Может быть, я становлюсь уже кем-то другим?» Внизу, в отвесной скале, были вырублены ступеньки, спускавшиеся к озеру. Ступеньки терялись в ярком отражении неба. Глядя на воду, инки наверняка знали, что в любой момент, в обычный солнечный день, демон может выбраться на поверхность.

Слова Роберта продолжали причинять Франциско жгучую боль. Ему показалось, что Камилла захотела что-то сказать, но она так и не повернула к нему головы. Она никогда не станет противоречить своему мужу.

Роберт говорил:

– Голос побежденного всегда остается неуслышанным, правда?

Его слова показались горькими даже ему самому. Именно этот голос инков он и жаждал услышать. Но с каждой минутой этот голос становился все слабее и слабее.

Франциско снова заглянул в озеро. Может быть, дьявол все еще там. Неужели его народ так глумился над Богом, что тот отказался помогать ему в борьбе с демонами? Ему очень захотелось спросить об этом у своего исповедника. Он увидел свое отражение в матовом круге, но не смог узнать себя в нем. Это мог быть кто угодно, что угодно. Он почувствовал легкое головокружение.

– Демоны? Демоны, конечно, почему бы и нет? – это был голос Луи, громкий и веселый. – Демоны придают этому месту особый вкус. Ils vous forcent de rester alerte[20]. – Он сжал плечо Жозиан. – Почему люди всегда предпочитают небеса аду? Исполнение желаний! Что ж, тогда я исполню желание демонов! – Он вытянул руку над водой так, как будто хотел вызвать демонов, его смех раскатился по плато; внезапно остальные осознали, как давно уже они не слышали этот смех. В нем чувствовалось что-то земное, обычное, он расставлял все по своим местам. – Восстаньте, демоны!

Теперь даже Франциско почувствовал облегчение, как будто этот человек изгнал отсюда злых духов.

Смех Луи продолжал звучать у него в голове. Усталость, думал он, уничтожила все их здравомыслие и чувство юмора. Что же касается демонов, то он представлял себе жреца, похожего на лягушку, который поднимается по этим древним ступеням при свете факела и приказывает своему народу навсегда отказаться от своих безделушек. Святой обман дохристианской хитрости. Ему начинали нравиться инки.

Позже, стоя на небольшой площадке на самом верху лестницы, Роберт тоже представил себе, как заклинали водного демона, то зло, о котором говорила Жозиан. От мокрой травы поднимался омерзительный запах. Зло, думал он, это просто подходящее слово для всего, что вызывает в людях омерзение и чего они не могут понять. Слабые порывы ветра гнали рябь по поверхности озера. По ночам, думал он, как и другие инкские озера, это озеро превращалось в обсерваторию, в которой инки изучали звезды по их отражениям. В воде оживало небо, и поэтому озеро стало священным. Ведь звезды были для инков богами. Они сошли в озеро для того, чтобы оживить мир людей. Даже мертвые иногда спускались к живым. В ночь зимнего солнцестояния они пересекали небо по Млечному Пути, как по огромному белому мосту, и снова возвращались на землю. Конечно, это все было всего лишь первобытными суевериями. Но Роберт вдруг представил, как его родители идут по Млечному Пути, его хмурый отец с тростью в руке, его мать с далматинцами на поводке. В глазах защипало от подступивших слез, и Роберт подумал, что он стал значительно слабее, физически слабее, чем был раньше. Его отец умер двадцать лет назад.

Ему захотелось уйти отсюда. Здесь больше не на что было смотреть. Повсюду виднелись лишь обтесанные камни, чье предназначение было давно утрачено. Он не знал, чем они были раньше. Никто не написал об этом. Это место было немым.

Забравшись на вершину холма, он увидел дворец Манко. Его некогда высокие стены обрушились и превратились в груды камней, башни – в невысокие курганы, поросшие густой травой; на их склонах пастух пас стадо коров.

Роберт прошел по комнатам дворца, ничего при этом не испытывая. В любом случае здесь все равно не было никого, кто мог бы услышать о том, что он знал. Остальные путешественники разбрелись по развалинам. С грустным удивлением он вспомнил свои страстные речи, произносимые несколько дней назад, у горной крепости Чокекиро. Казалось, это происходило давным-давно. И здесь повсюду была все та же знакомая архитектура, те же особенности – дверные косяки и притолоки, а кое-где сохранились даже тяжелые, массивные ворота из тесаного камня. Он дотронулся пальцами до каменных оконных проемов, прижал ладони к подоконнику – в надежде, что это прикосновение оживит его. Но поскольку он был не в состоянии описать эти строения словами, они казались ему не вполне реальными. Эти камни обтесывали много-много лет назад. Они были все в пятнах от лишайника.

Идя вдоль осевших стен, он столкнулся лицом к лицу с Жозиан. Она обнимала себя за плечи, хотя ветер уже давно стих и даже выглянуло неяркое солнце. Она сказала:

– Вы были очень злые с Франциско.

– А вы что, действительно поверили всей этой ерунде о демоне?

– Не знаю. Может быть.

Роберт уставился на нее. Подобно этой стране, она, казалось, пряталась за плотную завесу, которая пропускала только какие-то непонятные знаки и символы.

– Люди должны знать то, во что верят, – сказал он почти со злостью.

Они шли рядом.

– Нет.

– Значит, вы полагаете, что зло само по себе – это нечто определенное, как болезнь. Тогда, наверное, вы и инков считаете злом.

Она рассмеялась: снова этот странный, переливчатый звук. Совершенно непонятно, есть ли в нем насмешка или за ним не скрывается абсолютно ничего.

– Я полагаю, что инки были очень маленькие.

– Что?

– Дверные проемы очень низкие. Горный народец. Они похожи на мой народ, тех, кто живет на юге Франции. Они почти не растут.

Она задрожала и снова обхватила себя руками. Он заметил слабый румянец у нее на щеках.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил он Жозиан.

– Не знаю. Мне не холодно, мне, скорее, жарко.

– Тогда, может, вам лучше вернуться в лагерь? – Он дотронулся до ее руки. – Это слишком тяжелое путешествие.

– Да нет.

Он вдруг осознал, что говорит только о себе. Она выглядела бодрой и даже счастливой. Этот день, похожий на оазис в пустыне других дней, когда они карабкались по горам и пробирались сквозь джунгли, вернул других путешественников к жизни.

Она сказала:

– До Вилкабамбы осталось всего четыре дня пути.

– Да, и надеюсь, он того стоит, – отозвался Роберт.

– Проводник думает, что не стоит, он говорит, что этот город почти весь скрыли джунгли. Но Луи говорит, что только европейцы знают толк в руинах. Думаю, что он окажется замечательным, этот Вилкабамба.

Роберт не знал, что ей ответить. Вилкабамба все еще казался ему скорее абстрактной идеей, чем реальным местом. И когда они наконец достигнут его, он может оказаться таким же нагромождением серых камней, бывших когда-то стенами и дверными проемами, которые уж давно стали безликими и мертвыми. Сейчас, идя рядом с этой женщиной по непонятным руинам, он чувствовал, что их ускользающий от него смысл начинает его утомлять. Жозиан разбудила его и тут же разочаровала.

Ее глаза блестели каким-то нездоровым блеском.

– Вам следует найти Луи, – сказал Роберт и сам удивился тому, как печально прозвучали его слова.

В этот момент, хотя она еще и не осознала этого, он уже понял, что отпускает ее – или отпускает себя самого, откладывая в сторону все, что он к ней чувствовал, как откладывают костюм, который не подошел.

– Луи, наверное, где-то спит. – Она рассмеялась и весело побрела дальше. – Он говорит, что идти куда-нибудь сегодня – слишком уж большая жертва для него. Это как работать по субботам.

Роберт прилег у главной дворцовой площади, все еще чувствуя какую-то смутную грусть. Несколько минут он слышал шлепанье ее сандалий по утоптанной земле. Потом и эти звуки стихли. Он ощущал спиной мягкую, сочную траву. Здесь, в этом дворце, испанские предатели, которым Манко предоставил надежное убежище, хладнокровно убили его за игрой в кольца. К Роберту тихо подошла Камилла и села рядом. Склоны и вершины невысоких гор, сплошь покрытых джунглями, сомкнулись вокруг них темным кольцом.

Немного погодя непонятно откуда до них донесся дрожащий свист индейской флейты. Этот звук ни с чем нельзя было спутать. Они уже однажды слышали его, в городке на севере Италии, тогда они поспешили на площадь и увидели группу индейцев из Перу, которые бродили по ней, одинокие в этом древнем городе в чужой стране. Они играли разрывающую сердце музыку на флейтах и барабанах и танцевали в кругу, опустив головы, не обращая никакого внимания на туристов, которые без конца снимали их. И вот до них снова донеслась та же музыка – хриплая и гулкая: где-то далеко в горах играла одинокая индейская флейта. Роберту казалось, что она оплакивает все потерянное и, наверное, забытое этим осиротевшим народом: несчастная душа, навсегда оторванная от своих предков. Ни он, ни Камилла не стали интересоваться, откуда доносятся эти звуки. Они просто улыбнулись друг другу и снова закрыли глаза, пока флейта, наконец, не замолчала – так же внезапно, как и начала играть.

Он не знал, сколько времени они так лежат, когда услышал шелест травы под чьими-то ногами. Какой-то голос пробормотал:

– Senior![21]

Роберт открыл глаза и увидел перед собой какого-то незнакомого мужчину. Это был пастух-mestizo, его куртка сильно потерлась там, где через плечо была переброшена веревка. У него были темные смущенные глаза.

– Le interesan las cosas viejas?[22] – Он что-то аккуратно держал кончиками пальцев.

Роберт нехотя поднялся на ноги и протянул руку. На ладонь лег клочок старой выцветшей хлопковой ткани. На ней он разглядел изображение удивительного зверя, малинового и бледно-голубого цветов, – может быть, ягуара.

– Откуда у вас это?

– Treinta soles[23].

– Нет. Откуда? – Роберт жестами показал на горы вокруг. – Donde?[24]

Мужчина с сожалением посмотрел на него, как будто Роберт грубо нарушил какие-то негласные правила здешнего этикета, потом опустил глаза.

– Una momia, [25] – сказал он и бережно забрал ткань у Роберта.

Камилла тоже встала:

– Что это такое?

– Это клочок от пелен мумии. – Роберт снова повернулся к мужчине. – Momia. Donde?[26]

Мужчина смерил его взглядом и небрежно показал на холм напротив:

– Alia![27]

Но его пальцы сжали хлопковую ткань, и он не сдвинулся с места.

Роберт подозвал Камиллу поближе.

– Пожалуйста, покажите нам мумию. – Он указал туда, куда показывал пастух.

Он не был уверен, что пастух его правильно понял, но они все же последовали за ним, шагая мимо разрушенных сторожевых постов дворца и по заросшей низким кустарником вершине холма. Немного погодя пастух увеличил темп и скоро уже почти бежал, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть, идут ли они за ним.

Роберт пытался убедить себя, что все это ерунда. Здесь нет мумий инков. Испанцы уничтожили последние. Этот человек – мошенник. Но он говорил себе все это лишь для того, чтобы подавить нарастающее в нем волнение и успокоить бешено колотившееся сердце. Потому что этот клочок погребальных пелен не мог взяться из ниоткуда. Он шел легкой, пружинистой походкой, по пятам за пастухом, не сводя глаз с его спины. Ему все казалось, что этот пастух может вдруг исчезнуть, как джинн. Взглянув на разрушенный дворец, Роберт увидел чей-то силуэт, который медленно поднимался по террасам, и тут же узнал изящную походку Жозиан. Она присела на груду камней и уставилась в никуда.

Они подошли к грубо отесанной стене у самой пропасти – туда, где над их головами навис каменный уступ. Пригнувшись, они вошли в тесную комнату, на полу и стенах которой лежали пятна солнечного света. Воздух здесь был сухой и теплый. Пастух повернулся к ним спиной, но, когда он сделал шаг в сторону, они увидели сгорбившуюся на каменном выступе фигуру. На какое-то время им даже показалось, что этот человек жив, так естественно он сидел. Потом они заметили желтые колени и голову, высовывающиеся из выцветшей ткани. Кожа блестела, как полированное дерево, кое-где на суставах она разошлась, и в образовавшиеся щели видны были янтарно-желтые кости. Пастух стоял неподалеку с таким видом, как будто это дело его рук, и наблюдал за ними. У него было простое, широкое лицо и хитрые глаза. При ближайшем рассмотрении мумия выглядела жутко. Похоже, это была мумия молодого мужчины, его колени были подтянуты к подбородку, череп покрывали пряди спутанных черных волос, даже ресницы остались нетронутыми. Из истлевших погребальных пелен торчали две высохшие руки. Пальцы были перевязаны бечевкой, он заслонял ими свои закрытые глаза. Казалось, что, съежившись, он старался укрыться от чего-то непереносимо ужасного – то ли в миг смерти, то ли в страхе перед будущим.

Камилла прошептала:

– Что они с ним сделали?

– Не знаю. Иногда они прокаливали или коптили тела. А иногда тела мумифицировались прямо на открытом воздухе.

– Нам не следует здесь находиться, – сказала она. Роберт наклонился к голым плечам:

– Да нет же, как раз следует! Просто потрясающе! Тут нет ничего священного. Сотни мумий выставлены в музеях.

– Но эта мумия совсем не такая, как те.

В эту минуту пастух поднял мумию – она казалась легкой как перышко – и перенес ее к самому входу, поближе к свету.

– Quiere un pedacito?[28]

Он начал отдирать еще один лоскут пелен.

– Нет! Не надо! – со злостью набросилась на него Камилла.

– Да какая разница. – Роберт опустился на колени, чтобы внимательно изучить ткань.

Он думал о том, не может ли за сложным узором – стилизованным переплетением людей и животных – скрываться особый тип письма. Но рисунок прерывался в складках тела.

– У некоторых племен существовал обычай именно так мумифицировать своих мертвых. Это только выглядит странным… – сказал Роберт.

– Это очень личное.

– Это вовсе не личное. – В нем росло раздражение. – Инки устраивали целые шествия и проносили мумии по городу. – Он по-прежнему стоял к ней спиной. Ему хотелось только одного: чтобы она наконец закрыла рот и он мог спокойно оценить эту находку – свою удивительную удачу. Он сказал: – Инки обращались со своими мумиями как с живыми существами. Они беседовали с ними, иногда ели с ними, а порой даже спрашивали их о том, как назвать новые земли.

– Но мы чужие на этой земле. – Камилла посмотрела на странные желтые руки. – Мы – незваные гости.

Но Роберт не слушал ее. Он вытащил свой блокнот и стал что-то лихорадочно в нем записывать.

Она продолжала:

– В любом случае они неживые. Они мертвые. Они мертвы уже несколько сотен лет. Они заслужили покой.

– Естественно, они мертвые. – Его глаза перебегали с мумии на листы блокнота. – Но инки считали, что они разговаривают с ними. – Его голос приобрел резкие нотки. – Неутешительно, правда? Это бессмертие состоит лишь в том, что о тебе помнят другие.

Она услышала в его голосе знакомую горечь. Много лет назад, отчаянно пытаясь утешить Роберта после смерти его отца, она предложила ему то же самое затертое клише: бессмертие в памяти людей. Уже тогда он отверг это, беспомощно обнимая ее.

Теперь, как будто читая ее мысли, Роберт сказал:

– Потому что воспоминания не всегда хранят чистую правду, разве не так? Сам человек исчезает навсегда. На самом деле инки общались не с умершими. Они оставались лишь с собственными образами умерших и домыслами о них. – Он развернул мумию так, чтобы лучше ее рассмотреть. – В этом теле ничего нет. Его здесь нет. – И он снова принялся что-то быстро писать, как будто боясь, что пастух прогонит их отсюда раньше, чем он опишет этот труп в мельчайших подробностях.

Камилла повернулась к нему спиной. Скрип его ручки вызывал у нее чувство отвращения. Каждый раз, когда он заканчивал страницу, раздавалось самодовольное потрескивание. Камилла бросила взгляд на пастуха, в надежде найти поддержку, но он не понимал их. Он все мял и мял в руках шляпу, пытаясь скрыть непонятный стыд. В конце концов Камилла попыталась успокоиться и сказала, обращаясь к стене:

– Я думаю, мертвые заслуживают такого же покоя, как больные или спящие. Они беззащитны.

Роберт продолжал писать.

– Ты сама сказала, что они мертвые.

– Тело тоже часть человека.

– Но это даже не тело. Его полностью выпотрошили.

Она снова взглянула на скорчившуюся фигурку и вдруг осознала, что ее всю трясет, трясет от чего-то, похожего на жалость. Ей даже захотелось обнять этого молодого мужчину. Она не замечала никаких надрезов на его сморщившемся торсе.

– Он все еще человек, – просто сказала Камилла.

– Нет. Здесь ничего не осталось. Ни сердца, ни печени, ни даже мозга. Они вынули из него абсолютно все.

Говоря все это – а его слова казались ему чужими словами, совершенно безжалостными, – Роберт чувствовал, как это странно звучит. Он смотрел на забальзамированную оболочку. Все внутренние органы в таких телах извлекались через задний проход или влагалище, и оставалась только эта призрачная тень человека. Для инков внешнее было важнее, чем внутреннее, – его облик, черты, которые они привыкли видеть изо дня в день. При бальзамировании даже мозг – оплот памяти – просачивался вниз по телу, как жидкость, и впитывался в подкладку из хлопка, на которое было посажено мертвое тело. Так что все, чем был когда-то этот человек, его память о прошлом, концентрировалось в этом хлопковом тампоне. Роберт оглядел каменную комнату, как будто в ней могло быть что-то еще. Но комната была пуста. Он думал: в высохших флюидах мертвого мозга собраны все истории человеческих жизней. И он представил, как они освобождаются и улетают в воздух, когда человек умирает – воспоминания прошлого, инков, его собственного отца, – как они свободно парят в своем мире: весь воздух оглашен криками этих историй.

Но Камилла, рассердившись, отошла от трупа. Она сказала:

– Если он – ничто, зачем тогда писать о нем? Оставь его, оставь его в покое.

Она терпеть не могла, когда пользуются чужой трагедией, чужими святынями. Она видела в этом обычную журналистскую страсть к сенсациям – страсть, которую, по его словам, он сам презирал.

Камилла вышла из комнаты на солнце и уставилась на окружавшие их горы. Естественно, очень интересно описывать всякие ужасы. Но, когда ее гнев прошел, она поняла, не без стыда, что ее оттолкнуло вовсе не то, как Роберт обращался с мертвым телом, и что они нарушили его покой. Работая исследователем, как бы то ни было, она привыкла собирать разного рода факты. И если бы Роберт действительно смог воспользоваться увиденным и что-то создать – из этой печали, ужаса и вечного покоя – чего угодно, – она бы только порадовалась вместе с ним. Но Камилла вдруг поняла, что он не сможет этого сделать. У него просто нет таланта, в смятении подумала она. Он не может достоверно рассказать о мертвом мужчине. И он даже не подозревает об этом.

Она оглянулась, но тут же пожалела об этом. Она увидела Роберта, он казался таким высокомерным, записывая то, отмечая это, а высохшие пальцы заслоняли мертвые глаза от дикого скрипа ручки. Разумеется, Роберт бы назвал ее слишком сентиментальной, но на самом деле она была такой же, как и он. Настоящее, естественное описание, даже если оно вторгается, куда не следует, ей бы понравилось. Но у Роберта просто не хватало таланта. Она вдруг поняла, что боялась этого задолго до того, как они отправились в путешествие.

Не то чтобы Роберт был второсортным журналистом, нет, в своем роде он был даже очень неординарным. Он умел жонглировать идеями и извлекать факты из своей цепкой памяти. Но он был не в состоянии описать лицо или чувство. Наверное, этот талант не имел ничего общего с интеллектом или сочувствием.

Это был просто дар свыше или, скорее, отклонение, как врастающие на ногах ногти. А многие вещи он просто не замечал (иногда она причисляла к ним и себя) или, может быть, полагал, что они не заслуживают его внимания.

Но когда Роберт, нагнувшись, вышел из каменного склепа, его радость от того, что он чего-то достиг, которую Камилла ожидала от него каждый раз, когда он опускал исписанный блокнот в карман, была чем-то омрачена. Чем-то, напоминающим печаль. Пастух за его спиной жестами показывал, что ждет оплаты, но так ничего и не получил. И Камилла вдруг почувствовала странное разочарование. Роберт больше не был похож на себя – казалось, его самоуверенность пошатнулась, он понял то, о чем только что думала Камилла, – и ее злость постепенно отступила.

В тот вечер над горами разразилась сильная гроза. Пучки молний ярко освещали их лагерь, как будто кто-то снимал в палатках фотоаппаратом со вспышкой, и шесть часов подряд лил сильный холодный дождь.

Франциско то и дело отрывался от книги. Пламя свечи постоянно гасло, и при каждом ударе грома у него тряслись руки. Один раз к нему заглянул кто-то из погонщиков и со странной нежностью, свойственной этим людям, спросил, все ли с ним в порядке. Сеньора Жозиан, сообщил погонщик, заболела. Но Франциско не знал, какое он имеет к этому отношение. Он чувствовал, что бельгийцы его презирают. Сегодня вечером он даже не пошел на ужин в общую палатку, а остался здесь, перед раскрытыми книгами и зеркалом инков – своим талисманом.

Дождь усилился и тяжело застучал по брезенту палатки. На сей раз Франциско не стал зажигать свечу, а просто лежал в своем спальном мешке под ужасающими вспышками молний, протирая кварцевую поверхность рукавом рубашки. Он знал, что теперь относится к зеркалу с еще большим трепетом, чем раньше. Там, в Испании, ему казалось, что в столь долгом изгнании оно навсегда потеряло свое предназначение. Но сейчас, крутя его в пальцах, он думал о том, что оно кажется ему незнакомым. Может быть, здесь, среди родных зеркалу гор и городов, оно вновь наполнилось своей прежней силой. Блеск его темного камня стал зловещим. Ведь, несмотря ни на что, его народ украл это зеркало у инков. В нем больше не было места для лица Франциско.

Луи не волновался из-за высокой температуры Жозиан. Девушка была очень болезненной. В Эно она время от времени жаловалась на легкое недомогание или головную боль, а когда начиналась эпидемия гриппа, то вирус всегда находил себе пристанище в этом хрупком организме.

Но ее болезнь заставила его окончательно выйти из себя по поводу этой идиотской экспедиции. Они искали всего лишь легкой прогулки верхом вдали от навьюченных рюкзаками туристов в Куско, а вместо этого оказались в этом чистилище, где о них пытался написать английский журналист и помолиться испанский священник. Чтобы отойти от всего этого, им придется целый месяц прожить в Париже или Провансе.

Жозиан лежала на своем спальном мешке под колышущимся брезентом, ее щеки налились болезненным румянцем. Там, в Бельгии, он окружил бы ее отцовской заботой, приготовил бы ей какое-нибудь простое рыбное блюдо или омлет с целебными травами, и к утру она бы окончательно выздоровела. Им обоим нравились их роли – казалось, ее хрупкость уравновешивает его возраст. Но здесь они были вынуждены довольствоваться едой индейцев кечуа. Ей придется выздоравливать, питаясь сушеным лесным картофелем, бататом, сгущенным молоком, вяленым цыпленком, бананами и папайей.

Луи со злостью думал о том, как же он все это допустил. Сколько еще дней осталось? Четыре? Пять? И еще этот Вилкабамба, думал он. Мы все мечтаем увидеть Вилкабамбу! Он вытянулся рядом с Жозиан. С него градом тек пот. Не надо много ума, чтобы догадаться, как выглядит Вилкабамба. На нем все еще глупая слава побежденного. Никто не решается это признать, думал он, но инкская цивилизация ужасно скучная. У них был тоскливый, механистический коммунизм, озаряемый лишь их вождем, притворявшимся, что он говорит с солнцем. С их дорогами, законами и нехваткой цивилизованных удовольствий, они были римлянами раннего американского мира.

Что бы там ни говорил англичанин, но даже эти разрушенные города, думал он, были с архитектурной точки зрения абсолютно неинтересны. Так и ждешь, что дверные проемы и ниши закончатся вверху арками. Но инки не смогли придумать арку. Их дворцы – это всего лишь сильно разросшиеся деревенские дома. Они так и не изобрели купола и не поняли, что дает игра света. Они не знали ни колеса, ни токарного станка, ни железа. А ведь эта цивилизация достигла своего расцвета в эпоху Медичи! Побродите по этим прямоугольным развалинам около часа, и вы выйдете оттуда, окончательно забив голову всякой ерундой – восхищаясь удивительной резьбой по камню, мечтая расшифровать не известный никому язык, якобы воплотившийся в нем.

Так происходит с каждым, кто лишен воображения, думал он, включая его бывших партнеров по бизнесу в Эно. Они не могли отличить один стиль от другого. Поэтому они гнили заживо, отрицая все новое, и называли себя пуристами. Подобно им, инки были всего лишь сборищем солдат, управленцев, фермеров: тупой, трудолюбивый народец. Что же касается Атахуальпы, то его и на ужин было страшно пригласить. Когда Писарро наткнулся на него, тот пил кукурузное пиво из черепа своего брата и использовал свой живот в качестве тамтама.

При каждом ударе грома Жозиан мигала, и Луи подтягивал ее шелковую ночную рубашку все выше к шее и ощущал приступ мучительной беспомощности. Он осознал, что в этом путешествии ничего не доставляло ему удовольствие. Он чувствовал, что становится старше. Истощение проявлялось не в усталости мышц, а в присущем пожилому возрасту переутомлении. Раз или два он даже представлял себя в другом, чужом виде – стройным и проворным, едущим перед собой на другой лошади. Это другое «я» действительно существовало когда-то – он видел его на фотографиях, – но сейчас оно уже не работало. У реки времени очень быстрое и бурное течение. Однажды утром ты просыпаешься весь в морщинах у самого водопада. В какой-то момент за последние пару лет этого худощавого мужчину поглотил тучный Санчо Панса на задыхающейся лошаденке. Это произошло удивительно быстро.

Иногда он представлял, каким его видят другие: всем довольный гедонист. И все же можно было приберечь хоть немного достоинства, пусть даже сидя верхом на лошади. Вместо этого любовь к молодой жене заставляет его изображать из себя мужчину почти в два раза моложе. Не смеются ли над ним? К середине дня его лицо начинало бледнеть от физического напряжения, а волосы под фетровой шляпой становились похожи на кашу. Он чувствовал свои обвисшие бедра. Не то чтобы он хотел на кого-то произвести впечатление – здесь или где бы то ни было, – но ради себя самого и ради Жозиан ему очень хотелось, чтобы к нему вновь вернулась его молодость и чтобы его рубенсовское тело выглядело не так внушительно.

Через некоторое время, как раз когда он стал размышлять о том, не пойти ли поужинать, в палатку вошла Камилла. Струйки дождя стекали по ее лицу. Она принесла какие-то лекарства, снижающие температуру, а в чертах лица проступила забота, которой на самом деле она вовсе и не испытывала.

Жозиан пошевелилась в своем спальном мешке и пробормотала:

– Спасибо, – а потом: – Погоди немного, останься, ладно?

Камилла посмотрела на Луи:

– Вам нужно пойти поесть. Я посижу с ней.

Луи взял у нее лекарство и почувствовал, что начал относиться теплее к этой суровой женщине. Он дотронулся до руки своей жены:

– Я ненадолго, – и выбрался из палатки под проливной дождь.

Палатка была освещена холодным светом двух газовых ламп. За стенами ее дождь падал мелкими, но тяжелыми каплями, барабаня по брезенту. Камилла неловко остановилась перед этой больной, но по-прежнему красивой девушкой – даже в постели красота Жозиан выглядела искусственной. Она лежала, подложив под голову свои свернутые вещи; ее широко распахнутые глаза и малиновые овалы на щеках делали ее еще больше похожей на хрупкую куклу. Камилла заметила разбросанное вокруг печенье, меджулские финики, пару бутылок арманьяка и шартреза – все это они везли с собой и ни с кем не делились. Она встала на колени, подстелив сложенный спальный мешок Луи, и дотронулась тыльной стороной ладони до лба Жозиан. Он был липкий.

– Вам все еще жарко?

– Теперь уже холодно. Я вся дрожу. – Судя по голосу, у нее пересохло во рту. Он приобрел хриплые нотки.

– У вас есть градусник?

– Нет. Может, у проводника есть. – Жозиан улыбнулась своей обычной пустой улыбкой. Камилла подумала, что она может обозначать все что угодно. – Я совсем не переживаю из-за всего этого. Со мной такое иногда случается.

– Лихорадка?

– Тошнота. Меня тошнит буквально от всего. От некоторых цветов, от еды, от разных ситуаций, в которые я попадаю.

– Каких ситуаций?

– Не знаю, как это будет по-английски. Когда все идет не так, как надо.

Бедный Луи, подумала Камилла.

Жозиан закрыла глаза, но, судя по всему, она вряд ли могла сейчас заснуть. Камилла смотрела на ее удивительно симметричное лицо с болезненным румянцем на щеках и на мгновение почувствовала, что завидует утонченности Жозиан, утонченности, которой у нее самой никогда не было. Но тут же успокоила себя тем, что если и возможно быть одновременно красивой и пустой, то перед ней, безусловно, живой пример этого сочетания.

Она заметила, что Жозиан вдруг слабо задрожала всем телом.

– Может, вам достать одеяло? – Камилла растворила в стакане с водой таблетку аспирина и поднесла его к губам Жозиан. – Это вам поможет.

Но ее возмутила ее же собственная нежность. Камилла почувствовала себя загнанной в ловушку – ей приходится изображать из себя сиделку, заботиться об этой женщине только потому, что она тоже женщина. Она нашла одеяло и накрыла им ноги больной. Жозиан раздражала ее своими недовольными гримасами – так девушки дули губки в девятнадцатом веке, – жеманством и голосом, как у избалованного ребенка. Вся палатка пропахла ее духами.

Камилла дотронулась своим лбом до лба Жозиан: лоб девушки был мокрым и холодным. Наверное, она очень мнительная, подумала Камилла, но на этот раз, похоже, у нее действительно лихорадка. Но проводник говорил, что в этих горах не знают ни малярии, ни тифа. Может, это психосоматическое? Она что-то говорила о неприятных ситуациях. Камилла нерешительно начала:

– Ну, температура не поднимается только от стресса. И в любом случае здесь ведь нет таких «ситуаций», правда? С нами ты не чувствуешь, что все идет не так, как надо, верно? К тому же у тебя есть Луи… – Ей казалось, что она говорит с ребенком. – Если только все это путешествие…

Жозиан сказала, не открывая глаз:

– Да. Louis est le meilleur des maris[29]. И вообще все замечательно. Мне не нужно ни о чем беспокоиться. Франциско тоже очень хороший. И ваш Роберт. Он очень милый, очень attentive…[30]

– Разве? – Камилла подумала, что, может быть, во французском это слово приобретает какие-то другие, дополнительные значения.

– Да, конечно, к тому же его все волнует, как мне кажется. Он совсем не похож на англичанина, правда?

Камилла не могла понять, что именно Жозиан имеет в виду.

– Нет, не совсем.

Она задумалась о том, что же Роберт смог найти в Жозиан, кроме ее умирающей красоты, но потом решила, что, наверное, этого уже вполне достаточно.

Жозиан открыла глаза. Они странно блестели.

– Он ведь пишет о нашем путешествии, да? Он сказал, что и обо мне напишет. – Она приподнялась на локтях. – Вы не видели моего зеркальца?

Камилла положила сумочку Жозиан к ней на колено и терпеливо ждала, пока та посмотрится в зеркальце, приглаживая свои локоны на лбу и проводя по губам губной помадой.

Камилла смотрела на нее с растущей неприязнью. Интересно, где, по ее мнению, находится эта девушка? Дождь по-прежнему стучал по брезенту палатки, и в темноте глухо громыхал гром. Камилла вдруг подумала: «У меня совсем нет сострадания, ни капли. Меня совершенно не волнует, умрет ли эта девушка сегодня ночью. Наверное, в этом как раз и проявляется то чувство перемены, которое я так часто замечаю в себе в последнее время. Оно совсем не похоже на развитие и преобразование, нет, оно заключается в том, чтобы убежать от чего-то, оторваться и стать свободной».

Наконец Жозиан слабо улыбнулась и отложила в сторону зеркальце. Румянец на щеках понемногу исчезал. Она казалась довольной, что сумела остаться той, кем ей очень хотелось быть, или той, кого так любил Луи. Она внезапно спросила:

– Камилла, а у вас есть дети?

– Да, у меня есть сын.

– А-а.

Жозиан замолчала. Ее молчание длилось так долго, что Камилла наконец осмелилась задать ей вопрос:

– А вам бы хотелось иметь детей?

– Ах, нет. Это слишком многое изменит.

– Да, дети действительное многое меняют, – отозвалась Камилла и подумала о том, что могла иметь в виду Жозиан. Что именно могут поменять дети в ее жизни? Просто ее фигуру, или Луи, или ее роль ребенка в их семье.

Камилла быстро добавила, слишком быстро, потому что сейчас ее сын казался ей еще дальше, чем когда-либо:

– Уж лучше жить одной, как Франциско!

Но ей очень хотелось второго ребенка.

Жозиан издала сухой смешок:

– Бедный Франциско.

– Ну, он сам это выбрал.

– А Роберт не против?

– Роберт? Не против чего?

– Того, как Франциско смотрит на вас. У него глаза, как у коровы.

«Неужели так заметно?» – подумала Камилла.

– Думаю, Роберт этого просто не замечает.

Но Жозиан заметила. Как странно.

– Роберт сурово с ним обошелся.

Камилла сказала:

– Ничего личного. Обычно он суров с фактами и идеями, а не с людьми.

И тем не менее Жозиан удивила ее. В эту минуту в палатку, ругаясь, вполз Луи на всех четырех конечностях.

– Черт побери, нам опять подали суп из овощей и бананы! Я и сам скоро превращусь в банан.

Он наклонился, чтобы поцеловать Жозиан:

– Я еще не пахну бананом? Я пока не превратился в банановую республику?

Он выглядел так забавно, с повисшей на носу каплей дождя, что Камилла расхохоталась.

Он спросил:

– Как она себя чувствует?

– Кажется, температура спадает.

Жозиан сказала:

– Я не хочу есть. – В ее голосе послышалась детская обида.

Луи рассмеялся:

– Везет же тебе!

Он нагнулся и погладил ее по голове.

– Я очень бледная, да? – спросила она его.

Но она хорошо знает, как выглядит, подумала Камилла. Буквально минуту назад она наложила на щеки немного румян. Может быть, Жозиан так долго изображает из себя избалованного ребенка, что уже и сама не замечает, когда она настоящая, а когда нет.

Камилла пожелала спокойной ночи и вышла во тьму. Целую минуту она стояла под дождем, а он все барабанил и барабанил по ее голове, куртке, водонепроницаемым ботинкам. Она стояла и смотрела на свою палатку, похожую на высвеченную из тьмы фонарем пирамиду, в которой виднелась тень Роберта, свернувшегося на спальном мешке. Когда Камилла пошла к палатке, несколько сильных вспышек ярко осветили валуны и кустарник вокруг.

Она шла и думала: неужели это и означает «быть женщиной», даже теперь, в наш век? Маскировать себя при помощи косметики? Выглядеть и пахнуть не так, как ты выглядишь и пахнешь? Возможно, основной симптом того, что Роберт охладел к ней – или она к нему, – заключается в том, что она больше не проводит долгие часы, укладывая свои волосы или выбирая платье. И сейчас, например, она может спокойно откинуть капюшон и позволить дождю омыть ее лицо. Но нет, ей вовсе не стало наплевать на то, как она выглядит. Ей просто вдруг захотелось выглядеть по-другому. Раньше, оставаясь одна, она часто надевала то, что ей хочется, чтобы почувствовать себя свободнее. Наверное, она всегда ценила простоту. Ее одежда всегда была строгого стиля (так говорили ей друзья), она не любила украшений. Она давно решила, что морщинки у ее глаз – это часть ее самой.

Может быть, она просто становится эгоисткой.

Загрузка...