Татьяна Алексеевна Мудрая Клятва Гарпократа

ВСТУПЛЕНИЕ

Говорит Бьёрнстерн фон Торригаль, живой меч

Всё накрылось медным тазом году примерно в 2012 по рутенскому летоисчислению. Природа решила навести порядок в своём доме, отданном человечеству по договору найма, и цивилизации ничего не оставалось, как упаковать свои чемоданы.

Лично я думаю, что все рутенцы давно уже надоели Земле-матушке, и она решила без большой шумихи от них избавиться. Зачем извергаться вулканами и колебать моря и сушу, если можно обделать свои делишки тихо и незаметно? Типа воспользоваться своей синергетикой и заказать самой себе укол в точку бифуркации, что именно и произошло в том самом судьбоносном году?

Нет, мы все, в обеих частях нашего мироздания, конечно, знали про наступление конца, в который никто поистине не верил, хотя все жутко суетились, готовясь. Мы знали также, что древний маиянский календарь исчерпал себя — со Дня Кометы, Дня павшей Утренней Звезды, Дня той дальней прекрасной планеты, что зажглась и стала как новая звезда над Иудеей: и понимали, почему исчерпал.

В Иоанновом Откровении, положим, всё было расписано в деталях и разложено по полочкам, причем выглядело очень даже недурно. Небесный Иерусалим, торжество праведных коллективов… Это потом стали нагнетаться адские страсти — и райские тоже. В тысячном году… в двухтысячном… не считая промежуточных этапов.

Ну, как говорится, конца света всегда ожидаешь, и все-таки он сваливается на тебя, как вельми угловатый мешок с картошкой.

Только никто из рутенцев не взял в понятие, что это явление растяжимое. Лет на сто, по крайней мере. Или на двести.

Нет-нет, природа хоть и начала именно тогда конкретно подкусывать человечество, происходило это по первости вяло и практически незаметно.

Разумеется, наблюдалось повсеместное падение рождаемости, которое с чем только не связывали: с благополучной жизнью «золотого миллиарда» и с хроническим недоеданием стран «третьего рейха», с постоянными психическими стрессами и недостатком физических нагрузок, с гомосексуализмом и с гетеросексуальностью, с оскудением почв, засорением воздуха и повышенным озонированием неба, но также и с непредвиденно резким улучшением гомеостаза.

Дальнейшие испытания выразились в том, что радиоактивные помойки в океане, оружейные захоронения на суше и мусорные полигоны вокруг столиц стали с невероятной быстротой самоуничтожаться. Этот процесс, который на первых порах был встречен прямо-таки с восторгом, перекинулся на старые дома, подлежащие сносу, которые как-то уж очень быстро обращались в пыль, прах и пепел. Едва ли не на глазах счастливых переселенцев.

Сие насторожило беспечное человечество, хотя не слишком.

Так же как и повсеместное обрушение старых заводских корпусов этой… как ее там… Пищедобывающей и горноперерабатывающей промышленности. А, может быть, и наоборот, не знаю.

Во всяком случае, сырья для поддержания жизни убывающего населения хватало. Типа юбилейных лет, что пошли прямо сплошняком. Однако после того как и всякие новостройки стали осыпаться подобно осенней листве, человечество призадумалось, а призадумавшись — попыталось анализировать и прогнозировать.

Его ряды к тому времени уже значительно поредели, как я и говорил.

Нет, никакие дома не погребали под собой: внутри них на момент обрушения не оказывалось ни единой живой души, даже кошачьей или мышиной. Они как будто дожидались подходящей оказии. Иной раз простой бомжик-одиночка, ночуя на лестнице под запертыми дверьми, держал собой целый кондоминиум.

После тотального обрушения жилого и промышленного фонда наступил черед механизмов, которые остались без крыши: начиная со сложных и кончая простейшими. Эти становились ржавой трухой, если были стальными или вообще металлическими, или подобием рисового отвара — в случае полимеров.

В народе укоренились и процвели ненаучные формулировки типа вялотекущей оловянной чумы, алюминиевой холеры (это когда такие белесые язвочки по всей поверхности), синтетической дизентерии и прочего в том же духе. Высоколобые интеллекты, напротив, заехали носом в тупик и стали в такой позиции глубокомысленно размышлять.

Вот что, в конечном счёте, пришло им на ум. Давно было замечено, что остатки старинных крепостей и соборы, по преимуществу готические, сохранялись несмотря ни на что. Даже такие, которые не использовались по прямому назначению и вообще никак. Видимо, все они были построены не так наплевательски — в том смысле, что склеены не одними слюнями, — как более современные сооружения, которые запросто обращались в подобие сухого чернозема и уносились ветром в ближайший пруд.

Какой-то доморощенный мистик — не из числа истинных ученых, — утверждал, что здания и изделия древнего мастерства пребывают по-прежнему неколебимо лишь из-за того, что им была принесена жертва: замуровали кой-кого в стену, погребли под фундаментом или оросили его кровью ключевой камень свода. (В дальнейшем оказалось, что он прав на все сто.) Вот и боевые клинки старой работы — их закаляли или хотя бы испытывали в теле раба, пленника, самурая. Разве не так? К тому же предметы искусства, какими они являются, также имеют нехилый шанс на бессмертие.

Еретику от науки не позволили публично развить свою мысль, ибо холодное оружие…

Легко догадаться: оно благополучно сохранилось почти всё. И во всех почти музейных и частных коллекциях. Власти до поры хорошо скрывали это дело — ведь кто владеет орудиями убийства, владеет миром. (Хотя зашибить собрата первой попавшейся каменюкой еще и того проще.) Но отчего-то почти все рутенцы пребывали в таком ужасающем, хотя и тихом дистрессе, что им не приходило в голову даже последнее. Все войны постепенно спустились на уровень кулачных разборок. Террористы потихоньку перешли на лук и зажигательные стрелы, а потом и вовсе сникли — активно применяющееся холодное или там горячее вооружение тихой сапой постигала участь заброшенного и похороненного. (Дикие каменюки вообще-то оставались в немалом количестве.)

Так. А теперь чуть подробнее насчет крови и заодно души, чьим сакральным воплощением она служит. Именно — про соборы и их содержимое.

Знаете мусульманскую побасенку? Про то, что не стоит соревноваться с Аллахом по части создания живых существ — после вашей смерти вдруг возьмут да и потребуют с вас душу? И разделят между собой?

Я так понимаю, именно это и произошло с картинами померших классиков.

А наши рутенские современники уже выучились вкладывать себя в свои творения сразу.

Без запроса свыше.

Конечно, те, у кого сия душа имеется в избытке, — а штрихи и подмалевки прочих не стоят и ломаного грошика. Который есть символ и символ символа.

Так что как-то само собой получилось, что великие картины, скульптуры и прочее в этом роде и виде очутилось в подземных криптах соборов, которые удержались на земле силой масонских заклятий. Я имею в виду, что самые первые масоны, то есть каменщики, возводили эти невероятные готические храмы как бы на крови легендарного мастера и царя Хирама. Ну и еще лабиринты эти на полу — как тот, что в Шартре. Одно это было способно удержать камни на месте даже после того, как стерлось.

Русские церкви тоже часто ставились «на крови». Имею в виду — на безвинно пролитой крови. Но это держало их не так долго и надежно, как готику. Я так думаю — они не подпитывались жертвой, а искупали ее, невольную. Выкупали чужое злодейство, вот что. И все на этом изрядно поистратились.

Насчет книг было тоже затейливо. Никто не мог угадать, какие изотрутся в порошок, а какие нет. Ни от уникальности, ни от злободневности, ни от художественной ценности, ни от материала (папирус, пергамен, тряпка, целлюлоза) сие не зависело, от эпохальности тоже. Вообще-то до глубоких подземных хранилищ добралось мало чего. То ли никто не хотел собой жертвовать за слово, то ли еще что.

Вот так всё и происходило с бессмертными творениями человеческого гения.

А как насчет людей, тех рутенцев, что обнаружили себя в мире, который съеживается, будто магическая шагреневая кожа? Не забывайте, что конец света растянулся на целую историческую эпоху. Если учесть тотальный падеж рождаемости, этого вполне хватило на всё.

(У нас в Вертдоме ничего такого, кстати, не наблюдалось. Любились, плодились, экологично мусорили, дрались и сплачивали ряды еще усердней прежнего.)

Конечно, мы, вертцы, ожидали кой-каких всенародных возмущений и даже изготовились, чтобы принять меры. Но и мы не учли, что хомо склонен к бунту лишь в массе и коллективе. Что всё повышающаяся сытость повседневного бытия блокирует любое возмущение. Что даже близость диких и одичавших животных, которых почти не затронул процесс разложения, не вынудит человека к агрессии. Ибо хотя кишение животной жизни продолжалось и давало по видимости свирепые картины взаимного истребления — но это была та дань равновесию, которую человечество с самого начала отказывалось платить. Ее не брали с него даже сейчас. Я имею в виду, что звери мигом поделили ойкумену на районы обитания, сферы влияния и экологические ниши, а человека вполне терпели, даже позволяли в умеренных пределах на себя охотиться. Для разрядки и физзарядки, так сказать. Консервов вполне хватало на всех двуногих и прямоходящих. Люди существовали как бы на подножном корму, не пытаясь перебить его у прочих. Жилья хватало тем более. После того, как высотные дома начали рушиться и обращаться в пыль, человеки спокойно переселялись в коттеджи и пентхаусы с автономной гигиеной и обогревом.

Откуда такое необыкновенное миролюбие, спросите вы?

Я уже говорил. Людьми легко управлять и их легко стравливать, когда они кучкуются и сбиваются в стадо. А с падением мегаполисов стадо как раз и поредело. Естественная убыль, понятно. Да и пассионариев из их массы уже давно повыбили.

Нет-нет, дети как раз первое время рождались, но тихие. Всех их удовлетворяло то, что они видели. Никаких изменений они не желали — увы и ах. А ведь кардинально изменить мир могут только дети, пока им неведомо, что можно и что нельзя.

Философствуем дальше. Окультуренной земли мало, но на одну душу даже много. Агрессия ведь рождается от тесноты. Толкают тебя под бока — лягайся в ответ, чтобы расшириться и захватить новые территории.

Ибо человек появился на свет с тактикой помоечника, стратегией маргинала и вечного изгоя. Когда этот мнимый владыка решает плодиться, для него не существует никаких законов — ни физиологических, ни нравственных. Получил возможность — так и валяй во все тяжкие, невзирая на дурную погоду и отсутствие хорошего корма. Захотел как-никак подкормиться — ухватил шматок падали и потащил в кусты. Завладел прекрасным дворцом или храмом — давай размещай в них грязноватую мастерскую по переделке мира. А что саму нашу малую вселенную стоило бы сначала спросить, угодно ли ей это…

Потому что сама логика подобной цивилизованности толкает человека на тотальное преступление. Точнее, он уже появляется на исторической арене отягощенный злом. Великолепная ошибка первородного греха дала великолепный плод, но сам эксперимент был построен на песке, на порочном и зыбком основании.

Ибо любая человеческая культура — молекулы, кирпичики природы, которые рассыпаются в прах, когда природой отторгается сам человек.

А еще, я думаю, мать-природа так захотела — чтобы люди ушли не со взрывом и вскриком, а с жалким всхлипом. Ей ведь тоже становится больно от их вражды.

И вот на землю снизошел мир — весьма странный.

Все покрылось пеплом и заледенело, и стало с ним по слову Роберта Фроста:

Кто говорит, мир от огня

Погибнет, кто от льда.

А что касается меня,

Я за огонь всегда.

Но если дважды гибель ждет

Наш мир земной, то что ж,

Тогда для разрушенья лед хорош,

И тоже подойдет.

Ох, я, оказывается, позабыл представиться по всей парадной форме.

Ну, имя вы моё уже знаете.

Теперь о внешности.

Если вы помните короля Кьяртана из прежних повестей, то поставьте перед ним стальное зеркало — и увидите меня один к одному. То же семя Хельмута. Правда, я буду чуть посвежее и понахальней. Оттого что сроду не знал неприятностей, связанных с бритьём и женским полом.

И про Вертдом вы знаете тоже.

Как же получилось, что наш маленький обломок голограммы, клякса от фрактала, огрызок серебряного зеркала уцелел и даже процвёл — и даже весьма кстати поимел нечто симпатичное из упакованных человечеством культурных чемоданов?

Собственно говоря, кой-какие подвижки в сторону завершения рутенской всеобщей истории были нами замечены еще тогда, когда Верт и Рутен обменялись парами двойняшек. С нашей стороны это были Фрейр и Юлиана-Фрейри, с их — Юлиан и Фрейя. И вот вертдомский мужчинка с синдромом Морриса, Юлиана-Фрейри, родил (родила) от коренного рутенца Юлиана дитя гораздо более выраженного мужеска полу. Году в 2030-м вроде как. Тогда мы с папашей как раз навестили молодую женатую чету и хорошенько вправили обоим мозги. В результате ребенок остался в Рутении как наш дар, из «синдрома Морриса» получился король и супруг прелестной и вполне у нас натурализовавшейся рутенки Фрейи, а из его практически нормального брата-близнеца — пылкий аматер Фрейина братца-единоутробника.

Кстати, по отношению к нам, вертдомцам, время в Рутене шло по-разному. Иногда изображало сильно смятую скатерть на столе, иногда копировало себя в масштабе сто лет к одному вертдомскому году, иногда шло ноздря в ноздрю. Так, эпизод с рождением Армана-Рутенца (они таки его покрестили этим именем) отстоял от момента дарения Рутену его родительницы лет на двадцать, а в Верте с той поры прошло от силы шестнадцать. Еще более удивительным было, что реконструкция московского метро, состоявшаяся, по некоторым данным, в 2009 году, в мире зачатия Армана произошла около 2028-го…

В общем, когда Юлиан обнародовал свой эпохальный труд по приматам и привёз нам Книгу Каллиграмм, процесс рутенского распада как раз начал набирать обороты. А поскольку Арман в качестве Дара имел уже только символическое значение, мы решили забрать его в Верт. Убрать, так сказать, вертский подъемный мост от греха подальше.

При чем тут мост и вообще что это за намеки на книгу и интригу?

Наши грозные матриархини, стоящие во главе королевства, замутили конкретно сложную политическую комбинацию. Главной видимой ее целью было — покрепче связать две части фрактала, которые начали было расползаться: большой Рутен, то есть планету Земля, которая, как известно, начинается с Кремля, и виртуальный Вертдом, островок в океане, малую каплю бытия, которую некий рутенский московит по имени Филипп Родаков создал благодаря своей книжке. Правдоподобием он, кстати, особо не затруднялся — сгрёб в кучу почти всё, чем восхищался на своей большой родине, втиснул в типографскую обложку и предоставил этой графоманской стряпне разбираться сама с собой и с внешним окружением.

Мы и разобрались. Она с нами, мы с ней.

Мир, который у нас получился, в общих чертах напоминал Золотое Европейское Средневековье, к которому гармонично приплюсовалась Страна ал-Андалус. Та самая, городами и университетами которой без комплексов восхищалась христианская монахиня и писательница Хросвита — Росвита Гандерсгеймская, один из виднейших деятелей Оттоновского Возрождения.

Но это я забегаю назад. Бьярни, или Бьёрнстерн фон Торригаль, тогда еще и не думал родиться.

Родился, или, скорее, ожил от внезапного прилива крови, его отец, палаческий двуручный клинок по имени Торригаль, которому его хозяин ненароком подарил свое имя Хельмут.

Он и его жена-ведьма Стелламарис, кстати, моя мамочка, пестовали владык этого странного и такого мне родного мира довольно долгое время, пока эти дела им не наскучили по самое не могу. (Чуть позже я заподозрил, что они раньше всех нас поняли, к чему клонится дело в Рутене, и прозорливо решили самоустраниться.) Тогда они решили уйти на пересып. Забрались вдвоем в один цвайхандер Торстенгаль, а до того попросили закопать их в укромном месте на берегу Готийского Моря — в лучших традициях живых мечей.

На этот день их хорошо пожилые приятельницы, то бишь королева-мать Эстрелья, Билкис Безымянная и дочка самой Билкис — аббатиса Бельгарда уже наводнили Рутен плодами скрещения обеих главных вертдомских рас с рутенскими. Что и было подспудным результатом вышеупомянутой женской интриги. Внешне эти детки были неотличимы от простых «землян», однако в мирное время размножались туго и только при наличии прямой опасности для жизни. В преддверии или ожидании крупного катаклизма, но особенно после него эти дикие помеси должны были воплощать стратегию так называемого «выхода из бутылочного горлышка». То есть в ответ на конкретный вызов среды обитания начать множиться с особенным старанием.

И вот, как я говорил, едва наведя мосты между Вертом и Рутеном, мы их подняли — необходимая мера предосторожности. Чтобы тамошний хаос не нарушил тутошнего порядка.

Ну естественно, первым делом мы забрали подросшего и вполне освоившегося на Большой Земле Армана. Незачем ему быть заложником неведомо каких страстей, решила королева Фрейя. Мы уже знали, что все рутенцы легко у нас ассимилируются, находя горячо желанное хоть на суше, хоть на море.

Так что Рутен уже по одной этой причине почти не мог влиять на нас — а мы с недавних пор легко ходили туда-сюда и держали его под наблюдением. Будто между нами и им была некая мембрана, легко проницаемая для существ одного рода и лишь наполовину — для другого.

А что до книги-каллиграммы, что была подарена Рутену самими вертдомцами ради этого самого хождения взад-вперед, спросите вы. Она-то хоть сохранилась?

В конце концов, у нас же и оказалась. Король-рутенец Фрейри, который был известен Москве как девушка Юлиана, прихватил ее с собой во время одного из визитов на историческую родину. Мой папаша популярно растолковал ему, что творение старины Армана Шпинеля уже явило себя Рутену и больше являть не будет. Пусть теперь на Вертдом поработает.

Натурально, о роскошном подарочном издании Филиппова безумства, которым он обусловил существование нашего Верта, мы позаботились заранее. И наклепали с него великое множество электронных копий. Равно как и с других плодов нашего славного беллетристического гения.

Ах, вы не знаете, что у нас появились свои компьютеры? Да ладно, могли бы и догадаться. Где живой байк и высокоразумный шимп, там и высокоаналитичный комп, вестимо.

Ну, я решил больше не выставляться со своим первым лицом и четко вести разговор в третьем. Чтобы не прогибать под свою персону дальнейшее повествование. И чтобы мои ушки не слишком торчали из повести наружу. Уж кому меня не знать, как самому мне!

Итак, начнём, благословясь…


Разгар великолепного зелено-золотого лета. Вовсю цветут липы, наполняя округу мёдом и жужжанием пчёл. Двое сидят у широкого окна со стрельчатым сводом наверху — такие любят в Вестфольде, «серединной доле» Верта, в том ядре, что окружено плотной мякотью других земель, но особенно — в «Вольном Доме». Эта резиденция предков и потомков династии Хельмута в свое время была поставлена на века, будто крепость: фундамент и цоколь каменные, угрюмый нижний этаж поверх кирпича отделан мореным дубом, а светлый верх, где расположены жилые помещения, — весь из лиственницы. Там гостили дети рода и их матери, когда старой королеве Эстрелье хотелось увидеть своих птенцов. Грозная слава палаческого гнезда ушла, растворилась в водах безымянной реки, что протекает неподалеку, «старшие люди» ушли навсегда — не обязательно умерли в обычном смысле слова, в Вертдоме это понятие означает скорее невозможность легкого контакта.

Юноша и девушка, сходно одетые в мягкую рясу наподобие монашеской — светло-серого цвета, из лучшей мериносовой пряжи, с кручёным поясом. Бельгард и Бельгарда, после молодого короля Фрейри — старшие в наследовании короны. Не то что бы они принимали обет или хотели его принять — мама Зигрид четко сказала, что двоих затворников, ее самой и ее супруга Кьярта, в семье достаточно. Ну конечно, эта бывшая королевская пара, Кьяртан и Зигрид, до того поусердствовала в изготовлении царственных отпрысков, что у самих отпрысков начисто отсутствовал стимул. А у второй по старшинству пары детей еще и склонность натур такая: не выделяться ничем, помимо скромности, и не лишать себя никаких удобств во имя роскоши. Ибо ряса с её вольным покроем — самая лучшая одежда на свете.

Итак, оба склонились над огромной книгой, согнутой вперегиб и водруженной на стол.

— «Мои возлюбленные ба-нэсхин, созданные по особливому моему произволу, дабы закрыть пустое место в повествовании, внезапно стали камнем, ставшим в край угла…» — читает сестра.

— Что это покойный Филипп так странно у тебя заговорил? — спрашивает брат. — Он что, тренировался во владении старым рутенским?

— Список духовного завещания безусловно отредактирован, как все дорогие рукописи. Переводил на пергамен безымянный любитель словесного витийства, — отвечает Бельгарда. — Погоди, дальше стиль снова сбивается на оригинальный — видно, он писать устал.

— «Переменчивая Морская Кровь. Кровь Хельмута, в которой не было отвращения к отнятию жизни, взятому само по себе. Кровь Эстрельи и Моргэйна, не подозревающая о сакральном смысле родственных уз. Кровь Фрейра и Юлиана, что возвратила нас к древним смыслам любви. Кровь Армана и Элинара…»

— Про брата и мальчишек — явная приписка на полях.

— Нет, на полупустом листе после первой главы. Слушай!

«Преодолеть пороги беззакония. В Хельмутовом семени на глубинном, ядерном уровне преодолены основные запреты всех религий. Дело не в том, что эти запреты неправедны и несправедливы — но лишь в том, что и нарушение, и следование должны быть свободным выбором, а не заложенной извне холодной схемой. И в том, что никакой грех не должен ломать живую жизнь».

— Странно звучит. Будто современный язык взламывает старую чопорную стилистику. Нет-нет, это не сам старший Фил, скорее его младшенький тезка постарался. В качестве упражнения в эсперанто.

— «Быть может, ненасытная вертская жажда до всего рутенского и привела к истощению Большой Земли. Я спрашиваю себя — не повлияло ли на систему и не приблизило ли конечную точку отсчета то, что мы расхищали и припрятывали некие духовные ценности? Хотя бы и те, о которых не подозревали сами рутенцы?

Да, возможно, мы и нарушили равновесие обоих миров навязчивостью своего существования. Но это было необходимо, чтобы в конечном счете попытаться воплотить — не прежнюю жизнь, но былую память. Ибо единый и властный алгоритм бытия человека, равно как и его созданий, что воспроизводится им в изделиях ремесла, творениях искусства — тех, что поглощают кровь или душу, молоко и семя — сей алгоритм вечен и неистребим. И несёт его лишь плоть рутенских потомков ба-нэсхин, кровь вестфольдских королей. Все прочие рутенцы оказались недолговечны и пали, как лист осенний. Лишь ба-нэсхин были в состоянии преодолеть полуторавековой порог, пережив как последнее поколение чистых, беспримесных рутенцев, так и их печальных отпрысков».

— Вот видишь, явно наш человек пишет, а не сторонний. Фил-старший даже в своих последних дневниках не скатывался до того, чтобы объявить Вертдом своей второй отчизной — тем более первой.

— «Воистину сказано: прах еси и в прах обратишься… Произошла холодная кремация большого мира, и не знаешь теперь, плакать из-за этого или гневаться».

— Когда это написано? — спрашивает Бельгард. — С этим несовпадением здешнего и тамошнего времен легко совсем запутаться.

— Филипп переселился на Поля еще до рождения Арма с Эли.

— Я не про основной текст. Кто его дополнял, скажи мне?

— Уж только не его тезки. Малыши в принципе неспособны на философствование. Вот послушай далее:

«Древние знали, что для повторения и обновления бытия нужна календарная жертва. Чтобы по-прежнему вращалось колесо. Тот, Кто своей всевечной жертвой выпрямил круг и тем вывел человечество из бессмысленного существования, обрек мир на истощение, конец и Суд, а его „владыку“ — на необходимость в единый миг и с великим риском преодолевать то, что должно было растянуться на века и тысячелетия: центробежную силу Колеса, что его притягивала и заставляла повторять урок.

Было ли в этом благо для человека? И наказание для Вселенной? Кровь Авеля несла проклятие земле куда более страшное, чем кровь Каина. Первая отравлена, вторая, предваряющая, всего лишь случайна и неуместна. Авель убил по доброй воле — пусть и кажущихся бессмысленными ручных скотов…»

— Да уж, больно это современно по мысли.

— Угм. «А теперь запомните. Насильственно пролитая кровь оскверняет и налагает проклятие. Добровольная, жертвенная — освящает и искупает. Это благословение. Кровь за кровь — отмщение, расплата, но и щедрый дар».

— Я подозреваю, что именно с того рутенское человечество время от времени инстинктивно устраивает себе кровавую баню, чтобы чрезмерно не расплодиться. Моровая популяция, — усмехается Бельгард.

— «И вот вам мой завет, любимые мои дети. Ищите кровь и давайте кровь. Там, где завоеватели и миссионеры древности не находили понятия о первородном грехе, там, где природа и человек заключили если не мир, то перемирие, — именно там вы отыщете свою вертдомскую и одновременно морскую кровь. Я полагаю, что на границе двух сред по-прежнему процветает морская раса — амфибийная, амбивалентная, живущая на суше, как в море: не строя дворцов, не нуждаясь в вещах, не сбиваясь в бессмысленную толпу».

— Вот это да. Сестренка, это ж никак и в самом деле Основатель Филипп.

Бельгарда выпрямляется и смотрит ему в глаза:

— Отец рассказывал, что прадедушка…прапра… Хельмут не один раз с ним говорил. И воплощался однажды. Значит, и писать мог.

Двое — юноша и девушка — поворачиваются друг к другу, оставив книгу в покое. И внезапно, как по наитию, оборачиваются к высокому окну.

И видят иное.

Окон в светлице три: одно, большое, в центре, два других, чуть поуже, по бокам.

Из среднего падает на по-прежнему раскинутые страницы фолианта серебристо-серый, по-зимнему холодный свет. Ветви нагих деревьев — чеканка по вороненой стали. Посреди них возвышаются руины — целый лес полуразрушенных готических соборов, чьи руки в мольбе вздымаются к небесам, чьи очи — розы из множества разноцветных стёкол — взирают на тусклый солнечный диск и на плечах которых лежит некая то ли пыль, то ли пепел. Но что самое странное и страшное — весь этот пейзаж находится почти на одном уровне с подоконником.

А из других окон по-прежнему глядит улыбчивое вертдомское лето.

— Это… — сбивчиво проговаривает Бернард, — это Рутен переплыл реку.

— Да. А на ее берегу сейчас наши племянники, — утвердительно кивает Бельгарда. Отчего-то она куда более спокойна, чем брат. — Арман и Элинар.


…Мальчики любят ловить рыбу с моста рядом с Вольным Домом, где они сейчас гостят в окружении дальней и ближней родни. Пускай они до сих пор не поймали ни одной, даже самой завалящей, пусть вода темна и неподвижна настолько, что облака и ветер в ней не отражаются, — тем лучше: ничто не нарушает здешнего покоя.

Сегодня радужная пелена уже не стоит поперек моста, не затягивает дальние окрестности за ним, как иногда бывало раньше и нередко — при них.

Что там, вдали? Родичи говорили разное: то деревушка или городок наподобие того, что окружает Вольный Дом, то горы по имени Гималаи. Ребята любят обсуждать между собой всякие возможности, но не здесь: спугнуть боятся. Крупную, заповедную рыбу или тишину.

Только здесь на мосту, они соблюдают приличия. Только здесь они становятся по-настоящему похожи.

Как ни удивительно, мальчики от двух перемешанных пар разноземельных близнецов выросли совершеннейшими антиподами. Веселый почти до буйства Арман, черноволосый и синеглазый, кажется типичным кельтом. Элинар с его ровным, внешне покладистым, но «упёртым» характером, светловолосый и зеленоглазый, сразу заставляет вспомнить про свою духовную мать, сиду, хотя удался скорее в деда, Брана. Золото и чернь, сапфир и изумруд в одной оправе — комнаты ли, пейзажа — потому что оба практически не разлучаются и даже не помышляют об этом. Точно два орешка под одной скорлупкой.

Однажды мальчики видят там, за рекой, нечто удивительное — будто облетел пух со всех тополей сразу. Хотя они твердо знают: уж чего-чего, а никаких тополей там не водится. Не сговариваясь, оба швыряют свои удочки на мост и переходят через него — как есть босые, в одних штанах, подвернутых до колен, и рубашонках.

И вот они стоят, полуодетые, на фоне обильного и какого-то странного снега. Причудливо изогнутые ветви, на их фоне развалины величественных зданий, что столпились вокруг, будто цитаты из старинных гравюр. Сады камня, останки былой славы.

У занесенной снегом тропы оба замечают небольшой крест над домиком под двускатной крышей. Капличка. Вместо иконы — сидячая статуэтка ребенка с локоном, что спускается вниз с головки, и с пальцем во рту.

— Это кто, младенец Христос? — отчего-то шепотом спрашивает Арман.

— Похоже, что нет, — так же тихо отвечает Элинар. — Я слыхал о нем — это Гарпократ, «Гор-па-херд», юный бог зимнего солнца. Древние греки решили, что это бог молчания.

— А теперь зима?

— Не знаю — снег какой-то удивительный. Теплый.

— Но этот божественный мальчишка будет молчать? — спрашивает Арман.

— Ты о чем?

— Он говорит со мной. Если мы сделаем то, что он от нас хочет… что мы сами хотим, он клянется, что земля снова вернется на круги своя. Родится заново, как он сам, — и только в этот день Всепобеждающего Солнца.

— Ты угадал… ты считаешь, что угадал его верно? Мы же двоюродные, от этого могут случиться плохие дети…

— Что ты такое говоришь, чудик!

Они тихонько навзрыд смеются — ибо оба, и Арм, и Эли, страх как боятся того, что им предписано, — боятся, хоть им уже по тринадцать лет и по вертдомским понятиям они уже взрослые. Хотя не такая уж в них близкая кровь: один скорее сид, другой почти человек. Под невидимую музыку бытия они снимают с себя всё, помимо плоти, и танцуют — занимаются любовью, каждый из них открывает для себя другого. Сапфиры и изумруды, бледное золото, черный агат… Любое сравнение с драгоценностями бледнеет. Смуглые, стройные, еще неразвитые тела, темные соски, узкие бедра и ляжки, тонкие руки для того, чтобы сдавить в объятиях, напряженная нежность… Руки отверзают, губы кладут печать. Разъятие и внедрение, сплетение судеб и свершение рока… Один закусывает губу от боли, другой — от напряжения. Оба — от счастья. Блаженное страдание, горькое разрешение, сладостный итог всего. И белый пепел, серебристый снег падает на изнеможенные тела, вместе с ними, любовно окутывает их, точно лепестки сакуры.

Бесшумно низвергаются водопады храмов.

Оба возлюбленных просыпаются на влажном зелёном лугу под ветвями, простертыми над ними пышным шатром их живого хризолита. Нет ничего в мире, кроме теплой почвы, деревьев с набухшими почками и грандиозного двубашенного собора из розовато-желтого камня, что рвется к сияющему лазурью небу всей своей окрылённой мощью.

— Гарпократ получил силу — и снова начинает время, и каждый виток его круговорота, каждый возврат к себе, каждое обновление должны быть оплачены. Мы дали земле семя, и пепел оборотился листом, прах стал матерью жизни. Но, говорит он, это лишь начало, — горячо шепчет Арман.

— Ты точно знаешь, что мы поступили как должно? — спрашивает Элинар.

— Разве в тебе самом не записано это лучшим из языков — языком тела? — отвечают ему. Кто — его друг, его внутренний голос, само их обоюдное молчание?


Двое мужчин, две матери юнцов, двое их погодков благоговейно наблюдают за ними в окно Вольного Дома. Собственно, прямо смотреть на таинство им «не достоит», да и не нужно. Лишь бы не грозила опасность птенцам Хельмутова гнезда.

— Совершено, — говорит Фрейри-Юлиана, молодой король Верта и мать Армана.

— Они, чего доброго, думают, что это им сон приснился, — хмыкает Фрейр, раскоронованный король, отец Элинара.

— Пускай думают: наяву они не были бы так смелы, — отвечает ему Юлиан, отец Армана и Фрейров возлюбленный.

— Почему это? Они же из рода сидов, как и мы с Юлианой, — Фрейя пожимает плечами.

— Ты с Фрейри, — поправляет ее брат. — И в них есть кровь Моргэйна, который не боялся любви с тем асасином из замка Ас-Сагр, как то бишь его… Однако это совсем еще дети — пускай думают, как им легче.

— Сны сидов равны бытию, — кивает король Фрейр соломенно-рыжей головой: апельсин или солнце. — Слияние сидов равно разрушению, восстание их плоти — сотворению нового. Такое нашим отрокам пока не вынести.

— Так это мальчики приблизили Рутен сюда, к нам? — спрашивает Бельгарда.

— Наверное, сначала мы сами — читая книгу. И лишь потом они, — отвечает ей брат-близнец.

— Но зачем?

— Чтобы мы прошли след в след и продолжили их действо.

На этой судьбоносной и культовой фразе дверь в светлицу распахивается настежь и влетает papan terrible, жуткий псевдопапаша семейства — Бьярни. Сходство его с побратимом, королем-отшельником Кьяртаном, год от года становящееся всё большим, сейчас поистине ужасает — ибо выражается он отнюдь не на царский манер.

— Нет, шефы мои дорогие, от этого и впрямь крыша станет набекрень!

— Что-то ты поздновато фишку раскусил, — отвечают ему, наивно полагая, что речь идет о последнем явлении Рутена здесь присутствующим.

— Так это ж только два часа назад, — отвечает Бьярни. — Кобыла моя Налта, ну, знаете, я ее еще Хортом покрыл, оба от Черныша в энном колене. Родила.

— С чем и поздравляю, — кланяется Юлиан. — Кобылка или жеребчик?

— Он. С шишечкой, как у предка. Единорожек.

…Немая картина.

Загрузка...