«Э. Золя» ВАМПИР

I

Я не мог заснуть и тщетно ворочался с боку на бок в своей постели. — «Черт возьми столоверчение и тому подобный вздор, расстраивающий нервы!» — подумал; — как вдруг, совсем близко, мне послышался дрожащий звук струны; слабый, печально-звучавший тон.

Я поднял голову. В это самое мгновение на горизонте всплыл месяц и его лучи упали прямо на мое лицо. Белым как мел казался пол в комнате, освещенной луной. — Шум повторился и на этот раз явственнее.

Я приподнялся на локтях. Сердце слегка зашлось… Прошла минута, другая… Где-то закукарекал петух; другой вторил ему.

Голова моя опять упала на подушки. — «Не угодно ли!» сказал я самому себе. — «Долго ли будет звенеть у меня в ушах?»

Я заснул или, по крайней мере, думал, что заснул. Мне снились замечательные сны. Я удивился, найдя себя в своей комнате лежащим на своей кровати, не будучи в состоянии закрыть глаза. — Опять тот же самый шум! Я повернулся. Казалось, — лучи месяца сжались на полу в комок, приняли форму… это нечто поднимается… совсем возле меня, прозрачна, как облако, встает белая женская фигура.

«Кто тут?» — спросил я, вскакивая.

Голос, слабый как тихий шелест листьев, прошептал: «Это я! Я пришла увидеть тебя!»

«Меня увидеть? — Кто ты?»

«Приходи ночью на опушку леса, под старый дуб. Я буду там!»

Я хочу разглядеть черты этой таинственной фигуры и невольно содрогаюсь. Я чувствую себя точно окоченелым от холода. Я уж не лежу больше, сижу на своей постели, а на том месте, где я как будто видел фантом, не было ничего кроме серебряных лучей бледного месяца.

II

Долго-долго длился день. Я пытался читать, работать… ничто не удавалось. Наконец наступила ночь; сердце мое билось в ожидании чего-то особенного. Я улегся, повернувшись лицом к стене.

— «Почему же ты не пришел?» — прошептал тихий голос едва слышно, однако явственно, совсем рядом со мной.

Это она! Тот же самый таинственный фантом с своими остановившимися глазами, своим неподвижным лицом, со своим взглядом, полным печали.

— «Приходи!» — послышалось снова.

— «Я приду!» — ответил я не без ужаса. Казалось фантом сделал движение по направлению к моей кровати, Он зашатался… его очертания сделались сбивчивыми и смутными, как туман. Мгновение… и ничего не стало, кроме бледного отражения луны на паркетном полу.

III

Следующий день я провел в сильном возбуждении. За ужином выпил почти целую бутылку вина. — На одно мгновение я вышел на балкон, но почти тотчас же вернулся и бросился на свою постель. Пульс бился стремительно.

Еще раз послышался звук дрожащей струны. Я задрожал и не смел взглянуть… Вдруг, мне почудилось, как будто кто позади положил руки на мои плечи и прошептал на ухо: «Приходи! Приходи! Приходи!» Дрожа ответил я с тихим стоном: «Я буду» — и поднялся на своей кровати. Белая женщина стояла тут, склонившись над моей подушкой; она нежно улыбнулась мне и тотчас же исчезла. Однако мне представилась возможность бросить взгляд на ее лицо: казалось, будто я где-то видел ее, но когда и где?.. Я встал очень поздно и целый день ничего не мог делать, бродя по своим полям. Я подходил к старому дубу на опушке леса и тщательно исследовал окружающую местность.

К вечеру я поместился у окна в своей комнатке; моя старая служанка принесла мне чашку чая, но я не дотронулся до него. Я не мог прийти ни к какому решению и спрашивал самого себя не сошел ли я с ума. — Между тем солнце заходило; на небе ни одного облачка. Вдруг весь ландшафта явился в какой-то сверхъестественной пурпуровой окраске. Листья и трава, точно покрытые карминным лаком, не двигались, не колыхались и, казалось, превратились в бесчисленное множество маленьких, блестящих камешков. Этот блеск и эта неподвижность, притом еще эта яркость очертаний в соединении с мертвым молчанием, царившим над всей природой, все это дышало чем-то особенным, невыразимым. — Вдруг, без малейшего шума, большая коричневая птица села на край моего окна; я глядел на нее, она глядела на меня своими круглыми, глубоко сидевшими глазами. — «Тебя без сомнения послали», — подумал я — «для того, чтобы я не забыл о свидании».

Через мгновение птица взмахнула своими душистыми крыльями и улетела прочь так же бесшумно, как и прилетела. Я долго еще продолжал сидеть у своего окна; но уже всякая нерешительность исчезла. Я чувствовал, что какая-то тайная, неведомая сила завлекла меня в заколдованный круг: подобно челноку, который, будучи оторван стремительным потоком, мчится к водовороту, где его гибель.

Я прибодрил себя. Пурпуровая окраска ландшафта исчезла и постепенно переходила в мрак, столь благоприятный для привидений. Повеял легкий ветерок, месяц, загораясь, взошел на небе. Под его холодными лучами то там, то здесь заколыхались дрожа серебряные листья деревьев.

Служанка вошла со свечой, но внезапный ветер загасил ее. Я порывисто встал, нахлобучил шапку и быстрыми шагами пошел к лесной опушке, где возвышался старый дуб.

Много, много лет тому назад в этот дуб ударила молния; верхушка его была разбита и теперь совершенно засохла, но дерево, оставшееся невредимым, обладало еще жизненной силой на несколько сотен лет.

Когда я приблизился к дубу, облачко заволокло месяц и под сплошной листвой стало совершенно темно. Вначале я не заметил ничего особенного, но когда я взглянул в сторону, то заметил подле куста, между дубом и леском, находившимся в двух шагах, белую, неподвижно стоявшую фигуру. Сердце забилось стремительно, волосы стали на голове дыбом, только с трудом мог я дышать; однако я пошел по направленно к леску, к самому привидению…

Это была она, моя ночная посетительница. В тот самый момент, как я подошел к ней, месяц выступил из облаков, которые затемняли его. Видение, казалось, состояло из молочно-белого тумана, только глаза и волосы были более темного цвета. Когда она скрестила на груди свои руки, я заметил на одном из ее пальцев маленькое кольцо матового золота. Я подошел к ней и хотел заговорить, но голос не повиновался мне. То, что я испытывал, было не совсем чувство ужаса.

Она глядела на меня. — Взгляд ее не был ни печальным, ни радостным… Я дожидался, когда она заговорит с мной, но она оставалась безмолвна и неподвижна, обратив на меня свой пристальный взор.

«Вот я!», воскликнул я, пересилив себя. Мои слова звучали глухо.

«Я люблю тебя!», послышался ответ тихим голосом.

«Ты любишь меня?», воскликнул я пораженный.

«Отдайся мне!», снова послышалось словно дуновение.

«Отдаться тебе? Но ведь ты привидение! ты бестелесна!» Все мои мысли перепутались. «Кто ты? Пар, туман, воздушное облако! — Отдаться тебе! — Сперва скажи мне, кто ты? Жила ли ты на земле? Откуда ты?»

«Отдайся мне!» — послышалось снова. «Я не причиню тебе никакого страдания. Скажи мне только два слова: возьми меня!»

Я растерянно смотрел на фигуру. — Что она говорит? Что это все означает? — думал я. — Решаться ли мне на приключение?

«Ну, хорошо!» — воскликнул я вдруг с невиданной силой, как будто какая-то тайная власть подтолкнула меня: «Возьми меня!»

Едва я произнес эти слова, как таинственная фигура приблизилась ко мне с улыбкой, осветившей все ее черты; руки ее отделились друг от друга и стали длинными, длинными… Я хотел отскочить, но было уже поздно, она уже овладела мною, она обняла меня своими облакоподобными руками… медленно мое тело стало отделяться от земли… и мы с умеренной быстротой полетели, над широкой равниной, покрытой травой.

V

Голова у меня закружилась и я невольно закрыл глаза… я чувствовал, что мы все еще летели… и когда я через несколько времени снова открыл глаза, то мне не видно уже было моего леса. Под нами тянулась широкая темная равнина. С невыразимым страхом я заметил, что мы находились на значительной высоте.

«Я во власти демона!» — Эта мысль-молния мелькнула в моей голове. До сих пор еще ни разу я не задавался идеей, что дьявольская сила придет для моей погибели… И мы летели все дальше и дальше и, как мне казалось, все выше и выше.

«Куда ты влечешь меня?» — выговорил я наконец.

«Куда хочешь!» — прошептала моя спутница, крепче заключая меня в свои объятия. Лицо ее касалось моего, однако мне чудилось, как будто я не чувствовал этого прикосновения.

«Назад, на землю!» воскликнул я, — «здесь, наверху, ужасно».

Она повиновалась и тотчас же мы стали спускаться вниз с быстротой падающих камней. Ветер путал мои волосы, и когда я опять пришел в себя, то увидел, что мы тихо летели над землей, касаясь стеблей высокой травы.

«Спусти меня здесь», сказал я. «Что за мысль летать! Я не птица!»

«Я думала доставить тебе этим удовольствие!», прошептала моя спутница. — «Мы ничего иного не делаем».

«Вы! — да, но кто вы?»

Никакого ответа.

«Ты не смеешь мне этого сказать?»

Жалобный звук, похожий на тот меланхолический тон, который разбудил меня в первую ночь, достиг моего слуха… и мы все летели низко над землей в сыроватом воздухе.

«О, спусти же меня на землю!», сказал я и на этот раз настойчивее. Она склонила голову как бы в знак повиновения и я стал на ноги. Она осталась стоять передо мной; и снова крестились ее руки. Как в первый раз, так и теперь мне чудилось в выражении ее глаз печальное прошлое. Я начал собираться мыслями и обдумывать свое исключительное положение.

«Где мы?» спросил я, так как не узнав местности, где мы находились.

«Далеко от твоего дома, но в одно мгновение мы можем быть там».

«Как?.. Я опять должен тебе довериться?»

«Я не делаю тебе ничего дурного!» — прошептала моя спутница и нежным, просительным тоном звучали эти слова. «Мы будем лишь вместе летать до рассвета. Повсюду, куда только поведет тебя твоя мысль, я смогу тебя унести, во все страны земли… Отдайся мне… и скажи только: “Возьми меня!”».

«Хорошо же! Возьми меня!»

Руки ее снова обвились вокруг меня; я потерял почву под ногами и мы снова начали свой полет.

VI

«Куда вести тебя?» — спросила моя спутница.

«Прямо, вперед!»

«Но, ведь, это лес!»

«Так полетим через него; только не так быстро».

Тотчас мы вихрем взлетели вверх, затем опять полетели в прямом направлении. Не было больше травы; повсюду верхушки высоких деревьев, которые, казалось, скользили под нашими ногами. Замечательная картина, смотреть сверху на этот лес, с бесчисленными, темными, тянувшимися к небу деревьями, сломанные верхушки которых освещала бледная луна, с его низкими курчавыми кустарниками, прильнувшими, казалось, к самой земле. — Мы пролетали порой над прогалинами и я изумлялся зубчатым теням, которые деревья бросали на пространства освещенные луной. — От времени до времени слышался жалобный крик зайца; а затем сильный, широко разносившийся среди тихой ночи, голос совы, перемешанный с каркающими и щелкающими воронами.

В воздухе чувствовался запах почек, грибов и сырой травы. Месяц лил на нас свои холодные лучи, а над нашими головами мерцая, блестели звезды. — Скоро лес исчез за нами. — Мы увидели широкую равнину, на которой виднелась серая линия тумана; это было русло реки. Мы летели вдоль берега, над травой и кустарниками, пригнувшимися от росы. Вода то сверкала голубым блеском, то бурлила глухо и громко. То там, то здесь носились над рекой клубы тумана. Водяные лилии разинули свои белые, неясные лепестки; как молодые женщины, не боявшиеся ни подслушивания, ни подсматривания, раскрыли они свои сокровища. Я хотел сорвать один цветок и уже почти коснулся водяного зеркала, как вдруг в тот самый момент, когда я хотел схватить цветок, какая-то противная жидкость брызнула мне в лицо.

VII

Я начинал привыкать к ощущению полета и даже находить в этом удовольствие. Кто видел во сне, как он летит, тот поймет меня.

Совершенно успокоившись, я занялся теперь рассматриванием удивительного существа, которому я был обязан ролью в этом невероятном приключении.

Это была молодая женщина, черты которой ничуть не напоминали русский тип. Ее фигура сероватая, полупрозрачная, с чуть явственными очертаниями напоминала те легкие, прозрачные фигурки на освещенных внутри алебастровых вазах, которые мы видим в каждом салоне. — И опять мне почудилось, как будто эти черты были мне не совсем чужими.

«Могу я с тобой говорить?» — спросил я.

«Говори!»

«Я вижу на твоем пальце кольцо? Ты жила на земле? Была ты замужем?»

Она не отвечала.

«Как ты зовешь себя? Или как зовут тебя?»

«Зови меня — Элли!»

«Элли? Это английское имя. Ты англичанка?.. Знала ты меня раньше?»

— «Нет».

«Зачем ты явилась мне?»

— «Я люблю тебя!»

«Ты счастлива?»

— «Да… витать, летать с тобой в свежем, свободном воздухе!..»

«Элли!» — воскликнул я вдруг. «Ты проклята? Или твоя душа осуждена на страдания?»

— «Я не понимаю тебя», — пробормотала она, опустив голову.

«Именем Бога заклинаю тебя…» — начал я опять. Она прерывисто прервала меня.

— «Что ты говоришь мне», — воскликнула она. — «Я не знаю, что ты хочешь сказать». — Мне казалось, что холодная рука, которой она поддерживала меня, слегка задрожала.

«Не бойся!» продолжала она. — «Не бойся, мой друг». — Ее лицо склонилось к моему. На своих губах я почувствовал особенное ощущение, как будто укол сухого жала… как бы прикосновение еще не присосавшейся пиявки.

VIII

Мы витали на значительной высоте. Я смотрел вниз. Мы летели над незнакомым мне городом, построенным по склону высокого холма. Церковные башни высоко воздымались из темной массы домов. Золотые купола и металлические шпицы сверкали в призрачном освещении. Через реку тянулся длинный мост. — Беловатая, тихая улица казалась узким каналом, прорезывающим город из конца в конец и терялась в черной, широкой равнине за городом.

«Что это за город?» — спросил я Элли.

— «N».

«В N… губернии?»

— «Да».

«Мы далеко от моей родины?»

— «Для нас нет расстояния».

«Правда?» Я почувствовал в себе внезапную смелость. «Тогда унеси меня в Южную Америку».

— «Невозможно. Скоро наступит день».

— «А! мы ночные птицы!.. Тогда унеси меня куда хочешь, только подальше».

— «Закрой глаза и не дыши», — отвечала Элли, «мы полетим быстро, как вихрь».

Тотчас же воздух с оглушительным грохотом загремел в моих ушах. Мы скоро остановились, но грохот не прекращался; он удвоился. Точно ужасный вой, страшный треск.

— «Теперь открой глаза», сказала мне Элли.

IX

Я повиновался. — «Праведный Боже, где я?»

Над нами низкие, тяжелые, непроницаемые тучи, толпясь, перегоняя друг друга, как яростные чудовища; под нами — бурлившее, дико-взбунтовавшееся море. Конвульсивно, внезапно вздымались белые волны в пенистые горы, оторвавшиеся валы с ужасным громом хлестали черные скалы. Вой, рев расходившейся бури, ледяное дыхание, подымавшееся с самой глубины пучины, отголосок стремительных волн, разбивающихся о крутой берег, тут покинутый небом, борющийся с волнами корабль, — там, разбитый челнок… несущиеся по воде обломки, тонущие люди… Повсюду смерть, смерть и ужас… У меня закружилась голова и объятый ужасом я закрыл глаза.

«Что это? Где мы?»

«На южном берегу острова Вайт[43], у скалы Блэкганг, где так часто разбиваются суда!» отвечала Элли, как мне показалось, с злобно-радостным выражением.

«Унеси меня прочь, прочь отсюда! Домой!»

Мне казалось, что мы полетели с еще большей быстротой, чем раньше. Ветер улегся, однако я чувствовал на своем платье, на своих волосах, суровое веяние воздуха. Я не мог дышать.

Я почувствовал землю под своими ногами. Не слышалось более ни малейшего шума. Я сделал огромное усилие, чтобы собраться с мыслями. Все вокруг, казалось мне, умерло; но кровь бурно стучала у меня в висках, в голове же я чувствовал какой-то своеобразный звон. Мало-помалу это оцепенение прекратилось; я опять пришел в себя и открыл глаза.

X

Мы находились на улице моей деревни. Прямо перед нами сквозь ряд узловатых ив, виднелось большое пространство воды, над которой носился туман; — направо, тусклая зелень хлебного поля; налево из-за тумана, виднелся мой фруктовый сад с его неподвижными сероватыми деревьями. Начало уже рассветать. По бледному небу растянулись в косых лучах два или три легких облачка, которые, под прикосновением первого, тихого вздоха утренней зари, казались точно позолоченными. Звезды исчезли одна за другой.

Еще ничто не шелохнулось, еще не раздавалось никакого шума… глубокая, святая тишина могилы… и однако, казалось, что вся природа в волшебном розоватом освещении рассвета готовилась к пробуждению.

— «Уже день!» — прошептала Элли у меня над ухом. — «Прощай, до завтра!»

Я обернулся к ней; она уже отделилась от земли и поднялась передо мной в воздух… я увидел на минуту, как она подняла руки над своей головой… Эта голова… Эти руки… плечи, казалось, приняли телесный оттенок… глубокие глаза блестели… загадочная улыбка играла на ее слегка порозовевших губах… она мне казалась прелестной молодой девушкой… — Но только на один момент. — Словно ослепленная, она вдруг откинулась назад и затем исчезла как дым. Несколько времени я оставался точно оглушенный; я не мог двинуться. Когда я опять был в состоянии смотреть, что вокруг меня происходило, мне почудилось, будто эта телесная красота в неясных красках бледной розы не совсем еще исчезла, и будто моя удивительная фея все еще витала надо мной и вокруг меня. Быть может утренняя заря румянила ее?

Я чувствовал себя утомленным и направил свои шаги к дому. Я услышал петуха, первого вестника загоравшегося дня. Вдоль крыши, на стропилах, тесным рядом сидели вороны, деятельно занятые своим утренним туалетом и глядясь как в зеркало в молочно-белое небо. По временам одна ворона с шумом поднималась, чтобы снова опуститься в нескольких шагах от своего старого места. В соседнем леске раздалось пылкое клохтанье тетерева… Легкая дрожь охватила меня; я поспешил в свой дом, в свою постель и скоро глубокий сон овладел мною.

XI

В следующую ночь, когда я приблизился к старому дубу, Элли встретила меня, как старая знакомая. С моей стороны исчез всякий страх, и я опять увидел Элли почти с удовольствием. Я отказался от дальнейших усилий разгадать как-нибудь мое приключение и думал лишь о том, чтобы снова лететь и удовлетворить свою любознательность.

Рука Элли обвилась вокруг меня и мы начали свой полет.

«Полетим в Италию!» — сказал я ей.

«Куда хочешь, мой друг!» — отвечала она нежно. — Нежно и торжествуя склонила она ко мне свою голову. Мне чудилось, как будто ее лицо было не так прозрачно, как прошлую ночь, а черты не так туманны; она напоминала то удивительное видение, которое я имел в прошлую ночь, в момент расставания с ней.

«Эта ночь», прошептала Элли, — «длинная ночь. Такая редко бывает. Когда шесть раз тридцать…»

— «…тогда» — продолжала она, — «можно видеть, что сокрыто в других веках».

Здесь я пропустил несколько слов.

«Элли!» — воскликнул я умоляющим тоном. — «Кто ты? Скажи мне наконец!»

Не отвечая, она вытянула свою длинную, белую руку. Своим пальцем она указала на темном небе один пункт, где между бесчисленными мелкими звездами красноватым светом светилась комета.

«Как мне понимать?» — воскликнул я. — «Живешь ли ты как эта комета, блуждая между планетами и солнцами? Живешь ли ты между людьми?. или совсем..? — Но рука Элли вдруг легла на мои глаза. Я был погружен в белый туман, поднимавшийся с долины.

«В Италию! В Италию!» — шептала она. — «Эта ночь — длинная ночь!»

XII

Туман рассеялся и я увидел под собой бесконечную равнину. Но ощущение мягкого теплого воздуха на моих щеках уже говорило, что мы были не в России; и кроме того равнина эта также не походила на наши. Туманное, лишенное растительности, пустынное пространство громадного протяжения. То там, то сям, подобно осколкам разбитого зеркала, виднелись лужи стоячей воды. Весь воздух был проникнут зловредными парами… Буйволы, олени, дикие кабаны бродили по топкой земле… Повсюду разносилось тысячеголосое кваканье лягушек… Вдали виднелись горы; с другой стороны, еще дальше, — тихое море.

— «Понтийские болота!»[44] сказала Элли. «Ты слышишь лягушек? Слышишь запах серы?»

«Понтийские болота!» — повторил я и чувство робости охватило меня. «Зачем ты привела меня в это печальное место? Полетим лучше в Рим!»

«Рим близок», — сказала она. «Готовься!»

И мы направили свой полет над старой латинской дорогой. — Из какого-то болота буйвол поднял свою неуклюжую голову и замотал рогами, откинутыми назад. Он показал нам белизну своих злых и глупых глаз, фыркая с неимоверной силой. Без сомнения, он почуял нас.

— «Рим! Вот Рим!» — воскликнула Элли. «Смотри перед собой!»

Что это за черная масса на горизонте? Гигантские быки моста? Через какую реку ведут они? Почему они местами разрушены? Нет, это не мост, это — старый римский водопровод. — Вот священная римская Кампанья; там внизу живописные альбанские горы. Их вершины и темные постройки старого акведука осветились бледным, матовым светом лучей восходящего месяца. — Скоро мы находились уже перед одиноко стоящими руинами. Был ли это когда-то дворец, или надгробный памятник, или бани? Кто мог сказать?.. Черный плющ покрывал их своими печальными ветвями, а у подножия открывались словно зияющая пасть полуразрушенные своды просторных подземельных комнат. Меня обдало пронизывающим запахом могилы, исходившим изо всех этих маленьких, хорошо соединенных камней, мраморное одеяние которых давным-давно уже исчезло.

— «Здесь», — продолжала Элли, протягивая руку. «Здесь, назови громким голосом три раза подряд имя великого Римлянина».

— «Что тогда будет?»

— «Ты увидишь».

Я подумал с минуту.

— «Divus Cajus Julius Caesar!»[45] — воскликнул я. — «Divus Cajus Julius Caesar!», — повторил я, растягивая звуки. — «Цезарь!..»

XIII

Последние звуки моего голоса еще не пропали, как я услышал… Но я в отчаянии, когда приходится описывать, что я тогда испытывал. — Прежде всего неясный, едва различимый для уха, беспрерывно повторяющийся шум, как бы от труб и рукоплесканий. Мне казалось, как будто в какой-то необъятной дали, или в бездонной глубине, двигалась бесчисленная толпа; она выступала, поднималась тесными волнами, продолжая испускать крики, но те крики, которые вырываются из груди во время страшных снов, кажущихся веками; тут над руинами потемнело. Начали подниматься, маршировать мимо тени, мириады теней, миллионы фигур… одни округляясь подобно шлемам, другие удлиняясь в виде пик. Лучи месяца разбивались в бесчисленные, голубоватые искры на этих шлемах и пиках… и вся эта армия, все эти массы переполняли друг друга, приближаясь все больше и больше, становясь все больше и больше… Чувствовалось, что они были оживлены невыразимой энергией, были в состоянии сдвинуть вселенную… Однако, нельзя было различить ни одной ясной фигуры…

Вдруг особенное возбуждение распространилось по этим волнующимся массам… они разделились, отступили назад. Caesar, Caesar venit![46] — раздались тысячи тысяч голосов, подобно шелесту листьев во время бури… Раздался глухой удар… и бледная, смуглая, увенчанная лаврами голова… голова императора… тихо выступила из развалин.

Нет, в человеческом языке нет слов, чтобы выразить тот ужас, который охватил меня в этот момент. Я сказал себе, что когда эта голова откроет глаза, когда эти губы разомкнутся, тогда я должен умереть… «Элли!» воскликнул я, «я не могу, я не хочу!.. Унеси меня прочь из Рима, прочь из этого ужасного Рима!»

— «Слабое сердце!» пробормотала она и мы полетели прочь. За нами слышался шум скрестившегося железа и величественный клич римских легионов… Тут все потемнело.

XIV

— «Взгляни и успокойся!» — сказала Элли.

Я не знал, что меня окружало, свет или туман! Ничего не мог я различить. Но я отдался упоению блаженства, когда увидел, как перед моими глазами обрисовывались благородные профили гор, красиво одетых лесами. Предо мною тянулось озеро с отражавшимися в глубине его зеленых вод и мерцавшими звездами. Я полной грудью вдохнул в себя благотворный воздух апельсинов… в то же самое время я услышал чудное пение молодого женского голоса. Возбужденный, плененный этим ароматом и этим голосом, я захотел вниз. Мы находились перед прелестным мраморным домиком, прислонившимся к тенистой кипарисовой роще. Звуки неслись из его широко открытых окон — озеро, покрытое апельсинными листьями, омывало своими тихими мелькающими волнами стены прелестного палаццо; из глубин озера поднимался террасообразный остров засаженный миртами, лаврами, каштановыми и апельсинными деревьями, покрытый портиками, каменными статуями и погруженный в целое море прозрачного света.

— «Isola Bella! Лаго-Маджоре![47] — сказала Элли. Я ответил лишь: «А!» и пожелал остановиться. Голос певицы явственнее достигал моего уха и производил на меня все большее впечатление. Мне захотелось увидеть в лицо ту, которая очаровала меня столь чудными звуками. Мы были около самого окна.

В середине салона, меблированного в помпейском стиле, и походившего более на помещение древностей, чем на современный салон, — он был наполнен греческими скульптурами, этрусскими вазами, редкими растениями, драгоценными камнями и освещен сверху двумя лампами, заключенными в кристаллические шары — сидела перед пианино молодая женщина. Наклонив голову слегка вперед, полузакрыв глаза, она пела итальянскую песню. Она пела и смеялась; серьезное, даже строгое лицо ее дышало абсолютным душевным спокойствием… Она смеялась однако же и, казалось, Фавн Праксителя, молодой и легкомысленный как и она, тоже смеялся на своем пьедестале.

Под прекрасными апельсинными деревьями, она отличалась высшей красотой! Увлеченный ее пением, ее прелестью, охваченный мягкостью речи и этим зрелищем юности, любви и счастья, я совершенно забыл свою воздушную спутницу; я забыл, благодаря какому загадочному приключению я мог проникнуть в тайну столь далекого и столь чуждого существа. Мне хотелось войти и говорить…

Тут тело мое вздрогнуло от стремительного толчка — как будто я прикоснулся к лейденской банке. Лицо Элли, несмотря на прозрачность, потемнело и сделалось грозным. В ее широко раскрытых глазах сверкало выражение гневной злобы.

— «Уйдем», сказала она вспыльчиво. И снова ветер, шум и оцепенение… Военный клич легионов заменился последним замиравшим тоном певицы, который долго еще раздавался в моих ушах.

Мы остановились, но этот замиравший, этот последний звук продолжал раздаваться в моих ушах, хотя я уже был в другом воздухе и дышал испарениями другой земли. Навстречу мне повеяло сильной свежестью, как бы от большой реки и ароматом сена и конопли. Тому звуку, долго еще вибрировавшему в моих ушах последовал другой, затем еще, но столь выразительного характера, с модуляциями, такими знакомыми мне, что я сказал себе: это — русская песня! — И в тот же момент все предметы стали легко различимы.

XV

Мы находились на берегу величественной реки. Длинные баржи тихо качались на своих якорях. На одной из этих барж раздавалась живая песня и светился маленький огонек, свет которого отражался длинными красными и дрожащими линиями на волнах реки. Повсюду, и на воде, и на земле светились такие огоньки. Были ли они от нас близко или далеко? Глаз не мог с точностью определить этого. То они быстро гасли, то ярким светом прыгали там и сям. Бесчисленные кузнечики щелкали явственно в траве, не тише и не менее усердно, чем лягушки в Понтийских болотах. От времени до времени мне слышались жалобные крики невидимых птиц. Небо было безоблачно, но туманно и темно.

«Мы не в России?» — спросил я свою предводительницу.

— «Это Волга!» — отвечала она.

Мы полетели вдоль реки.

«Зачем ты так быстро увлекла меня из чудной Италии?» — спрашивал я дальше. «Без сомнения тебе что-то не понравилось; ты ревнива?»

Губы Элли задрожали; взор ее стал грозным; но почти сейчас черты приняли обычную неподвижность.

«Я бы хотел домой!» — просил я.

— «Подожди! подожди!» — ответила она. «Эта ночь — долгая ночь! Она не скоро придет опять… подожди, подожди еще немного».

Скоро мы перелетели Волгу, перерезывая ее в косом направлении. Волны журчали и катились глубоко под нами; леденящий ветер свистел и бил нас своими холодными крыльями. Вскоре правый берег исчез за нами в темноте и мы увидели противоположный крутой берег с его трещинами и расщелинами. Мы приблизились к ним. — «Позови здесь громко: Сарынь на кичку»[48], - прошептала мне она совсем тихо.

Я еще едва пришел в себя от ужаса, в который привело меня появление римского фантома; я был измучен и подавлен, не знаю, каким неопределенным чувством печали… короче, мне недоставало мужества. Я не хотел, я не мог выговорить эти роковые слова, будучи убежден, что они подобно «Волчьей долине»[49] в Волшебном стрелке непременно вызовут откуда-нибудь ужасное, удивительное явление.

— «Ты увидишь Стеньку Разина!» — продолжала она в оживленном тоне.

«Я не могу! Я не хочу!» — отвечал я. «Веди меня домой».

— «Слабое сердце», — сказала она как бы в презрительном тоне.

«Домой! Домой!»

Я потерял сознание и когда опять очнулся, то находился вместе с Элли на опушке своего леса, недалеко от старого дуба.

— «Видишь ты, вон ту прелестную тропинку?» — сказала она мне. «Там внизу, куда падает луч месяца, где качаются две березки? Хочешь, мы будем там?»

Я так был истомлен, что с трудом мог отвечать:

«Домой! Домой!»

«Ты дома», — сказала Элли.

Действительно, я стоял перед своей дверью один. Сторожевая собака подошла, недоверчиво обнюхала меня и с воем побежала прочь. Я не без усилий бросился на постель и заснул не раздеваясь.

XVI

На следующий день я страдал в течение целого утра от мигрени и едва мог сделать то или другое движение; но не это телесное недомогание, главным образом, занимало меня. Я был сердит и недоволен самим собою и своим поведением в прошедшую ночь. «Слабое сердце!» — повторил я про себя. «Да, Элли имела право, — чего я испугался? Почему не воспользовался благоприятным случаем? Я лично мог видеть Цезаря, а страх заставил, меня потерять голову; я плакал от страха и дрожал как маленький ребенок перед розгой… Что касается Разина — это другое дело… В своем положении дворянина и помещика… Но все же: к чему страх?.. Слабое сердце! Слабое сердце!»

«Не было ли все, что я видел сном?» — спросил я себя в заключение. Я позвал свою служанку.

«Марфа! В какое время я вчера лег? Помнишь ты наверно?»

— «Милостивый Боже! кто бы мог тебе сказать это, кормилец? Немножко поздно, думается мне. Как стало темнеть, ты ушел из дому… а в твоей комнате, до полуночи, как будто кто то ходил ощупью… Около утра, да, около утра, да… И так уже три дня… Ты горюешь, кормилец?»

«Хорошо», — подумал я, — «но эти воздушные полеты, эти воздушные путешествия?.. Что может уничтожить мои сомнения?.. «Марфа!» — спросил я — «как я сегодня высмотрю?».

— Как ты высмотришь?.. Прости, я погляжу на тебя… У тебя немного щеки похудели; ты побледнел, нет, пожелтел как воск, кормилец…

Немного взволнованный я отпустил Марфу.

— «Я умру или помешаюсь», — сказал я самому себе и задумчиво подошел к окну. «Должен быть конец, это ужасно! Сердце мое все еще бьется. А когда я лечу, мне кажется, как будто кто-то пьет мою кровь… Все это заставляет меня содрогаться!.. А Элли?.. Она играет со мной как кошка с мышью. Быть может, у ней в виду имеется коварный замысел против меня… Ага! Идет!.. Но пусть это будет в последний раз что я ей доверяюсь… Я буду очень внимательным… и!.. Вообще эти быстрые воздушные путешествия должны мне вредить во всяком случае. Говорят, в Англии воспрещено, чтобы поезда ездили с большей быстротой, чем 120 верст в час…»

Так я раздумывал долго. Но в 10 часов я опять был около старого дуба.

Ночь была темна, холодна и печальна; в воздухе чувствовался дождь. К своему великому удивлению я никого не нашел под дубом. Несколько времени я прохаживался взад и вперед; я дошел до леска, вернулся опять назад, стараясь взором проникнуть глубокую темноту… Никого не увидел!.. Я ждал долго, долго; наконец я вскрикнул несколько раз «Элли», все громче и громче, но… напрасно. Я был печален, почти болен. Я уж больше не думал об опасности, которая меня только что так заботила. Мне хотелось лететь, лететь… и я никак не мог представить себе, что Элли не придет.

«Элли! Элли! Иди же!» — «Ты не хочешь прийти?» воскликнул я в последний раз. Ворон, встревоженный моим криком, спустился вдруг с верхушки ближайшего дерева и хлопая крыльями, принялся кружиться около его сучков. Элли не появлялась.

Недовольный, с опущенной головой направился я к дому. Я находился уже на тропинке ведущей к моему дому, огонь, видневшийся из окна моей комнаты, то вспыхивал со всей силой, то исчезал за фруктовыми деревьями, стоявшими перед домом.

Вдруг я почувствовал позади себя нечто вроде содрогания воздуха и тотчас же я был слегка приподнят. Это — Элли. Ее щеки коснулись моих; по телу пробежал мороз; я чувствовал, что ее рука как железной цепью охватила меня. Она заговорила и ее голос, сохранивший все тот же тихий, шепчущий тон, как ледяное дыхание раздался над моим ухом.

«Это я!» — сказала она. Тотчас же меня охватил страх и ужас. Мы летели на значительном расстоянии от земли.

«Ты не хотела сегодня прийти?» — спросил я ее.

— «Ты сердишься?» — было ее ответом. «Значит ты меня любишь! — О, ты — мой!»

Эти последние слова заставили меня задрожать; я не знал, что мне сказать на это.

— «Меня задержали!» — продолжала она. «Они сторожат меня!»

«Кто имеет власть задерживать тебя?»

— «Куда ты хочешь сегодня?» — спросила она, по своему обыкновению не отвечая на мой вопрос.

«В Италию, на берег озера… Ты знаешь куда…»

Она закачала многозначительно головой. В это мгновение я впервые увидел, что ее лицо было уже не прозрачно. Я посмотрел в ее глаза и был неприятно поражен ее взглядом.

«Элли!» — воскликнул я, — «скажи же мне, наконец, кто ты? Пожалуйста! Прошу тебя об этом!»

Она пожала плечами.

Я рассердился и решился дать урок ее ревности. Мне пришло и голову, заставить ее унести меня в Париж; там, думал я, она должна найти повод к ревности.

«Элли», — обратился я к ней. — «Ты не чувствуешь страха перед большими городами? Например, перед Парижем?»

— «Нет».

«Нет? Даже и перед такими освещенными местами, как бульвары?»

«Нет, это не дневной свет».

«Хорошо. Тогда веди меня на Итальянский бульвар!»

Она прикоснулась кончиками своего широкого рукава до моей головы, и я тотчас окунулся в беловатое облако, пропитанное сильным ароматом. Все на минуту исчезло. Свет, шум и даже сознание… Я едва чувствовал, что живу, и однако это оглушение, этот род мертвого бытия не был неприятен. Вдруг облако рассеялось. Элли взяла прочь свой рукав и я увидел массу построек, какой-то ад, сильное движение… Я был в Париже.

XIX

Снова Элли набросила свой широкий рукав на мои глаза, снова я потерял сознание; снова облако разделилось.

Что это? Что это за парк с липами и аллеями рассаженными, в форме стен? с его портиками и мавзолеями, веерообразными елками во вкусе Помпадур, с тритонами в стиле рококо, нимфами среди бассейнов и вокруг мраморных балюстрад… Или это — Версаль?.. Нет, это не Версаль! Дворец не слишком виден, архитектура, недостаточно изящна…

«Мы в Мангейме», — сказала Элли. «Это — Шветцингский парк».

«А! Мы в Германии», — подумал я и стал внимательным. Все было тихо и безмолвно; только одинокий, невидимый ручеек журчал, ниспадая водопадом. В одной из аллей, между двумя лиственными стенами, <я увидел> какого-то дворянина во фраке с галунами, в красных брюках и круглых манжетах, со шпагой, колотившейся об икры; красивую даму в юбке с фижмами; причесанную и напудренную, протягивающую руку с изысканной прелестью… бледные и удивительные фигуры… Мне хотелось посмотреть их поближе, но они тотчас же исчезли и я слышал лишь вечное журчанье и плеск маленького водопада.

«Это — ходячие мечты!» — обратилась ко мне Элли. «Вчера можно было бы увидеть кое-что иное — нынешнюю ночь летают даже человеческие мечты… Летим! Летим!»

Мы поднялись и действительно полетели, так что я не ощущал ни малейшего движения. Пред нашими взорами промелькнули темные горы, густо заросший лесок, за ними другие, потом еще… Мы находились в центре Шварцвальда.

Мы летели все дальше и дальше, но все время над горами и лесами, замечательно старыми, величественными лесами. Ночь ясна, я различаю все сорта деревьев и особенно высокие ели и дубы. Развалины башни на вершине обнаженной скалы вырисовывались своими печальными, сломанными зубцами. Над древней грудой камней мирно блестела звездочка. С темного маленького озера несся таинственный плач, lamento[50] лягушек! Другие звуки пленили мой слух! Они шли издалека, подобно дрожащим звукам эоловой арфы… Мы в мираже легенд.

Воздух свежий и легкий. Я чувствовал себя даже легко и спокойно, но в тоже время был объят необычной грустью.

«Элли!» — сказал я. «Ты любишь эту страну?»

— «Я? Я ничего не люблю?»

«Как? И меня тоже?»

«Ах, да, тебя!» — ответила она небрежно.

Мне показалось, что ее рука крепче обхватила меня.

«Вперед! Вперед!» — воскликнула она и мы бурно полетели дальше.

XX

Недалеко от нас, прямо над нашими головами, нежданно раздался протяжный крик.

«Это арьергард журавлей, летящих к северу!» — обратилась ко мне Элли. «Хочешь, мы отправимся вслед за ними?»

«Да, полетим с журавлями».

Тринадцать больших птиц прекрасного вида, сгруппированные в виде треугольника, стремительно-быстро летели вперед. Распростирая крылья и выправляя свою сильную грудь, они летели с такой бешеной быстротой, что воздух вокруг них свистел и шумел. Замечательное зрелище; видеть эти сильные и полные энергии существа, эту непреодолимую силу воли на такой высоте, так далеко от всякого человеческого существа!

«Теперь полетим в Россию!» — обратилась ко мне Элли. Не первый раз я опять заметил, что Элли угадывала мои мысли, знала мое намерение раньше, чем я его высказывал.

«Или, может быть, ты хочешь что-нибудь другое?» — спросила она.

«Нет!» — ответил я. «Я направляюсь из Парижа, веди меня в Петербург!»

— «Теперь?»

«Сейчас. Только накрой меня своим рукавом! Я боюсь ветра!»

Элли протянула свою руку… Но прежде, чем облако окутало меня, я снова почувствовал на своих губах прикосновение сухого жала, тихий укол которого я уже один раз испытал.

XXI

— «Смотри! Ей-и!..» — этот протяжный крик отдается в моих ушах. «Смотри! Ей-и!..» — отозвалось издали. «Смотри! Ей-и!..» Этот крик раздался как будто бы на краю вселенной. — Я вздрогнул.

Большой золотой шпиц сверкнул перед моими глазами. Я узнал укрепления Петербурга.

Бледная северная ночь!.. Но это тоже ночь? Не день ли это скорее, тусклый и больной? Я никогда не любил петербургских ночей, но на этот раз я прямо-таки испугался. Лицо ее совершенно исчезло, растворилось и расплылось, как настоящее облако под влиянием июльского солнца; и однако свое тело я видел явственно, пока я летел в воздухе на равной высоте с Александровской колонной. — Значит мы — в Петербурге! да, да, это — Петербург; эти пустынные широкие улицы пепельного цвета; эти дома оштукатуренные в беловато-серый, в желтовато-белый и в серовато-лиловый цвета, с их глубокими окнами, с их вывесками и фирмами в кричащих красках, с их железными навесами, балконами. Вот золотой купол Исакиевского собора, вот Нева, которая легко и тихо несет в море свои холодные голубые волны.

— «Летим дальше!» — воскликнула Элли с беспокойством.

И не дожидаясь моего ответа она повлекла меня на другую сторону реки, через дворцовую площадь, мимо литейного завода. Под нами слышны были шаги и голоса, по улице шло общество с оживленными лицами, болтавшее о каком-то курсе танцев. «Подпоручик Столпаков!» — воскликнул вдруг испуганный часовой.

Но дальше я увидел у открытого окна какого-то большого дома, молодую девушку, сидевшую в шелковом платье, с обнаженными руками, с волосами, свободно спрятанными в бисерную сетку и с папиросой во рту. Она задумчиво читала книгу, которая, вероятно была обязана своим появлением перу современного Ювенала.

«Скорей летим дальше!» — снова вырвалось у Элли.

В тот же самый момент под нами исчезли маленькие рощи корявых елок и мшистых болот, которыми окружен Петербург. Мы направили свой полет прямо на юг. Небо и земля становились все темнее и темнее. Болезненная ночь, болезненный день, болезненный город! Мы скоро оставили его позади!

XXII

Мы летели тише обыкновенного, так что я свободно мог следовать глазами за всеми изменениями, какие только постепенно происходили на моей родной земле. Бесконечная панорама.

Леса, поля, луга, овраги и реки; в больших промежутках церкви и деревни, реже большие местечки и города, а там опять поля, овраги, реки. Я был недоволен, все было для меня безразлично. И если я делался все скучнее и недовольнее, то вовсе не потому, что я летел через Россию. Нет! Вся эта земля, или безгранично-пустынные пространства подо мною, вся окрестность, заселенная народом, задыхающимся в своих нуждах, страданиях и болезнях на клочке жалкой пыли… эти люди-комары, в тысячу раз ничтожнее, чем даже сами комары, со своими бледными губами, с своим монотонным плачем… А! все это казалось мне ненавистным! — Мое недовольство все увеличивалось и увеличивалось, мне не хотелось больше видеть перед своими глазами эту ничего не говорящую картину, эту карикатуру. — Все мои чувства сосредоточились в одном чувстве отвращения и, что хуже всего, отвращении к самому себе.

— «Перестань!» — шептала Элли. «Перестань, или я не вынесу. С тобой не поладишь!..»

«Домой!» — приказал я ей так, как будто имел дело со своим кучером и закрыл глаза.

XXIII

Я их скоро снова открыл. Элли странным образом прижалась ко мне, как будто она хотела меня задушить. Я посмотрел на нее и кровь у меня застыла. Тот, кто когда-либо нечаянно видел человеческое лицо, выражавшее ужас без видимой причины, тот поймет впечатление, вынесенное мною. Необычайный ужас, нечеловеческий страх написан был на лице Элли. Еще никогда я не видел ничего подобного на человеческом лице… Этот безжизненный фантом, сверхъестественное существо, тень и этот неслыханный неописуемый ужас!..

«Элли, что это? что с тобою?» — вскричал я.

— «Он! Он!» — ответила она с волнением. «Он!»

«Кто? Он?»

— «Не называй его имени! не произноси его!» — лепетала Элли. «Мы должны лететь! Все кончено… и навсегда!.. Посмотри! вон, вон! вон!..»

Я устремил свой взор по направлению, указанному мне дрожащей рукой и различил нечто… нечто действительно ужасное.

Это нечто было тем ужаснее, что не имело никакой определенной форм… Тяжелая, темная масса, желтовато-черного цвета, выпуклая, как брюхо ящерицы. Не облако и не туман. Оно вытягивалось змеинообразно по земле; вдруг появились громадные движения, то вверх, то вниз, словно движение хищной птицы, готовящейся броситься на добычу. То оно, внезапно, неуклюжим прыжком опускалось на землю, как паук опускается на муху, попавшуюся в его паутину. Кто ты, ужасная масса? При его приближении я увидел и почувствовал — все затихло, все переходило в небытие. Ядовитый холод распространялся повсюду, совсем близко и при ощущении этого холода захватывало сердце, глаза переставали видеть, волосы становились дыбом. Это была сила темная, непреодолимая, которую ничто не в состоянии выдержать, которая, несмотря на свое бытие, все видит, все слышит и которая не упускает уже того, что раз попало в ее власть.

«Элли! Элли!» — воскликнул я, охваченный ужасом. «Это — Смерть! Смерть!»

Страдальческий крик, какой я уже раз слышал, сорвался с губ Элли; но на этот раз это был крик отчаяния. Мы ускорили свой полет до невероятной быстроты, но летели зигзагами; Элли металась по воздуху, как зверь, преследуемый охотничьей собакой. Однако от ужасной массы вытянулись нечто вроде бесконечных рук, которые все удлинялись, преследуя нас, устремляя на нас свои пальцы и свои когти… На небе вдруг появился гигантский призрак, скачущий на лошади… Элли удвоила свои отчаянные усилия. — «Он увидел нас! все погибло!.. Я погибла!» — простонала она. «Ах, я несчастная! Я могла бы!.. Еще, быть может, жизнь была бы моя!.. А теперь! Уничтожена! Разбита!..»

Расслышав эти последние, с трудом произносимые слова, я потерял сознание.

XXIV

Когда я опять пришел в себя, я лежал ничком на траве, а во всех моих членах я чувствовал боль, как бы от жестокого падения. Заря на небе уже загоралась и предметы становились различимыми. Место было мне знакомо. Я по возможности восстановил в памяти все, что произошло в эту ночь и задрожал, при воспоминании об ужасном видении. «Но почему?» — сказал я самому себе, — «почему это видение так испугало Элли?» Неужели она тоже обречена в царство смерти? Может быть она не бессмертна? Как это возможно? Как все это объяснить?»

Возле себя я услышал слабый вздох; я повернул голову. В нескольких шагах от меня лежала молодая, красивая женщина, одетая в длинное, белое платье, неподвижно распростершись на траве. Ее красивые волосы были по плечам распущены и рассыпались. Левая рука лежала под головой, а правая покоилась на груди; глаза были закрыты, а на губах виднелось нечто вроде красноватой тени. Была ли это Элли?.. Но Элли была фантом, а передо мною лежала женщина из плоти и крови. — Я подполз к ней и склонившись над ней, сказал: «Элли! Это ты?» Она тотчас же вздрогнула, веки ее открылись и большие черные глаза устремились на меня. Этот взгляд точно пронзил меня. Я чувствовал, как она прижалась своей пылающей грудью к моей груди, в то время как своей рукой она обвила мою шею; в тот же момент я почувствовал на своих губах ее горячие, мягкие, но пахнувшие кровью губы. «Прощай! Прощай навеки!» прошептала она умирающим голосом… И все исчезло…

Я поднялся, качаясь как опьяненный, и долгое время искал вокруг себя исчезнувшую, протирая себе руками глаза — наконец я снова очутился на дороге к N… приблизительно две версты от моего дома. Солнце было уже высоко, когда я вошел в свою комнату.

На следующую ночь я ожидал, и, признаюсь, не без страха, появление моего фантома; во он больше не появлялся. Много раз я приходил ночью под старый дуб, но никогда не замечал ничего особенного. Я скучаю об этих свиданиях.

Долгое время я думал о своем приключении; я убеждал самого себя, что наука ничего не могла объяснить и что ни легенды, ни россказни не передавали ничего подобного… Да, я много думал об этом, и, пусть никто не удивляется этому, до сих пор не подвинулся ни на шаг вперед. Я никогда не мог решиться спросить совета у друзей из страха, что они сочтут меня за сумасшедшего. — Наконец я решился ничего не думать об этом, к тому же у меня было в голове достаточно других дел… С одной стороны я был обязан заниматься хозяйством в качестве помещика, с другой стороны мое здоровье сильно пошатнулось. Я получил тяжелую грудную болезнь, бессонные ночи и сухой кашель. Лицо мое стало бледным, как лицо мертвеца. Доктор уверяет меня, что будто я страшно малокровен; мое болезненное состояние он называет малокровием и посылает меня в Гаштейнг. Управляющий клянется, что без меня он не будет знать, что делать с рабочими. Клянусь! Может он или нет! Что мне за дело!

Загрузка...