Иланоиленэль Кэйтлин

Глава 1

Мы с мамой, сколько я себя помню, все время переезжали. Городки, в которых мы останавливались на недолгое время, были похожи один на другой, как близнецы. Только и отличий, что или вокруг каких‑то из них рос густой, тенистый лес, или, наоборот, раскидывалась выжженная палящим солнцем степь. А так… асфальтовая дорога, разрезающая весь городок на две половинки и убегающая дальше в неизвестное. Маленькие, отличающиеся только цветом, одноэтажные домишки с небольшим цветником около входных дверей. Магазинчик, в котором продавалось все, от семян цветов и лопат — до вечерних платьев и косметики. Небольшой бар, в котором по вечерам собирались чуть ли не все обитатели городка, накачиваясь пивом или сплетничая о соседях или редких приезжих, в который моя мама обычно устраивалась работать официанткой.

Обычные лица, одни и те же разговоры, одни и те же вопросы, на которые мама запрещала мне отвечать и сама виртуозно избегала этих тем…Обычные люди, которых мы забывали, как только очередное наше пристанище скрывалось за поворотом.

Став чуть старше, я пыталась задавать маме вопросы: почему мы все время уезжаем, почему у меня складывается ощущение, что мы прячемся. Но она всегда резко обрывала меня. И только когда мне исполнилось семь и я должна была пойти в школу, в один из летних вечеров, усадив меня на разваливающийся диван в нашей убогой комнате, которую мы снимали в очередном захолустье, мама устало потерла лицо руками и тихо, почти шепча, сказала:

— Кэти, нам нужно поговорить. Я не могу сейчас рассказать тебе всего, но ты должна кое‑что знать. Да, мы прячемся, от самого страшного в нашей жизни человека, от твоего отца. Да, у тебя есть отец… — она задумалась и горько усмехнулась, — лучше бы его не было, но, увы, изменить я уже ничего не могу. Кэти, детка, ты никогда не должна никому говорить, что твой отец жив. Для всех окружающих он умер, давно, до твоего рождения. Ясно?

Я кивнула, с трудом сдерживаясь от огромного количества вопросов, которые рвались с моего языка.

— Котенок, осенью ты пойдешь в школу, здесь, в соседнем городке, но к зиме мы уедем. Тебе придется приспосабливаться в каждой новой школе, потому что мы так и будем переезжать с места на место, пока остается опасность, что он найдет нас.

Она прерывисто вздохнула, вытерла скатившуюся на щеку слезу и, тряхнув головой, задорно улыбнулась:

— Но зато я могу тебе обещать — это не будет вечно. Когда у меня кое- что получится, а я обязательно добьюсь этого, мы осядем с тобой в небольшом, уютном городе, где нам обеим понравится, и купим небольшой дом. Ты больше не будешь менять школу, заведешь себе настоящих друзей, закончишь её и поступишь в колледж. А я перестану скрывать свой диплом. Устроюсь на работу в школу, буду учить детей истории, радоваться спокойной, тихой и счастливой жизни и ждать тебя. Всегда.

Она обняла меня и, чуть покачиваясь, еще долго рассказывала, каким она видит наш дом. Какие цветы мы посадим у порога, какие истории она будет рассказывать на уроках своим ученикам. Какая красивая, умная и свободная вырасту я, как смогу добиться в жизни всего, чего захочу, и никто не посмеет отнять у меня мои мечты.

Ни в тот вечер, ни позже, я не стала задавать маме вопросы, которые терзали меня. Позже я очень пожалела об этом, но тогда мне ужасно не хотелось расстраивать ее. Я и так знала, что частенько, по ночам, когда мама думала, что я сплю, она горько плакала у себя в комнате, уткнувшись в подушку.

Начальная школа была, наверно, самым счастливым временем моего детства. Дети моментально заводят знакомства и довольно отзывчивы и любопытны. Поэтому мне не приходилось прикладывать много усилий, чтобы каждый раз, попадая в новое место, обзаводиться друзьями. Наивные детские проблемы легко решались. Мама, будучи по образованию историком и искренне любя литературу, пристрастила меня к чтению, так что учеба давалась мне легко. Читала я запоем и любила делиться с окружающими почерпнутыми из книг знаниями и историями. Так что мой рот практически не закрывался, а вокруг меня все время крутилась стайка моих одноклассников.

Хуже стало, когда я подросла и перешла в среднюю школу. Там уже я попадала в сплоченный коллектив, разбитый на группки, которые дружили, враждовали, объединялись для травли таких же, как я, изгоев. Так что завести с кем‑то какие‑либо отношения у меня получалось все реже и реже. И вскоре я совсем замкнулась и уже не пыталась знакомиться с кем‑нибудь поближе. Хотя я все так же хорошо училась, это не спасало меня от травли одноклассников.

Мы все так же часто переезжали, мама становилась все печальнее. Она замкнулась, очень уставала на работе и почти каждую ночь плакала. Пока, наконец, в один из вечеров она, копаясь в сети не нашла свою подругу по колледжу, с которой тут же списалась. Не знаю, о чем они все ночь переписывались, но на следующий день мама уволилась с работы, забрала мои документы из школы и мы поехали в городок, где жила мамина подруга, Ирен. Она‑то и помогла маме устроиться воспитателем в детский сад, а меня взяла в свою школу, где с недавних пор директорствовала. Мы сняли маленький, но очень уютный домик на краю Лейка — так называлось место, где мы теперь поселились. И каким‑то необычным образом все вдруг изменилось. Мама перестала плакать ночами, у меня постепенно появились подруги — и в школе, и на занятиях самообороны, на которые записала меня мама, как только мне исполнилось тринадцать.

Как‑то раз я случайно подслушала разговор мамы с Ирен. Та горячо убеждала ее, что не стоит так рисковать, покупая поддельные документы, что он давно уже забыл про нас и вряд ли ищет. Уверяла, что у Ники (так звали мою маму), за время скитаний и побегов развилась паранойя и стоит, наконец, успокоиться и начать просто жить. Вечером, когда Ирен уже ушла, я попробовала задать маме вопросы, на которые она когда‑то обещала мне ответить, но Ники снова попросила меня подождать:

— Осталось совсем немного, Кэти, потерпи, прошу тебя. Как только я достану необходимые бумаги и оформлю все, наша жизнь совсем изменится. Мы останемся жить здесь до твоего окончания школы, а потом ты уедешь в колледж. Я же переберусь в соседний городок, буду преподавать историю.

И снова я согласилась подождать. И наверно, в нашей жизни все бы так и случилось, если бы мама не попала в автокатастрофу. Был совершенно обычный день, шел урок географии, когда в класс вдруг ворвалась Ирен. Вид у нее был слегка безумный. Найдя меня глазами, она кивнула мне головой на выход:

— Кэйтлин, иди со мной. Это срочно.

А уже в коридоре она рассказала мне, что мама в больнице. Врачи не уверены, что она доживет до вечера, и мы с ней немедленно едем туда.

С этой минуты я помню все кусками, перед глазами все размыто. Вот мама, лежащая на высокой кровати в реанимации, опутанная какими‑то трубочками. Перебинтованная нога на вытяжке, бледное, почти сине — белое лицо с запавшими, черными провалами глаз. Врач, который что‑то объясняет Ирен. Ее слезы, текущие по щекам, и руки, которые все время прижимают меня к ее теплому мягкому телу. Часы ожидания на неудобном стуле в пустом, наполненном гулкой тишиной, коридоре. Кофе в бумажных стаканчиках, которые таскает мне Ирен. Моя голова абсолютно пуста. Я еще не осознала и не поняла, что случилось, и тем более не задумываюсь, что будет со мной, если случится страшное и мамы не станет. Поздний вечер, когда Ирен пытается отправить меня к себе домой, чтобы я поспала. И врач, который мягко предупреждает, что, скорее всего, ждать осталось совсем недолго — мама перестала сама дышать и только аппарат поддерживает ее жизнь. И, наконец, тот самый момент, оставшийся в моей памяти навсегда — когда я приближаюсь к кровати последний раз поцеловать еще теплую щеку мамы, но трубочки и провода уже убраны, тело мамы до подбородка прикрыто простыней. И рыдания Ирен за моей спиной. Мама умерла.

Дни после похорон и сами похороны не оставили в моей памяти никаких следов. Я куда‑то шла, что‑то делала, кто‑то что‑то мне говорил, убеждал, заставлял подписывать. Ничего не помню, в голове стоял ровный, довольно громкий гул, который не давал мне сосредоточиться и, наконец, понять, что же произошло. Пришла в себя я только через несколько дней, проснувшись утром в незнакомой мне комнате. Долго лежала, пытаясь понять, где я. Потом все‑таки решилась. Медленно, словно после тяжелой болезни, чувствуя неимоверную слабость, я сползла с кровати и отправилась на первый этаж, рассудив, что там обязательно должна быть кухня и кто‑нибудь из людей, которые смогут мне объяснить, где я. Так и есть. Небольшая, залитая солнцем, наполненная никелированной блестящей утварью, бросавшей по стенам солнечные зайчики, комната резала мне глаза. И я не сразу заметила сгорбившуюся на стуле в углу, застывшую над чашкой и о чем то сосредоточенно размышлявшую, Ирен.

— Кэт, ты очнулась? — Ее голос был хриплым и тихим, полным невыплаканных слез.

— Где я? Где мама?

Она дернулась, подняла на меня совершенно измученный взгляд:

— Ты не помнишь? Ничего не помнишь?

Этот вопрос заставил меня напрячься, что‑то больно царапало меня внутри, тяжелым камнем давило в груди:

— Нет, не помню. Хотя…что- то такое… — и тут меня скрутило, я вспомнила все: больницу, последнее тепло моего единственного в мире родного человека, какие‑то люди вокруг могилы, — и я обессилено сползла по стенке на пол.

— Мама…ее нет? Больше нет?

Ирен опустила голову, но ее голос звучал сухо и твердо:

— Кэти, Ники больше нет, она разбилась на машине недалеко от города, никто не видел, как это случилось. Нашли ее через несколько часов после аварии и она потеряла много крови. Многочисленные травмы, сильнейшее сотрясение мозга — ничего уже сделать было нельзя. Мы помолчали, я боролось с желанием завыть, как раненный зверь, сопротивлялась мысли, что у меня больше никого нет. Что я никогда больше не увижу маму, не обниму ее, не услышу ее задорного смеха или мягкого, теплого голоса, рассказывающего мне, какая я умница и красавица. О чем думала Ирен и почему она так тяжело переживала смерть моей мамы, я тогда не задумывалась. — Кэт, нам нужно поговорить. Ники сама должна была рассказать тебе все, но…она все ждала, когда сможет купить документы на другое имя и устроиться уже основательно где‑нибудь поблизости от меня. Не успела…

Она помолчала и продолжила:

— Ты должна знать и быть готовой. Сейчас мы позавтракаем, и ты будешь есть, потому что должна быть сильной. Так хотела твоя мама, Кэти. А потом мы сядем и я расскажу тебе все, что знаю и что мы будем делать дальше. Вставай, Кэт, иди умойся, переоденься и я жду тебя на кухне.

Не знаю почему, но слова, что мама хотела, чтобы я была сильной, заставили меня подняться. Слезы жгли глаза, но я справилась, решив, что больше плакать я не буду, никогда. Так хотела моя мама и я выполню это ее желание. Умылась, стараясь не смотреть в зеркало, потому что оттуда на меня смотрело незнакомое мне, страшное, мертвое лицо. Переоделась и, сжав зубы, спустилась вниз. Поговорить нам и правда было необходимо. Мне всего шестнадцатый год, я несовершеннолетняя, родственников у нас, насколько я знаю, нет. Бабушка и дедушка со стороны мамы давно умерли, а вот про отца я старалась не думать, даже не вспоминать, словно опасалась, что он услышит мои мысли и явится сюда.

Я что‑то сосредоточенно жевала, внимательно слушая Ирену. То, о чем она рассказывала, было невозможным, невероятным, но это было правдой, я это чувствовала.

— Кэти, твоя мама была моей самой близкой подругой с самого нашего детства, — я дернулась и посмотрела на Ирен с недоумением, мама никогда не говорила мне об этом. Наоборот, она всячески подчеркивала, что познакомилась с Ирен в колледже, где они обе учились.

— Да, Ники скрывала это, на то были свои причины. Просто послушай меня, девочка, дальше ты сама все поймешь.

Мы жили по соседству, наши родители дружили, так что совершенно неудивительно, что, сколько я себя помню, мы с Ники были всегда вместе. И в школе мы были не разлей вода, и в колледже, хотя там у меня появились и другие подруги, а Ники… Когда умерли, один за другим, ее родители, она сильно замкнулась, очень долго переживала, потому что у них была замечательная семья. Ники была единственным ребенком и ее очень любили и баловали. Смерть родителей сильно подкосила ее и она стала отдаляться от меня. Жаль, что тогда я не обратила на это серьезного внимания, мне так жаль…, если бы я тогда знала, то могла бы…, — Ирен простонала и надолго замолчала, закрыв лицо руками.

— Тогда она и познакомилась с твоим отцом, Кэт. Я видела его мельком, но и этого хватило, чтобы постараться убедить Ники не иметь с ним никаких дел, но было уже поздно. Это был выпускной, очень суматошный год, много заданий и подготовка к экзаменам. Мой руководитель отправил меня на зачетную практику в другой город и мы с Ники практически не виделись. А когда я вернулась и, ужаснувшись, попыталась с ней поговорить, Ники уже меня не слушала. Дэстэр полностью подчинил ее себе. Он отвадил от нее всех малочисленных подруг, запретил одной ходить на вечеринки или в кино, заставил переселиться к нему, провожал на занятия и встречал ее около входа после них. Потом они расписались, Ники никого из нас не пригласила на свадьбу, я даже не уверена, что свадьба была. Мне Ник прислала смс — ку на телефон с коротким сообщением — «я вышла замуж». А сразу же после вручения дипломов они уехали. — Ирен горько вздохнула.

— От нее пришло только одно письмо, почти сразу же после их отъезда. В нем лежала дарственная на мое имя — на дом, который ей оставили ее родители, на счет в банке. И маленькая записка, в которой Ники просила меня не писать ей, потому что Дэс читает всю ее корреспонденцию и она страшно боится, что он узнает о том, что она подарила мне все, что у нее было. Там еще было сообщение, что она беременна и ждет дочку и буквально пара строк, в которых она пожаловалась, что Дэс стал очень грубым, жестким, иногда даже жестоким по отношению к ней. А вскоре и я уехала в другой город на работу, потом перебралась сюда и мы потеряли друг друга. Когда я увидела послание Ники на форуме историков, я не поверила своим глазам. А уж когда она описала все, что ей пришлось пережить, проплакала всю ночь. Это снова была моя Ники, та, которую я знала и любила всю жизнь, но какой ценой она вернулась..

Ирен внимательно посмотрела на меня:

— Кэти, я должна тебе рассказать всю правду. Я с самого начала была против, чтобы Ники скрывала это от тебя, но ей не хотелось тебя ранить. Твой отец сущее чудовище, после родов он начал бить твою маму. Он унижал ее, не давал денег, она сидела дома, боясь высунуть нос даже во двор. Его родители обливали ее презрением, она превратилась в служанку в их доме. А когда он начал бить тебя, она убежала. Воспользовалась тем, что в тот день он дал немного денег на продукты, а его родители уехали в гости к младшей дочери. Собрала немного вещей, схватила тебя в охапку и села на поезд. Доехала до какой‑то станции, там поймала попутку, затем еще одну — и так сумела скрыться. Ну, а потом она все время, каждые три — четыре месяца переезжала с места на место, пытаясь затеряться. Когда ты подросла, стало тяжелее, тебе нужно было ходить в школу. Ник рассказывала мне, что страшно переживала, что у тебя такая неустроенная жизнь. И тогда она придумала купить поддельные документы на другое имя, чтобы перестать скитаться по стране, надеясь, что тогда Дэс вас точно не найдет.

— И? У нее получилось?

— Нет, Кэт, она возвращалась как раз с переговоров с каким‑то человеком, через которого и собиралась купить эти документы. Вроде все уже было договорено, но Ник разбилась. Весь ужас в том, детка, что теперь я не могу купить тебе документы на другое имя, мне необходимо сейчас же оформить над тобой опеку, чтобы тебя не забрали соцслужбы. А времени, чтобы искать, кто бы мог сделать поддельные документы, у нас нет. И придется оставлять тебя с твоим настоящим именем. А теперь, когда Ники так странно разбилась (она ведь никогда не гоняла, я точно знаю, она даже правил никогда не нарушала), я начинаю бояться, что твой отец все же отыщет тебя.

— Может, он уже забыл про нас? Столько лет прошло? — я не очень пугалась того, что отец может появиться тут, я просто в это не верила. «Зачем я ему? Столько лет, может он уже давно женился еще раз и у него давно уже другие дети?».

Ирен, подумав, мотнула головой:

— Тут уже гадай не гадай, все равно изменить сейчас я ничего не могу, нам бы продержаться до твоего поступления в колледж. Уедешь далеко отсюда, может, к тому времени мне удастся что‑нибудь придумать. А уж там и твое совершеннолетие подойдет. Я напишу дарственную на тебя на дом твоих предков, да и счет в банке я не трогала, еще тогда подозревая что‑то нехорошее. Ладно, завтра же я займусь сбором документов и подам заявление об установлении опеки над тобой. Надеюсь, мне не откажут, у меня, как у директора школы, там есть связи.

— Кэти, — ее голос стал мягким, — детка, я знаю, что тебе очень плохо. Родная, я все сделаю, чтобы мечты твоей мамы и свои ты смогла осуществить. Ее никто и никогда тебе не заменит, но я люблю тебя и все сделаю для тебя, чтобы тебе помочь.

Ирен смотрела на меня полными слез глазами и я не выдержала, расплакалась. Она пересела ко мне, обняла меня и, гладя по спине рукой, тихонечко шептала, что мы справимся, что все у нас получится.

Через несколько дней я вернулась в школу. Ирен собрала и подала все документы на опеку и даже заручилась обещанием директора соцслужб, что все будет решено быстро и в ее пользу. Мы забрали наши с мамой вещи из домика, который снимали, и я полностью переехала к Ирен. Она всячески старалась поддержать меня. Частенько вечерами она вытаскивала меня из моей комнаты, чтобы накормить чем‑нибудь вкусненьким или посмотреть с ней какой‑нибудь фильм, рассказывала какие‑то истории про школу и учеников, помогала с уроками и дополнительными занятиями.

Я хотела поступать в медицинский, так что химию и биологию приходилось учить дополнительно. Жизнь потихоньку налаживалась, только ночами мне иногда снилась мама и я просыпалась, уткнувшись в мокрую от слез подушку. Опеку вскоре утвердили и Ирен воспряла духом. Будущее уже казалось нам не таким страшным.

Так и пролетел год. С Ирен мы сдружились настолько, что я стала ее считать своей родной тетей, а меня (иногда мне так казалось), она воспринимала как свою дочь. В школе все было по — прежнему, училась я отлично. У меня была цель и я старательно шла к ней, выделяя время только на уроки самообороны, на которых мой тренер потихоньку стал меня тренировать не только приемам обороны, но и учил меня наносить максимальный ущерб противнику, объясняя это так:

— У тебя должен быть запас времени, пока он очухается, чтобы унести свою очаровательную задницу подальше. Ты не справишься с взрослым мужчиной, но правильно проведя прием, ты выведешь его из строя на время, которого тебе должно хватить смыться.

И я старалась, в глубине души, я все равно помнила тот страх мамы, что отец когда- нибудь настигнет нас и хотя не верила в это, все равно старалась стать готовой к любым ситуациям.

Или я, или Ирен, или мы обе все‑таки накаркали. Он появился под вечер в пятницу, мы уже поужинали и поделились новостями. У Ирен в школу в скором времени должна была приехать комиссия и она переживала, как все пройдет. Я рассказывала, как прошел мой первый трудовой вечер в магазине тетушки Филы, в который я устроилась подрабатывать, хотя Ирен была категорически против. Но она же столь жестко отказывалась брать деньги со счета мамы для моего содержания, а я не могла согласиться, что полностью сижу у нее на шее. И вот в момент, когда мы опять заспорили, в дверь постучали. На пороге стояли знакомый полицейский и какой‑то огромный мужчина с непередаваемым выражением на жестком лице. Ирен побледнела и судорожно вздохнула.

— Вижу, Ирен, что ты меня узнала, — насмешливо произнес он и, потеснив Ирен от двери, вошел в прихожую.

Он был действительно огромен, метров двух роста, с широкими массивными плечами. Длинные, перевитые мускулами руки достигали середины бедра. Плотное, на вид совершенно железное тело, длинные ноги. Черные, сросшиеся на переносице брови нависали над узкими карими, почти черными глазами, взгляд которых подавлял. Он, казалось, пригибает меня к полу, заставляя съежиться, исчезнуть, раствориться в пространстве и от невозможности сделать это хотелось заскулить.

Отец, а это, несомненно, был он, молча рассматривал меня, стоящую напротив входа. И чем дольше длилось это молчание, тем бледнее становилась Ирен, и тем страшнее было мне. На какой‑то миг его лицо исказила гримаса презрения и отвращения. Низким, пробирающим до самых пяток, голосом, он протянул:

— Вылитая мать… Ничего моего.

Резкий шаг ко мне, глубокий вдох — и вновь гримаса отвращения:

— Ничего… Может и зря я… — но тут же оборвал, как я поняла, проговаривать свои мысли вслух, выпрямился и непререкаемым тоном произнес:

— Кэйтлин, я твой отец, Дэстэр Майло. Собирайся, ты уезжаешь, жить будешь в моем доме.

— Но Дэстэр, — Ирен пыталась совладать со своим волнением, — я ее законный опекун и ты не можешь вот так просто увести девочку. Майкл!! — Обратилась она к полицейскому, молчаливо стоящему на пороге.

Тот молча развел руками, а Дэс (у меня язык не поворачивался даже в мыслях назвать его отцом), неприятно ухмыльнулся и таким же непререкаемым тоном заявил:

— Все бумаги готовы, извольте ознакомиться. Я ее родной отец и опека подписала мое заявление, теперь опекуном Кэйтлин являюсь я.

Обернулся ко мне и рыкнул:

— Ты все еще здесь? Марш собирать вещи, у тебя полчаса.

Ирен рассматривала бумаги, которые ей протянул Дэс, и лицо ее все больше приобретало синеватый оттенок.

— Дэстэр, но документы из школы! Девочке нужно будет переводиться в другую школу, а документы я могу подготовить только завтра с утра.

Он раздраженно дернул щекой и проскрежетал:

— Хорошо, завтра утром чтобы она уже стояла на крыльце с вещами и всеми документами. Если замешкаетесь — поедет без всего. И не вздумайте прятаться… не советую, — в этот момент мне стало дико страшно, потому что весь его вид, голос и тон подразумевали, что никакие шутки с ним не пройдут.

Развернулся и, чуть задев плечом Майкла, отчего тот пошатнулся, вышел.

В доме повисла тяжелая, гнетущая тишина, которую нарушил виноватый голос Майкла:

— Ирен, прости, он не дал мне возможности даже предупредить вас. Он явился в участок уже со всеми документами и потребовал, чтобы я сопроводил его к тебе.

Ирен отмахнулась от него и устало сползла на пол, вытянула ноги и простонала:

— Что теперь делать? Майк, что нам теперь делать? Ты его видел? Как можно отдать ему Кэти? И Ники, она же на том свете проклянет меня за то, что я не уберегла девочку…

Майк смущенно кашлянул:

— Ничего сделать нельзя, Ирена, мы с начальником тщательно изучили все документы. Там есть все — и свидетельство о браке, и копия свидетельства о рождении Кэти, и разрешение опеки, и даже справка о доходах. Кэт придется ехать с ним и я вам искренне советую собрать вещи заранее, и не злить его. — Он поежился. — От него мурашки по всему телу бегут, даже у меня.

Он еще раз откашлялся и, тихонько попрощавшись, ушел. А мы так и замерли, осмысливая, что сейчас произошло. Первой отмерла Ирен:

— Кэти, нужно собирать вещи. Он имеет право забрать тебя и даже обратиться за помощью в полицию. На этот раз он выиграл. Идем, я помогу с вещами и мы подумаем, как мы можем связываться, чем я могу тебе помочь и как, вообще, оно будет… — И не выдержав, застонала.

А я. я была раздавлена перспективой, которая открывалась для меня. Я не могла рядом с ним не то чтобы нормально себя чувствовать, я не могла дышать рядом с этим зверем.

«И мне придется с ним жить? Да я же умру, просто умру, как только мы останемся один на один… А жить с ним несколько лет? Уехать в другой город, где у меня никого нет. Снова новая школа, а мои занятия? А друзья?» — волна ненависти поднималась во мне, — «Как он на меня смотрел? Как на кусок грязи, нечто невразумительное и отвратительное. И зачем ему нужно ломать мне жизнь, если я ему настолько не нравлюсь? Зачем я ему нужна?»

Ни о каких отцовских чувствах, ясное дело, не могло быть и речи. Понятно, что я нужна ему зачем‑то настолько важным, что он готов был столько времени тратить на поиски меня и мамы, терпеть меня рядом, содержать до моего совершеннолетия. Вопрос: зачем? И как только я найду ответ на этот вопрос, то найду и способ от него отделаться.

В том, что я приложу все силы, чтобы однажды просто закрыть за собой дверь и забыть своего отца, я не сомневалась. После такой «дружелюбной» встречи не оставалось никаких сомнений в том, что мама не зря столько лет старалась спасти меня от него и подводить ее я не собиралась.

«Значит, подбираем сопли. Никаких слез, никогда, я не собираюсь показывать ему свою слабость. Собираем вещи и пытаемся выработать хоть какой‑то план. Ирен мне поможет». С этими мыслями я достала с антресолей чемодан и начала выбирать, что мне нужно взять с собой.

Через несколько минут ко мне присоединилась Ирен. Выглядела она собранной, строгой и… злой. Злой настолько, что я чувствовала волны этой злости, которые растекались от нее. Я понимала, что она злится на себя, на нас, на то, что мы расслабились. Но вернуть все назад нельзя, а значит, я поставила себе еще одну галочку в своем плане: никогда не расслабляться, думать наперед, прикидывать чем может обернуться то или иное мое действие. Похоже, мне необходимо заняться изучением стратегии и тактики, чтобы банально выжить. Да, я опасалась, что у отца моя жизнь будет под угрозой и на тот момент даже представить себе не могла, насколько все было хуже.

Общаться мы решили с Ирен через форум историков, в привате, но возникла проблема — мне необходимо было научиться прятать в компьютере все адреса, куда я буду заходить. То, что отец будет контролировать мое общение, нами даже не обсуждалось. А значит, мне придется учиться еще и компьютерным премудростям. Кое‑что я, как и всякий подросток, умела, но мне требовались более углубленные знания, а значит, и этому я буду учиться.

Вещи были собраны, все важное было обговорено и не один раз. Мы даже успели чуть поплакать последний раз, сидя в обнимку на диване в гостиной. Ирен, пряча глаза, шепотом уверила меня, что, как только я смогу уехать от отца, она перепишет на меня дом бабушки и переведет деньги, куда я скажу. А еще… запнувшись, она попросила меня пообещать:

— Кэти, девочка, пообещай мне, если все будет совсем плохо — убегай. Слышишь? Найди любую возможность убежать, я тебя спрячу, я найду куда, придумаю. Только пообещай мне, что не сдашься, у тебя есть куда и к кому вернуться.

Остаток ночи мы просидели молча, просто прижавшись друг к другу и думая об одном и том же. Каково мне будет там.

Утро наступило внезапно. Вроде, только что за окном стояла непроглядная темень, а тут уже край неба загорелся и за окном проснулись птицы. До прихода отца оставались минуты.

— Кэти, только не бойся, не показывай ему свой страх, свои слезы. — Ирен была очень бледной, ее трясло, — старайся не злить его, делай все продумывая, так, чтобы он не поймал тебя.

Она крепко прижала меня к себе, поцеловала, и тут раздался стук в дверь. Мой персональный кошмар явился вовремя.

Путешествие с ним было сродни экскурсии в ад, каким его я себе представляла. Молчание и лишь презрительные взгляды в зеркало заднего вида, когда он изредка смотрел на меня. Никаких вопросов, никаких замечаний, пока мы не приехали на заправку. Там он впервые ударил меня.

Меня никто и никогда до этого не бил. Только на тренировках, но тогда ты готов к этому, а тут… когда щеку обожгло хлестким ударом, я даже сразу не поняла, что происходит. У меня никак не могло уложиться в голове, что меня ударили, на глазах всех посетителей магазинчика, куда я заглянула после посещения дамской комнаты купить пару шоколадок. Дэс, вырвав из моих рук злосчастные шоколадки, кинул их на стеллаж, взял меня за шкирку и поволок из магазина, молча закинул меня в машину и прошипел:

— Прежде чем куда‑то выходить из машины, получи мое разрешение. Ясно? Или тебе добавить?

Я, распахнув глаза и потеряв дар речи, молча смотрела на него, не совсем понимая, за что он меня ударил. Щеку жгло и я явственно чувствовала, что она опухает.

— Ты не поняла, — его рев прогремел на всю заправку и на нас начали оборачиваться люди, занимающиеся своими машинами.

— Поняла, — я сглотнула и укусила себя за щеку, чтобы не расплакаться.

Он захлопнул дверь и пошел расплачиваться на кассу, а я…сидела и осознавала, что мне придется намного труднее, чем я вообще могла представить.

Вот так и дальше продолжилось наше путешествие, молча. Внутри машины просто осязаемо висели его раздражение и презрение и моя тихая ненависть. К вечеру третьего дня мы, наконец, добрались до места. Все, что я смогла разобрать в надвигающихся сумерках, напоминало мне все те же городки, по которым таскала меня мама. Небольшие дома по обеим сторонам дороги, промелькнула и скрылась за поворотом реклама при входе в магазинчик. Маленькая площадь, со стоящим на ней двухэтажным серым зданием (явно какая‑то либо мэрия, либо здание Городского Совета), и неработающим фонтаном в центре площади. Еще несколько поворотов и машина тормознула около довольно вместительного двухэтажного дома с покатой крышей, на которой угадывалось маленькое окошко на чердаке, резным крыльцом, похожим на небольшую террасу и большими стеклянными дверьми. Около входа был разбит цветник и в воздухе удушающе пахло левкоями.

Пока Дэс вытаскивал мои вещи из багажника, я стояла возле машины и осматривалась, мда… все тоже, все те же. Мне здесь не нравилось, хотя я отдавала отчет, что не нравится просто потому, что я вообще не хочу здесь быть. Но тут мое неприятие происходящего получило очередную подпитку. На крыльцо, вытирая руки об передник, вышла пожилая женщина, довольно высокая, с черными, как смоль, волосами, такими же узкими, как у Дэса, глазами и с абсолютно таким же выражением лица, угрюмым и раздраженным.

— Дэс, сынок, приехал? Как добрался, все хорошо? — ее голос был низким и рычащим.

— Да, мама, все нормально, вот… привез. — Он кивнул в мою сторону и снова занялся вещами.

Женщина молча скривилась и, окинув меня внимательным взглядом, заявила:

— Вылитая мамаша. Не понимаю, зачем ты приволок ее отродье. Видно же, что не нашей крови.

— Мама! — Грозный рык — и отец потащил чемодан в дом. Бабушка, а это была она, поджала губы в ответ на окрик отца и мотнула мне головой:

— Твоя комната на втором этаже. Ужинать будем через полчаса, не заставляй себя ждать…

Повернулась и скрылась в темноте дома.

Загрузка...