Глава 8

Прежде чем последовать за Филипом Вандердекеном по его изобилующему опасностями пути, надлежит кратко напомнить читателям обстоятельства, которые побудили голландцев стремиться на Восток, в те края, что ныне приносят им богатство, каковое они полагают неистощимым.

Начнем с самого начала. Карл Пятый, покорив бо́льшую часть Европы, отошел от мирских дел – по причинам, ведомым ему одному, – и разделил свою империю между братом Фердинандом и сыном Филиппом[10]. Первому достались Австрия и подвластные ей территории, второму же – Испания; но, чтобы этот раздел был более приемлемым для его сына, Карл вдобавок отдал ему Нижние Земли (Нидерланды), заодно с теми несколькими миллионами человек, что добывали на них пропитание. Устроив таким вот образом судьбы других смертных к собственному удовлетворению, Карл удалился в монастырь, причем сохранил за собою лишь малый доход, дюжину слуг и пони. Неизвестно, чем он занимался впоследствии, ездил ли верхом, – мы знаем только, что два года спустя он скончался.

Король Филипп (подобно многим до него и многим после) считал, что имеет полное право вести себя, как ему заблагорассудится, в своих владениях. Потому он отнял у голландцев большинство свобод, которыми те пользовались, а взамен даровал им инквизицию. Неблагодарные голландцы стали роптать, и Филипп, чтобы прекратить недовольство, повелел сжечь несколько человек. Тут уже голландцы, вообще предрасположенные к прохладной водной стихии, возмутились против вероисповедания, слишком жаркого на их вкус. Если коротко, ересь начала стремительно распространяться. Герцог Альба с многочисленной армией явился внушить голландцам, что инквизиция есть лучшее, на что они могут рассчитывать, и стоит вытерпеть полчаса на костре в этом мире, чтобы потом не казниться вечность в адском пламени.

Это незначительное расхождение во мнениях обернулось войной, которая длилась почти восемь лет, избавив сотни тысяч человек от необходимости умирать в своих постелях, и закончилась провозглашением независимости Семи Объединенных Провинций[11].

Такова предыстория, теперь же перенесемся на моря.

На протяжении столетия после того, как Васко да Гама сумел обойти мыс Доброй Надежды, морское господство португальцев никем не оспаривалось. Но в конце концов вмешались англичане, чей предприимчивый дух требовал простора. Португальцы настаивали на том, что путь мимо Капского полуострова принадлежит исключительно им, и были готовы защищать свое право силой.

Долгое время ни одна частная компания не отваживалась бросать им вызов, а обороты торговли были не столь велики, чтобы побудить какое-либо правительство развязать войну за этот водный путь. Потому английские искатели приключений стали разыскивать так называемый Северо-Западный проход в Индию, чтобы не связываться с португальцами, и в тщетных поисках этого мифического прохода минула добрая часть пятнадцатого столетия. В итоге напрасные поиски решено было прекратить, и англичане вознамерились поставить португальцев на место.

После одной или двух неудачных попыток командование новым флотом вручили Дрейку. Этот отважный и опытный мореплаватель достиг такого успеха, какого не ожидали даже записные жизнелюбы. Он возвратился в Англию в сентябре 1580 года, причем его плавание длилось почти три года, и привез несусветные богатства, а также сумел договориться на весьма выгодных условиях с правителем Молуккских островов.

Его примеру последовали Кавендиш[12] и другие моряки. Британская Ост-Индская компания, которой тем временем королевским указом были дарованы особые привилегии, принялась с переменным успехом развивать торговлю, чем и занималась пять десятков лет.

Будучи подданными испанской короны, голландцы имели обыкновение приобретать восточные товары в Лиссабоне и далее распространять их по всей Европе, но после ссоры с Филиппом они лишились оптового доступа к индийским товарам. В результате, продолжая требовать независимости и сражаться за нее, они одновременно стали снаряжать собственные экспедиции в Индию. Тут им повезло: в 1602 году по распоряжению парламента негоцианты объединились в Голландскую Ост-Индскую компанию, основанную на тех же правилах и стремившуюся к тем же целям, что и Британская.

В годы, о которых идет речь, англичане и голландцы вели морскую торговлю с Индией уже больше пятидесяти лет, а португальцы почти полностью лишились былого могущества вследствие тех союзов и соглашений, какие их соперники заключали с правителями Востока, изрядно настрадавшимися от португальской алчности и жестокости.

Какова бы ни была сумма обязательств, принятых голландцами по отношению к англичанам, пришедшим им на помощь в борьбе за независимость, было бы ошибочно утверждать, что эти обязательства простирались за мыс Доброй Надежды. Нет, за этим мысом англичане, голландцы и португальцы захватывали и топили корабли друг друга, и там не было иного закона, кроме права грубой силы. Порой звучали призывы вмешаться, обращенные к правительствам, но все обычно сводилось к «бумажной войне», к обмену гневными посланиями, поскольку со стороны было очевидно, что здесь все, как говорится, хороши.

В 1650 году[13] Кромвель узурпировал английский престол, а на следующий год голландцы потребовали от него признать ответственность за гибель на плахе венценосного предшественника и за коварство, явленное англичанами на Амбоне тридцатью годами ранее[14]. В ответ Кромвель объявил войну Нидерландам.

Доказывая серьезность своих намерений, он захватил более двухсот голландских кораблей, и тогда голландцы (весьма неохотно) тоже втянулись в войну. Блейк и Тромп столкнулись в море[15], далее последовала череда морских стычек. В популярной «Истории Англии» победа почти безоговорочно приписывается англичанам, но голландцы считают, что это они взяли верх.

Так или иначе, в упорных сражениях немалые потери несли обе стороны. Впрочем, в 1654 году был подписан мирный договор. Голландцы пообещали «снимать шляпу», то есть приспускать флаг при встрече с английским кораблем в открытом море. Это была простая вежливость, против которой не возражали, поскольку она ничего не стоила.

Что ж, таково было положение дел в ту пору, когда Филип Вандердекен готовился взойти на борт, и теперь возможно вернуться к прерванной истории.

Едва переступив порог родного дома, Филип поспешил прочь, словно торопился убежать от болезненных воспоминаний. Через два дня он добрался до Амстердама, где первым делом заказал маленькую, но крепкую стальную цепочку вместо той черной ленты, на которой прежде висела священная реликвия. Потом он взошел на борт «Тер Шиллинга». На всякий случай он прихватил те деньги, которые обещал заплатить капитану, ведь его собирались взять учеником, а не членом команды. Вдобавок он справедливо предположил, что ему понадобится некая сумма на собственные расходы.

Был уже поздний вечер, когда он поднялся на борт корабля, стоявшего на якоре в окружении других судов индийской флотилии. Капитан, по фамилии Клоотс, тепло приветствовал юношу, показал его койку, а затем нырнул в трюм, чтобы разобраться с грузом. Филип остался на палубе и принялся размышлять.

«Значит, – думал Филип, облокачиваясь на поручень, – значит, вот на этом корабле я предприму первую попытку отыскать отца. Первую – и, возможно, последнюю. Люди, с которыми мне предстоит делить тяготы пути, и не подозревают о том, чего я взыскую. Насколько вообще мы с ними расходимся во взглядах? Ищу ли я добычи? Нет! Желаю ли утолить любопытство праздного духа? Нет! Я ищу возможности пообщаться с мертвецом. Получится ли у меня добиться этого, не подвергая опасности ни себя, ни тех, кто плывет со мною? Не знаю, не знаю, ведь смерть не разбирает, кто свой, а кто чужой… Догадывайся они о моих намерениях, позволили бы мне взойти на палубу? Моряки славятся своей суеверностью, так что, узнай эти люди о моих устремлениях, они бы наверняка постарались избавиться от меня, и не только из предрассудков, но и чтобы не отправляться в столь жуткое плавание. Право слово, жутче не придумаешь! И что мне делать? Лишь Небеса, при малом моем участии, смогут прояснить эту загадку».

Далее мысли Филипа обратились к Амине. Он сложил руки на груди, мечтательно возвел глаза к небосводу. Со стороны казалось, будто юноша наблюдает за летящими по небу облаками.

– Может, вам лучше спуститься вниз? – справился кто-то негромко, вырывая Филипа из мечтаний.

Это оказался первый помощник капитана Хиллебрант, невысокий крепыш лет тридцати. Льняные волосы ниспадали ему на плечи длинными прядями, светлая кожа лица подчеркивала голубизну глаз. Обликом он мало походил на моряка, но никто лучше его на борту не знал и не исполнял своих обязанностей.

– Спасибо, – ответил Филип. – Я и вправду немного забылся, мысли мои унеслись далеко отсюда. Спокойной ночи и еще раз спасибо.

Барк «Тер Шиллинг», подобно большинству судов той поры, сильно отличался обводами и оснасткой от кораблей наших дней. Он нес полное парусное вооружение[16] и имел водоизмещение около четырех сотен тонн. Днище его было почти плоским, а борта скашивались кверху над водой, так что ширина верхней палубы составляла менее половины ширины трюма.

Все корабли Ост-Индской компании были вооружены, и на верхней палубе барка, освобожденной от груза, располагалось по шесть пушек, стрелявших девятифунтовыми ядрами; узкие орудийные порты имели круглые очертания. Палуба в обе стороны приподнималась и резко уходила вверх на носу и на корме. На баке имелся настил, отделенный кнехтами; он назывался коротким баком, или полубаком. Квартердек венчался надстройкой, выступавшей высоко над водой. Бушприт выдавался далеко вперед и больше напоминал четвертую мачту, тем паче что на нем натягивали квадратный шпринтовый парус и шпринтов-марсель. На квартердеке и выше крепились скобами малые пушки; судя по виду, ими давно не пользовались, но эти орудия, носившие названия кохорнов и паттераро[17], вращались на подставках и наводились железной ручкой в казенной части. Парус на бизань-мачте (ему соответствует спенкер наших дней) управлялся косой латинской реей.

Едва ли нужно добавлять (после такого описания), что тяготы долгого пути усугублялись строением подобных кораблей, которые – пускай при стольких парусах и таком количестве дерева над водой они могли двигаться довольно быстро при попутном ветре – совсем не ловили ветер и замирали в неподвижности, стоило ему задуть не прямо с кормы.

Команда «Тер Шиллинга» состояла из капитана, двух помощников, двух лоцманов и сорока пяти матросов. Суперкарго на борт еще не поднялся. Каюта под кормовой надстройкой предназначалась для него, капитан и помощники обитали в каюте на главной палубе.

Проснувшись на следующее утро, Филип обнаружил, что верхние паруса уже поставлены, а якорь наполовину выбран. Некоторые другие корабли флотилии выстраивались в походный порядок. Погода стояла чудесная, море было спокойным, суета на борту и новизна происходящего ободряли и воодушевляли.

Капитан, минхеер Клоотс, расположился на юте и то и дело рассматривал город в подзорную трубу. Как заведено, во рту у него была трубка, и выдыхаемый им дым время от времени застилал линзы подзорной трубы.

Филип поднялся по трапу и приветствовал капитана.

Минхеер Клоотс был мужчиной дородным, и одежда, которую он носил, немало подчеркивала его тучность. Голову он покрывал лисьей шапкой, из-под которой торчал край красного ночного колпака. Алый плисовый сюртук сверкал большими металлическими пуговицами; под сюртуком была рубаха грубого синего полотна, под нею – зеленая, на размер меньше, причем пола первой выбивалась сзади из-под сюртука. Дополняли облик черные плисовые штаны, светло-синие чулки камзольной ткани, башмаки с серебряными пряжками. Объемистый живот был обтянут широким поясом, холщовый фартук спускался широкими складками почти до колен. На поясе висел нож с широким лезвием в ножнах из акульей кожи.

Рост капитана не уступал его тучности, черты круглого лица казались мелкими в сравнении с плотным телосложением. Ветер ерошил его тронутые сединой волосы, а капитанский нос, почти без горбинки, алел на кончике – явно вследствие частого употребления горячительного. Клоотс редко выпускал изо рта трубку, разве что когда отдавал приказы или когда требовалось набить ее заново табаком.

– Доброе утро, сынок, – поздоровался капитан, на миг извлекая трубку. – Нас задерживает суперкарго, который не слишком-то спешит взойти на борт. Шлюпка до сих пор ждет его у причала, так что с якоря мы снимемся последними. Жаль, что компания заставляет нас брать этаких пассажиров. Как по мне, они только вредят делу, но на суше думают иначе.

– А чем занимается суперкарго? – спросил Филип.

– Он должен присматривать за грузом и за его доставкой. Сводись все к этому, было бы не так скверно, но ведь они вмешиваются во все дела, так и норовят устроиться получше, королей из себя корчат, зная, что мы не осмелимся возражать. Еще бы, одного их слова достаточно, чтобы корабль вычеркнули из списков компании. А от нас требуют, чтобы мы принимали их со всем почетом. Мы даже салютуем залпом пяти пушек, когда суперкарго поднимается на борт.

– Вы что-нибудь знаете о человеке, которого мы ждем?

– Лично не знаком. Но капитан, с которым он ходил раньше, рассказывал, что этот малый страшится моря, зато много воображает о себе.

– Поскорее бы он появился, – вздохнул Филип. – Прямо не терпится тронуться в путь.

– Да у тебя натура бродяги, а, сынок? Я слыхал, ты бросил неплохой домишко и красавицу-жену ради морской добычи.

– Очень хочется повидать мир, – ответил Филип, – а еще я должен научиться управлять кораблем, прежде чем заведу свой собственный и попытаюсь сколотить состояние. – «Увы, сколько далеко это все от моих истинных побуждений», – подумалось ему.

– Да, море дарит состояния, но море их и отбирает, сынок, – проговорил капитан. – Если бы я мог обменять этот добрый корабль на добрый дом и достаточно гульденов, чтобы его обогревать, ты бы меня на мостике только и видел. Я дважды огибал Мыс, и этого довольно для любого моряка. В третий раз может повезти меньше.

– Это так опасно? – уточнил Филип.

– Все опасно: приливы и отливы, течения, скалы и отмели, сильный ветер и бурное море… Даже когда встаешь на якорь в бухте, с этой стороны Мыса, страх не отпускает, потому что тебя может сорвать с якоря и унести в море – или выкинуть на берег, к дикарям, не успеешь и оглянуться. Зато, когда обогнул Мыс, вода плещется на солнце, будто в луже, и можно недели напролет идти под безоблачным небом при попутном ветре, когда не нужно трубку вынимать изо рта, чтобы отдать приказ.

– В какие порты мы зайдем, минхеер?

– Об этом я мало что ведаю. Думаю, первым местом встречи будет Гамброн[18], в Персидском заливе. Дальше флотилия разделится: одни пойдут прямиком в Бантам[19], на острове Ява, другие станут торговать с местными в проливах[20], покупать камфару, смолу, стиракс[21] и воск. Еще обычно выменивают золото и слоновьи бивни. К слову, если нас отправят далее, минхеер Вандердекен, смотри в оба за туземцами: они свирепы и коварны, а их кривые ножи – крисы, как они говорят, – остры и смазаны смертельным ядом. Мне доводилось сражаться в проливах и с португальцами, и с англичанами.

– Но мы вроде не воюем?

– Верно, сынок, но за Мысом не принято верить никаким бумагам, и англичане наседают нам на пятки, куда бы мы ни направлялись. Им нужно преподать урок. Сдается мне, наша флотилия недаром такая большая: все ждут неприятностей.

– Как по-вашему, сколько продлится плавание?

– Это уж как повезет. Я бы считал пару лет. Хотя, если не станут мешкать всякие факторы[22] – а они наверняка станут, – может, и меньше выйдет.

«Два года, – мысленно повторил Филип, – два года без Амины». Он тяжело вздохнул: этот срок мнился ему вечностью.

– Не грусти, сынок, два года – это ерунда, – подбодрил минхеер Клоотс, заметив, что Филип нахмурился. – Как-то я провел в странствиях пять лет и вернулся ни с чем, даже корабль потерял. Меня отправили в Читтагонг, на восточной стороне огромного Бенгальского залива, и три месяца я проторчал в устье тамошней реки. Местные правители удерживали меня силой: и торговать не хотели, и отпускать не отпускали. Порох весь вышел, так что сопротивляться я не мог. Жуки-древоточцы прогрызли днище корабля, и он затонул прямо на якоре. Местные знали, что так все и будет, что они получат мой груз задаром. Хорошо, появился другой корабль, который доставил нас домой. Если бы не это коварство местных, мне не пришлось бы снова выходить в море. Нынче, кстати, особо не разживешься, компания запрещает частную торговлю. А, вон он, наконец-то! На лодке подняли сигнальный флажок. Ага, гребут! Минхеер Хиллебрант, пушкарей к орудиям! Пусть готовятся встретить суперкарго.

– Мне вы что поручите делать? – спросил Филип. – Где я могу быть полезен?

– Сейчас от тебя толку мало, сынок, разве что при сильном ветре, когда каждая пара рук на счету. Смотри пока и набирайся опыта, заодно будешь вести отчет для компании и помогать мне при случае, когда минует тошнота, которая донимает всех, кто выходит в море в первый раз. Советую покрепче обвязаться веревкой, чтоб живот сдавило, и почаще прикладываться к моей заветной бутылочке, которая всегда в твоем распоряжении. Ладно, пора принимать фактора нашей назойливой компании. Минхеер Хиллебрант, залп!

Пушки выстрелили, и, когда дым рассеялся, лодка, над которой стелился на ветру длинный вымпел, пристала к борту барка. Филип ждал появления суперкарго, но тот оставался в лодке до тех пор, пока на палубу не подняли несколько ящиков с вензелями и гербом компании. Лишь после этого показался сам чиновник.

Невысокий ростом, худой и бледный лицом, он носил треугольную шляпу, подвязанную широкой золоченой лентой. Из-под треуголки торчал напудренный парик, букли которого падали чиновнику на плечи. Алый бархатный камзол отличался широкими полами; жилет белого шелка, расшитый разноцветными лепестками, достигал середины бедер, штаны были из черного атласа, а чулки – из белого шелка. Если добавить к этому золотые пряжки на коленях и на башмаках, кружевные манжеты и трость с серебряным навершием в руке, читатель получит полное представление о наряде минхеера Якоба Янса фон Штрума, суперкарго достопочтенной Ост-Индской компании, прибывшего на борт «Тер Шиллинга».

Если бы читатель находился там и окинул взором капитана, помощников и матросов, стоявших на почтительном удалении с шапками в руках, ему бы наверняка вспомнилась картина «Обезьяна, повидавшая мир»[23], где главного героя окружает стая его сородичей. Впрочем, все моряки оставались совершенно серьезными, никто не позволил себе улыбнуться, никто не потешался над париком: в те времена о людях судили по нарядам, и пускай минхеера фон Штрума нельзя было принять за моряка, в нем сразу угадывался представитель компании и человек, облеченный властью. Потому его принимали со всем подобающим уважением.

Фон Штрум, похоже, не собирался задерживаться на палубе. Он велел препроводить его в каюту и последовал за капитаном на корму, осторожно обходя мотки каната, преграждавшие путь. Дверь открылась, суперкарго скрылся внутри, корабль пришел в движение. Матросы выбрали якорь, уложили на палубу, и тут колокольчик у каюты, отведенной суперкарго, яростно затрезвонил.

– Что там еще? – проворчал стоявший на носу капитан Клоотс, вынимая трубку изо рта. – Минхеер Вандердекен, будьте добры, справьтесь.

Филип направился на корму под непрерывный звон колокольчика, распахнул дверь каюты и увидел, что суперкарго сидит на столе и дергает за веревку, а лицо его выражает крайний ужас. Парик слетел, голый череп придавал чиновнику поистине забавный вид.

– Что случилось, минхеер? – спросил Филип.

– Что случилось? – прорычал фон Штрум. – Вызывайте солдат с оружием! Да поскорее же! Иначе меня убьют! Разорвут в клочья! Сожрут! Что вы пялитесь? Сделайте что-нибудь! Глядите, он лезет на стол! Боже мой, боже мой!

Суперкарго, очевидно, перепугался до умопомрачения.

Филип, до сих пор смотревший на фон Штрума, перевел взгляд в том направлении, куда указывал суперкарго, – и, к своему немалому изумлению, узрел небольшого медведя, который забавлялся с париком чиновника, сжимая завитой убор передними лапами и время от времени покусывая. В первый миг зрелище потрясло Филипа до глубины души – он никак не ожидал встретить медведя на корабле, – но потом ему пришло на ум, что зверь, должно быть, ручной, раз ему позволяют бродить свободно.

Тем не менее приблизиться к медведю Филип не отважился, ведь он не знал, как зверь воспримет его попытку. Тут в дверном проеме возник минхеер Клоотс.

– Что стряслось, минхеер? – справился капитан. – А, понятно. Это Йоханнес. – Капитан подошел к медвежонку, ловко его пнул и отобрал у зверя парик. – Прочь отсюда, Йоханнес! Пошел, кому говорят! – Под градом пинков медвежонок выбежал из каюты. – Минхеер фон Штрум, приношу свои глубочайшие извинения. Вот ваш парик. Заприте дверь, минхеер Вандердекен, не то зверь может вернуться, он очень ко мне привязан, знаете ли.

Когда плотно закрытая дверь отделила фон Штрума от животного, так его напугавшего, коротышка слез со стола, уселся в стоящее рядом кресло с высокой спинкой, расправил помятые букли парика и снова поместил куафюру себе на голову. Потом он расправил кружева манжет и, приняв начальственный вид, стукнул тростью по полу.

– Минхеер Клоотс, что означает это неуважение, проявленное вами к представителю Ост-Индской компании?

– Великие Небеса, минхеер, никакого неуважения, что вы! Этот медведь совсем ручной, даже к чужакам ластится. Я держу его при себе с трехмесячного возраста. Тут просто накладка вышла… Мой первый помощник, минхеер Хиллебрант, посадил зверя в каюту, чтобы он не мешался под ногами, ну и запамятовал об этом. Мне очень жаль, минхеер фон Штрум. Заверяю, медведь больше не появится, если только вы, конечно, не захотите с ним поиграть.

– «Поиграть»? Чтобы суперкарго компании играл с медведями? Минхеер Клоотс, велите выкинуть животное за борт – немедленно!

– Нет-нет, я не могу этого сделать! Он очень мне дорог, минхеер фон Штрум. Клянусь, он больше вас не побеспокоит.

– Тогда, капитан Клоотс, вам придется держать ответ перед компанией, которую я извещу о случившемся. Вас вычеркнут из списков, а ваш залог конфискуют.

Подобно большинству голландцев, Клоотс был склонен к упрямству, и это высокомерное поведение суперкарго заставило его возразить:

– Хартия не запрещает мне держать животных на борту.

– Правила компании, – заявил фон Штрум, величаво откидываясь в кресле и скрещивая тоненькие ножки, – требуют от вас брать на борт диковинных и редких животных, направляемых губернаторами и факторами для развлечения коронованных особ, будь то львы, тигры, слоны или иные порождения Востока. Однако в правилах ни словом не упоминается о праве капитанов зафрахтованных кораблей провозить на борту, по собственному усмотрению, каких бы то ни было животных. Следовательно, это можно счесть нарушением запрета на частную торговлю.

– Мой медведь не для продажи, минхеер фон Штрум.

– Его надлежит незамедлительно убрать с корабля, минхеер Клоотс. Я приказываю вам избавиться от зверя. Решайте!

– Тогда мы бросим якорь, минхеер фон Штрум, и пошлем на берег за окончательным решением. Если компания постановит, что зверя надо списать на сушу, так тому и быть. Смею, однако, напомнить, минхеер фон Штрум, что мы лишимся места в строю и будем вынуждены плыть в одиночку. Мне приказать, чтобы отдали якорь, минхеер?

Это замечание несколько умерило гнев суперкарго: чиновник явно не желал добираться до цели самостоятельно, и данное обстоятельство пересилило страх перед медведем.

– Минхеер Клоотс, пожалуй, мне не стоит требовать слишком суровых мер. Посадите зверя на цепь. В таком случае я согласен терпеть его присутствие на борту.

– Минхеер, я буду держать его подальше от вас, обещаю, но на цепи он станет выть сутки напролет, и вы не сможете заснуть.

Суперкарго, убедившийся, что капитан настроен решительно и никакими угрозами его не пронять, сделал то, что обыкновенно делает человек, когда понимает, что дело складывается не в его пользу. Затаив в сердце злобу, он напустил на себя снисходительный вид и произнес:

– Раз так, минхеер Клоотс, зверь может остаться, но блюдите свое обещание.

Капитан с Филипом вышли из каюты, и минхеер Клоотс, весьма недовольный, пробормотал:

– Компания посылает меня возить обезьяну, так почему бы мне не возить своего медведя?

Эта шутка вернула капитану хорошее настроение.

Загрузка...