Глава 2. Строительство Храма с дорогой в Ад

Весь оставшийся вечер и следующий день Борзеевич и Дьявол украшали избы. Дело это было ответственное. Разложенные на столе чертежи старого Храма оказались из времен таких далеких, что Манька сомневаться перестала, что по таким чертежам избы не смогут стать Храмом.

Дьявол начертал на стенах входы и выходы, какие должны быть в избах, подкорректировав старые записи, потом обошел вокруг изб, втыкая колышки. Храм решили разместить на краю луга, где он никому не мешал. Избы, как только поняли, что им придется стать Храмом, раздулись от важности, встали друг против друга дверями, а посередине образовался крытый навес, который должен был послужить храмовым двором.

Во дворе посередине поставили Алтарь, украсив позади символическими воротами в Небесное Царство. Алтарь сделали из неугасимого дерева, украсили ветками, которые тут же проросли. К Алтарю вела широкая дорожка, посыпанная цветным гравием, который притащили водяные. Камушек к камушку, по цвету и размеру, выложенные узором. Кто-то прикатил с гор нетесаные камни, из которых соорудили жертвенник, расположив его перед Алтарем.

Серебро с изб еще не сошло полностью, они не спешили сбрасывать с себя дорогое одеяние, так что Храм получался не абы какой, а очень даже нарядный, сияющий в свете солнца. По большому счету, рассудил Борзеевич, в храмы люди серебро и прочие драгоценности несли, а к избам оно пришло само: чем не святое воздаяние?

Земля тоже не поскупилась, по велению Дьявола вокруг изб выросли земляные валы и укрепления. Старшая изба стала правым крылом Храма, а изба-баня левым.

Одно плохо, изба-баня, когда стала Храмом, баней быть уже ни в какую не захотела – решила, Храмом быть престижнее, а старшая наотрез отказалась готовить еду, так что кашеварить пришлось самим, а мыться на реке, грея воду на костре.

Второй день приготовлений пролетел незаметно, Борзеевич, как Главный Храмовник, чем-то занимался внутри, но к концу дня Храм был готов.

Манька бродила вокруг да около и не находила себе места, пока Дьявол не прикрикнул на нее, заставив принять участие в устроении Храма. Все помещения имели какое-то значение, и ее посылали то в одну комнату, то в другую, заставляя запомнить расположение Храма, чтобы в Аду она смогла примерить устроение Храма на себя и на свою землю. Она долго путалась, пытаясь запомнить, пока Борзеевич на каждой двери не повесил табличку.

Левое крыло Храма символизировало землю вампира, правое – ее собственную. И даже чердак и подвал у земли, оказывается, имелся. Ей объяснили, что в Аду она должна стоять, как суслик-столбик, посередине двух земель – во дворике, и обозревать обе земли, каждая из которых была разделена на три части, а еще как-то заглянуть на чердак и в подвал, которые у земель тоже имелись, а поверженных демонов и древних вампиров сжигать на жертвеннике, чтобы благоухание их порадовало Создателя…

В Храме было пусто. Вход в Храм не предполагался для простых смертных, которые не имели в том особой надобности, поэтому отсутствие прихожан огорчало только Борзеевича.

Манька до самого последнего момента не верила, что ее будут убивать, до службы она одна толпилась у ворот Храма, заглядывая внутрь через щель.

Первую службу отслужили вечером.

Ради такого случая ее заставили помолиться земле и Храму и пустить стрелу, как научил ее Дьявол, подстрелив голубя, который повадился гадить на чердаках изб. Избы давно пытались его изловить: после ущемления Бабой Ягой, они болезненно дорожили своей чистотой. Метла только гоняла фекалии из угла в угол, пока Манька не брала в руки совок и веник. Так что голубь был поражен не зря.

Его рассекли на две части и возложили на жертвенник из камней. Дьявол растворился в небе, ухнул оттуда молнией, запалив его. Между одной и другой частью пробежал жидкий огонь, и голубок, восстав из пепла, улетел восвояси, получив хороший урок.

Борзеевич помолился на оба крыла Храма.

С обеими избами пришлось повозиться, прежде чем обе они изволили успокоиться, отвечая умными флюидами некой мыслительной материи, которые не воспринимались никак, разве что Манька вдруг ясно припомнила некий эпизод своей жизни. Припомнила так, как не могла припомнить ни до, ни после, как будто избы пропустили через себя частичку ее матричной памяти, которая после встречи с вампирами отсутствовала напрочь, очистив ее и вернув ей.

Знак был хороший – Храм действовал по всем правилам, написанным в той книге, которую Борзеевич взял за основу храмовых церемониалов.

Все остались довольны, даже Манька слегка успокоилась. После воскресения голубя, она поверила, что Дьявол способен воскресить кого угодно и где угодно. О таком чуде она читала, но увидеть своими глазами оказалось куда как впечатляюще. Конечно, быть рассеченной надвое ей хотелось бы меньше всего, но ее смерть была делом решенным. Даже водяные посчитали это благим делом.

И тут Дьявол заявил, что воскрешать себя она будет сама…

Оказывается, воскрешал он не покойника, а человека, у которого напрочь отсутствовали жизненные силы, который был на грани умерщвления – самое запущенное в мерзости и гниении перед лицом его существо, которому трех жизней не хватит, чтобы воскреснуть. Проклятый человек в Храме истаивал от кровопролития, поэтому мог напугать остальных адептов и учеников, да просто желающих обрезать крайнюю плоть сердца, поэтому его помощь в воскресении была корыстной, исключительно для поддержания веры прочих воскресающих в себя, когда они не видели конца и края мучителям. Не как чудо, а как естественный процесс упорного и неусыпного бдения собственных внутренностей, для познания всяческих ухищрений нечисти. А раз она одна, да еще воскресать собралась через вознесение на небо, можно сказать, ускоренным курсом, никакой пользы от помощи для себя не увидел.

Храм – как доказательство Дьявольского Бытия, должен был призвать народы к ответственности, которые не соблазнялись бы вампирами, а берегли свою душу, собирая сокровища на земле. В таком Храме, где под руководством жрецов и волхвов по нескольку лет люди поднимали себя, обучаясь протыкать Твердь, Дьявол объявлял себя Господом Нетленным Живым и Сущим, а вампирам уготовлялась незавидная участь, когда их настраивали к человеческим летам. Доживали они свой век не солоно хлебавши, иногда улетая в Царствие Небесное задолго до души.

Волосы у нее встали дыбом.

Сам Дьявол отрекался от своего слова и пускал смерть ее на самотек…

Груз пережитого навалился на нее снова, открывая перед нею нерадостную перспективу отправиться на тот свет безо всякой надежды на возвращение. Остальную речь его она слушала с одной мыслью: пора бежать, а куда? Всюду ее ждали оборотни, вампиры и прочая нечисть, и ступи она за пределы земли, которая обращала их в зверя, конец был бы таким же.

Честность Дьявола поражала воображение…

Откуда у нее взялась мысль, что она снимет с себя проклятие? Дьявол не допускал никакого отступничества от Закона – выстреливал тут же. Вот как сейчас. Ведь не зря люди пришли к тому, что жить надо своим умом и в злобе своей, и с таким остервенением и радостью разрушали храмы, жгли и растаскивали на камни, убивая их обитателей, что храмами он уже не пытался вернуть себе былую славу. Побратимы Дьявола, Спасатели и Спасители устроили свои храмы, в которых собирали сокровища… как положено, на земле.

Правда, пользовались ими уже другие, по закону: «Кто не ищет дать душе своей, истинно станет как пыль дорожная, будет собирать, но останется нищим».

Но никто об этом не жалел, все понимали: лопухнись перед Дьяволом – и полчища бедствий обрушишь на свою голову. Лучше прожить коротенькую жизнь вампиром, чем добывать такую же недоказанную, как Дьявол, вечную жизнь.

Манька упала духом…

Прыжок решено было совершить к вечеру следующего дня, после того, как все отоспятся, а она приведет в порядок мысли. Прыгать в землю Дьявола должно было с холоднющим умом и чтить только тот ум, который мог бы придать статус благонадежного союзника адовых порядков.

Но Манька понимала: хоть какие у нее будут мысли – бесовские твари отправляли ее на тот свет и при этом радовались, искренне полагая, что вершат какое-то доброе дело.

Как после всего этого она могла привести свои мысли в порядок?!

Наконец, после признаний Дьявола, и Борзеевич, и избы насторожились, внимая его словам с осторожностью.

Наверное, неспроста Дьявол волновался…

Борзеевич, при всех своих знаниях, память имел дырявую. Мало что оставили от него оборотни и вампиры, когда положили на обе лопатки. Память, обычно, возвращалась к нему, когда вдруг обнаруживал у себя нечто, связанное с его прошлым, припрятанное кем-то и где-то или зашифрованное в посланиях, когда сталкивался с этим лоб в лоб. Например, о героях, которые хаживали к Дьяволу, он помнил мало, смутно, как забытый сон, когда видел Маньку и Дьявола вместе, и тут же находил у себя в карманах неопровержимые доказательства, что такое бывало и раньше. А спустя какое-то время, начинал припоминать, как и при каких обстоятельствах были оставлены те самые доказательства.

Избы не столько помнили, сколько желали, чтобы так они и было. Они никак не могли поверить, что их в природе как бы не существует, что люди помнят о них только по сказкам, и они последние. Сказки Манька избам читала вслух. И возмущенно скрипели половицы, потому что даже по сказкам выходило, что люди о них не помнят, будто во все времена в них только Баба Яга жила. И уж совсем расстраивались, когда печка как бы одно, а изба другое…


– Слушай, а нельзя как-то иначе? – подкатила она к нему, когда они остались наедине. – Бог ты или не Бог?! Если смог человека слепить, наверное, есть другие пути…

– Нет, – отказался Дьявол ее выслушивать. – Иначе приведут тебя перед мои светлые очи и поставят мне в укор, что нечестивой грешнице предоставил сухой паек. И потребуют такого наказания, чтобы неповадно было моим добрым расположением поганить обще вселенское достояние миропорядка, сотрясая основы Бытия. В Аду я – самый что ни на есть Бог, только мне можно поклоны бить, а «иначе» получится, что это я тебе поклоны бью. Славословие не в чести у нас, не трать время, лучше иди, изучай как земля устроена, и где твои древние вампиры спят, а где демоны ближнего.

Манька потеряно бродила по земле, прощаясь со всем, что успела полюбить….

Оказывается, не наказать уклонившуюся от наказания грешницу, Дьявол не имел права, потому как рыба гниет с головы. И где она, там еще какой-нибудь умник найдется, да не где-нибудь – в Аду, в сердце Закона. А в гневе Дьявол был страшнее, чем все пытки и смертоносные изобретения человечества – так он сказал о себе, предупредив, что радоваться мучениям в Аду должно только Господу.

Манька промолчала: в чужой монастырь со своими уставами не ходят. Хотя какая ей разница, если умный Господь сам будет ее убивать…

В конце концов, Дьявол сам подошел к ней, чтобы помочь добрым советом и напутствием.

– В Аду я сам не свой, – виновато признался он. – У меня там все безымянные с пробитым номерком на количество угождения нечистотам земли. Ты уж, Мань, не привлекай к себе внимания, – попросил с тяжелым вдохом. – По вашему недомыслию земля твоя такие муки пережила, что Бездна может показаться самым безобидным местом. Не взбрыкни. Бедственное положение не повод стелиться разной погани под ноги. Главное, постарайся не пасть духом, когда выйдут на тебя полчища врагов. Единственное, чем могу помочь, подсказать: ищи того, кто спит и видит вернуться к своей любимой.

– Найти душу Помазанницы… – догадалась Манька, сверля Дьявола тяжелым взглядом. – А попинать ее разрешается?

– Ну, душа, это мягко сказано, – ответил Дьявол с сомнением, пропустив ее сарказм и неприязнь мимо ушей. – Там, Маня, все души я давно разобрал на части и жду не дождусь, когда второе сознание прилетит. Души, как таковой, нет давно, но мыслительные процессы прочитать по выкрикам можно. Например, мысли вампира о самом себе… Маня, поверь, там тебя ждут замечательные друзья, – обнадежил он то ли себя, то ли ее.

– Покойники что ли?

– Ну почему сразу покойники… Мертвому нельзя доверить свою жизнь. А черту можно. Не здесь, а там, где он гордость Ада и силен, как черт.

Манька невольно усмехнулась: как можно доверять этим поганцам, которые и били ее, и плевали в нее, и мололи такое, что умом могла повредится?


Старик Борзеевич, наконец, осознав, в какое отчаянное ввязался предприятие, так распереживался за Манькин предстоящий прыжок, что после обрядового посвящения изб в Храм, ходил до ночи дерганый, злобный, огрызался, и все у него валилось из рук. Он удалился в поле, долго сидел на пеньке, ссутулившись, а в конце насобирал огромный букет полевых цветов и туесок малины, и пока никто не видел, положил их к Манькиному изголовью.

Спали возле костра. Вот и пригодились брошенные оборотнями спальные мешки и палатки – после них много добра осталось. И бинокли, и термосы, и походные котелки, и снасти рыбацкие, и настоящие лыжи, и теплые не продуваемые зимние костюмы, даже аппараты дальней связи и видеокамеры, которые мог только очень цивилизованный человек себе позволить… Борзеич постелил себе несколько надувных матрасов, укрылся цветными одеялами.

Цветам она обрадовалась – не без злорадства.

Значит, и у Борзеевича имелась душа.

Цветы были красивые, но поставить их оказалось не во что. Все вазы стались в Храме, куда войти ей разрешалось только днем. И она пожалела, что Борзеевич зря загубил ради нее такую красоту, но теперь она не сомневалась, что цветы будут долго стоять на ее могиле – есть кому положить.

Малину съела, запивая молоком. Может, в последний раз.

В отличие от Борзеевича, который сразу сладко засопел, она так и не смогла сомкнуть глаз. И ворочалась, и овец считала, и по берегу прошлась, подышав свежим воздухом, и поела – может, хоть так! – а сна все не было. Мысли были заняты одним: каково оно там в Аду? И сможет ли она вернуться? Уснула она засветло, когда солнце вот-вот собиралось взойти, и уже разлилась на горизонте красненькая полосочка, предвещая погоду и не худую, и не добрую…

Никто ее не будил, пока не проснулась сама. Гордые своим предназначением избы за ночь как будто подросли, стояли сурово, безразлично взирая на полноводную реку, которая безмятежно катила свои воды мимо, на зазеленевший после пожара новый лес, на прочих обитателей земли, снующих туда-сюда по своим делам, широко открывая двери лишь Борзеевичу, который исполнял в Храме службу.

Дьявол и Борзеевич уже готовили обед. Даже припасли кое-что к ужину. Не торопились, час – два ничего не решали. Прыгнуть с крыла Храма можно было и через неделю, лишь бы все получилось, и Манька с дуру чего не напутала. До прыжка оставалось недолго, его назначили на время, когда край солнца заденет горную вершину, и на противоположной стороне взойдет убывающая луна. На всякий случай. Прыгать можно было в любое другое время, но Борзеевичу, помнившему наизусть все передвижения планет и звезд, такое состояние светил показалось хорошим знаком.

Шли последние приготовления. Борзеевич весь день совал под нос схему-рисунок, в котором Манька уже разбиралась, заставляя снова и снова повторят расположение храмовых комнат, которые соответствовали земле, убеждая ее, что каждый демон имеет свое место, и по тому, где он спал, можно определить, чей он – ее или вампира. А были еще такие демоны, которые могли обретаться и там, и там, они и становились древними вампирами.

Дьявол заверил, что резать и жечь огнем ее не будут, что все, что от нее требуется, прыгнуть в обозначенное место с высоты нескольких метров.

Манька смерила избы взглядом и усомнилась: если избы не встанут в полный рост, скорее всего, смерть ее обойдет стороной. Она прыгала и с высоты поболее. Если, конечно, внизу не будут натыканы колья. Сам Дьявол учил ее падать, и тем самым не оставил никакой надежды на смертельный исход прыжка. После его заверений, возможно, устав от переживаний, она вдруг успокоилась, принимая запланированную смерть, как провал предприятия, и слегка ухмылялась, когда Дьявол выдавал ей новое наставление.

Во-первых, он сразу предупредил, что поспать в Аду ей вряд ли удастся. Сознанию, лишенному телесного плена, осознание Бытия было доступно круглосуточно, пока его не покинут последние капли Дьявольского дыхания, а вдыхал он свое дыхание с запасом, которого без подзарядки должно было хватить на сто двадцать лет.

Водяному и по просьбе в гостеприимстве было отказано.

В щель, которую избы все же оставляли, чтобы Манька и водяной понимали, что поведение их вызвано необходимостью благой цели, которая благом должна была дать, в первую очередь, ей, рассмотреть ничего не удалось, кроме стены, которая закрывала вид на внутренность Храма. Водяной поначалу обиделся, но, выслушав объяснения, крякнул и пожелал Маньке доброго пути, и совершенно успокоенный отправился гонять по реке стрекоз и рыб, и был совершенно счастлив: вода, наконец, прогрелась настолько, что можно было высаживать водяные лилии и кувшинки и принимать у рыб роды родов. Предстоящую ее скорую смерть он принял как все: с пониманием необходимости и торжественной значимости момента. И не забыл напомнить, что там, у Дьявола, свои порядки, и что более прекрасных мест он не видывал, пообещав, что на церемонию придет обязательно.

Последнему высказыванию водяного Манька очень удивилась.

Она уже не знала, что думать…

Как Ад мог быть прекрасным местом?

Водяной ушел, оставив ее на берегу одну.

Загрузка...