Эпизод 2 Мам-ефа

1

Нет в жизни ничего слаще утреннего сна!

Бедные люди-жаворонки, ранние пташки, встающие с первыми лучами солнца, они никогда этого не узнают. Их судьба – вечный ранний подъем. В девять вечера они уже клюют носом, а в полночь жаворонков можно разрисовывать зубной пастой (они не проснутся), фотографировать и рассылать фотки всем знакомым. Маруся с подружками так делала, когда ездила позапрошлым летом в лагерь на море.

Беднягам жаворонкам не суждено понять, какое это чудо – ночь.

Иное дело, если тебе повезло родиться совой! Тогда ночь – самое веселое время. Ночью можно творить всякие безумные вещи, отрываться по полной, быть такой, какой хочешь. Темнота все покроет. А если вместо этого лечь спать, то тебе будут сниться всякие гадости и ужасы. Ночной сон – не отдых, а мучение. И только с наступлением утра человек-сова засыпает по-настоящему, крепко и расслабленно. Засыпает, чтобы проснуться к обеду отдохнувшим и бодрым.

Маруся была совой.

Настоящей.

Она только что проснулась и теперь лежала в постели с закрытыми глазами. «Вот такой режим мне подходит, – подумала девочка, потягиваясь. – Наконец-то выспалась».

Маруся не спешила открывать глаза, хотя, судя по ощущениям, давно уже наступил день. В ее комнате пахло: вкусно – цветами и дразняще – жюльеном. Густым таким жюльенчиком с белыми грибами, луком и сметаной. Точно наяву, она представила себе дымящуюся кастрюльку, укрытую поджаристой сырной крышечкой-корочкой.

Мысленно улыбнувшись: «Жюльен – это хорошо. Сейчас встану и съем. А вообще я бы могла сейчас съесть слона. Или правильно говорить – быка? Да какая разница, слопаю и того, и другого» – Маруся еще раз с хрустом, что называется, от души, потянулась.

Несмотря на страшный голод, вставать все же не хотелось. Хотелось еще несколько минут спокойно полежать, поваляться, неспешно подумать обо всем.

Что случилось вчера?

Из глубин памяти пузырями всплывали воспоминания. Она провернула комбинацию с предметами. Вновь пережив заново все перипетии спасения Бунина, мысленно еще раз поговорив с Нестором, Маруся вдруг поняла, что вспомнила явно не все. Потом, вечером, случилось еще что-то. Об этом говорили ноющие мышцы ног, зудящая кожа, неприятный, кислый привкус во рту. Такое бывает после панической атаки и физических нагрузок.

Так что все-таки произошло с ней вчера?

Пришлось сделать усилие, заставить себя вспомнить.

И она вспомнила. Вспомнила все: и страшные багровые буквы «Убить!», и поцелуй Алисы, и коммуникатор, работающий только на прием, и дремучий лес, и медведя на тропе, и безумный марафон через буреломную чащу, и избушку, и горящие желтым огнем глаза…

«А может быть, все это – просто сон? Ну, конечно! Мне все это приснилось. Ночной кошмар», – Маруся облегченно улыбнулась и тут же скривилась от боли: сухая кожа обветренных губ треснула. «Но, если все было сном, что у меня с губами? Выходит, кое-что все же произошло наяву! И, если это так, тогда… Тогда я не дома. Но где? Где?!» – молнией сверкнуло в голове девочки. Она резко села на кровати, открыла глаза и тут же сощурилась от яркого солнечного света.

Солнце било сквозь грязноватые стекла небольшого окна. Его лучи падали на перепачканный рюкзак, лежащий на полу. Из кармашка на клапане торчал уголок помятой фотографии. Рядом валялись заляпанные желтой глиной резиновые сапоги.

Значит, не сон. Все произошло на самом деле. Все, и в том числе – желтые кошачьи глаза и низкий голос: «Жифу тут».

– Мамочки… – тоскливо прошептала Маруся, опуская ноги на пол. К глазам подступили слезы, но плакать сейчас было никак нельзя.

Надо было действовать. Быстро. Очень быстро!

Кое-как проморгавшись, девочка вытащила коммуникатор. Он по-прежнему работал только на прием. Выставленный Алисой (или Носом?) таймер обратного отсчета показывал, что с момента, как Марусю забросили в эти дебри, прошло девять часов.

Девять!

– Зато я выспалась, – мрачно пробурчала она, оглядываясь.

Примерно так Маруся в детстве представляла себе дом Бабы-яги. Потемневшие бревенчатые стены. Низкий закопченный потолок, по углам паутина. Деревянная кровать, на которой она спала. Напротив большая лежанка, заваленная сухим сеном. Всюду развешаны пучки трав, какие-то изогнутые ветки, тщательно ошкуренные корни. Из щелей в бревнах торчат птичьи перья. На глаза Марусе попались пучки рыжей шерсти, валяющиеся на полу.

Посреди избушки стоит стол. Старый, рассохшийся письменный стол, некогда покрытый лаком, а сейчас просто обшарпанный. На нем Маруся увидела небольшой микроскоп, обвязанный красными ленточками, охотничий нож с обломанным лезвием, наполовину обработанную коряжку, треснувший бинокль и пистолет. Старинный большой черный пистолет с коричневыми накладками на рукояти.

Несколько приободрившись: вещи на столе явно принадлежали человеку, причем человеку, который спокойно оставил здесь оружие, а значит, не считает Марусю ни врагом, ни своей пленницей, – она поднялась на ноги. Ноги болели. Вернулся голод. Девочка вспомнила про запах жюльена, завертела головой.

У дальней стены, возле двери, обнаружился очаг, сложенный из камней, куча поленьев поодаль, а над очагом – подвешенный на крюке котел, закрытый крышкой. Маруся едва не бросилась к нему босиком, но сумела взять себя в руки и натянула сапоги: пол в избушке был жутко грязным. Обувшись, она поспешила к котлу. Черный от сажи бок посудины был ощутимо теплым. Подняв крышку, Маруся заглянула внутрь.

Грибной суп!

Точнее, если приглядеться, грибные щи. Или не щи? Помимо грибов, в похлебке плавали какие-то вареные листья, коренья, цветы, стебли, несколько угодивших в котел комаров и паук со скрюченными лапками. Наклонившись, девочка со все возрастающим сомнением рассмотрела густое варево. Пахло оно аппетитно, но запахом сыт не будешь. Пробовать эту гадость решительно не хотелось. Или хотелось, но только с закрытыми глазами.

«Я ничего не ела уже… Да уже не помню сколько часов! – мысленно уговаривала себя Маруся, осматриваясь в поисках ложки. – Если тут живут люди (а, судя по биноклю и пистолету, они тут живут), то и еда эта для людей подходит. Значит, есть можно. И нужно. Чер-рт, да где у них тут ложки?!»

Ее взгляд упал на огромный деревянный черпак, висевший на ржавом гвозде неподалеку от очага.

– Сойдет! – решила Маруся, сняла черпак со стены и сунула его в котел.

Первым делом она выловила и отбросила в сторону несчастного вареного паука. Вторым – зачерпнула варева, зажмурилась и попробовала…

Сказать, что это было вкусно – значит не сказать ничего. Похлебка оказалась просто божественной. Куда там до нее вожделенному еще пять минут назад жюльену! Открыв глаза, Маруся оглядела котел – в него помещается литров десять.

– Как бы не лопнуть! – произнесла вслух девочка.

И принялась за еду.

Конечно, у нее не хватило сил уничтожить даже четверть густой похлебки. Прикрыв котел крышкой, Маруся не глядя повесила черпак на старое место и на заплетающихся от сытости ногах побрела к двери. Снова захотелось спать. Да и умыться, в общем, тоже было бы неплохо.

У самой двери на стене девочка заметила старый, выцветший плакат, прикрепленный к бревнам ржавыми кнопками. С плаката на нее грустными глазами смотрела суровая женщина в красной косынке. Женщина прижимала палец к губам. Ниже шли некогда красные, а сейчас еле различимые буквы: «Не болтай!» В верхнем левом углу плаката обнаружилось странное, дикое в своей непонятности стихотворение:

Будь начеку.

В такие дни

Подслушивают стены.

Недалеко от болтовни

И сплетни

До измены!

«Ерунда какая-то, – рассматривая плакат, решила Маруся. – Автор решил приколоться, а прикола-то и не получилось. «Подслушивают стены», надо же!»

Маруся вновь посмотрела на плакат и увидела еще одну надпись, сделанную простым карандашом, которая шла по краю плаката. Рассмотреть ее в полумраке, царившем в этом углу избушки, было сложно. Маруся сходила к рюкзаку, вытащила фонарик и посветила…

– Муся! Не верь никому и ничему! – вслух прочитала она. В конце послания стоял «фирменный» папин росчерк – переплетенные буквы А и Г. Сомнений не было: надпись сделал Андрей Гумилев, и сделал, судя по всему, недавно.

– Не верь никому и ничему, – задумчиво повторила девочка и посмотрела в глаза плакатной женщины…

2

Пистолет оказался очень тяжелым. Как стрелять из него, Маруся не знала. Вернее, она видела в кино и компьютерных играх, что нужно направить ствол на врага и нажать курок.

Маруся несколько раз глубоко вдохнула.

«Ну, не убью, так напугаю», – решила она и, сжав в руках пистолет, пнула входную дверь. Та не шелохнулась. Маруся нажала плечом – заперто! Папа был прав: кругом враги. Никому верить нельзя.

– Сволочи! – прошипела она и бросилась к окну. Ржавая защелка никак не хотела открываться, пришлось воспользоваться обломком ножа и рукояткой пистолета. Но справиться с защелкой было лишь половиной дела. Разбухшие рамы держались мертво и поддались только после нескольких ударов тяжелого полена.

Посасывая ушибленный палец, Маруся распахнула окно, выкинула наружу рюкзак и, согнувшись, выбралась на свободу.

Лес встретил ее птичьими голосами, шумом лиственниц, терпкими запахами увядающих трав. Прижимаясь к обросшей мхом стене, девочка обогнула избушку, держа пистолет наготове.

Никого. Никаких следов желтоглазого обитателя избушки. Только на маленьком, похожем на могилку, холмике торчал покосившийся деревянный столб с прибитой ржавым гвоздем растрескавшейся табличкой. На табличке можно было прочесть расплывшуюся от дождей непонятную надпись: БАРАКИ АДА.

План действий Маруси был, как обычно, прост: вернуться на то место, где она вчера повстречалась с медведем, найти тропу и двигаться по ней. И, чтобы претворить этот план в жизнь, требовалась самая малость – вспомнить, откуда она пришла к странной избушке.

– Вроде бы я падала, – шепотом рассуждала Маруся, тревожно озираясь. – А раз падала, значит, там была горка. Склон. Точно, вот он!

Девочка сделала шаг, другой – и застыла как вкопанная. Застыла, потому что увидела, как ветви кустов на другой стороне прогалины раздвинулись и из зарослей появилось такое кошмарное существо, какое не могло привидеться ей даже в самых жутких фантазиях.

Это был высоченный монстр, весь покрытый густой и длинной рыжей шерстью. Он двигался на задних лапах, как человек, но при ходьбе помогал себе невероятно длинными «руками». «Руки» эти даже у локтей в обхвате запросто могли посоперничать с Марусиной талией. Широкие плечи, которым позавидовал бы и чемпион мира по тяжелой атлетике, короткая толстая шея – и маленькая лысоватая голова тыковкой, украшенная большими ушами. Толстый сплюснутый нос, узкий лоб, лохматые брови, густая борода. С заросшего диким волосом лица – или морды? – на Марусю пристально смотрели желтые глаза.

Те самые, ночные. С вертикальным зрачком.

Бежать – поздно.

Существо приближалось, приглушенно рыча.

– Стой! – в ужасе закричала девочка, поднимая пистолет. – Не подходи! Я стрелять буду!

Сердце заколотилось, в ушах зашумело.

– Адреналин, опять проклятый адреналин!

«Нет! Не смей! – приказал себе Маруся. – Если каждый раз так поддаваться панике, то не выжить. И папу не спасти».

Лохматое существо между тем остановилось, сбросило с плеч плетенный из веток короб. Открыв огромную губастую пасть, оно издало какие-то звуки, но до Маруси вновь долетел лишь звериный рык.

– Уходи! – снова закричала она. – Пошел вон, урод волосатый! Учти, я выстрелю!

И, задрав ствол пистолета в небо, Маруся надавила указательными пальцами обеих рук на спусковой крючок.

Та-дах!

Выстрел оказался не таким громким, как ожидала девочка. Стреляная гильза улетела в траву, кисло запахло порохом. Отдача была очень сильной – Маруся едва не выронила пистолет. Вопреки ее ожиданиям, звук выстрела вовсе не напугал чудовище. Оно снова что-то прорычало и спокойно двинулось к девочке, требовательно протягивая могучую лапу.

«Я должна его убить, – Маруся почувствовала, как у нее холодеют руки, – иначе он убьет меня». Прицелившись в гиганта, она на всякий случай крикнула:

– Ты сам напросился! Стреляю!

И нажала на спуск. Пистолет сухо щелкнул.

Осечка!

Маруся снова нажала, потом еще раз и еще – результат тот же.

Щелк! Щелк! Щелк!

Пока она безуспешно пыталась выстрелить, косматый великан приблизился вплотную. Он вытянул лапу и осторожно, двумя пальцами, выдернул из рук Маруси пистолет.

– Патрон больфе нету, – виновато прогудел низкий голос. – Уф… Тфоя последний патрон стрелять. Зафем? Тфоя – челофека. Уф… Я люблю челофекоф. Хорофо. Нрафится!

Говорящий монстр!

У Маруси подкосились ноги, и она неловко присела на траву.

3

Он оказался не только говорящим, но и вполне разумным. По крайней мере Маруся знала немало «челофекоф», как называл хозяин избушки людей, соображающих гораздо хуже, чем он.

И еще гигант не собирался ни убивать, ни обижать Марусю. А совсем наоборот – хотел ей помочь. Он так и сказал:

– Уф… Тфоя медфеть фидеть. Тфоя бояться. Моя ходить, медфеть пугать. Моя – тайга глафный. Тфоя – гость. Уф… Моя помогать гость. Хорофо! Нрафится!

– А ты кто? – просипела Маруся, приходя в себя. – Как тебя зовут?

– Моя! – прогудел великан, ударив себя чудовищным кулаком в волосатую грудь. – Здесь жифу. Дафно.

– Моя? Это не имя, – покачала головой Маруся.

Страх куда-то испарился. Она расслабилась, улыбнулась, про себя отметив, что от хозяина избушки, в отличие от вчерашнего медведя, не пахнет зверем. Да и вообще ничем не пахнет.

Так, двухметровый рыжий чебурашка. Нервно хихикнув, Маруся продолжила задавать вопросы.

– Как тебя называют?

– Моя назыфают? – удивился гигант, помогая девочке встать на ноги. – Уф… Уф… Мам-ефа говорил: «Рыфык». Уф…

– Что за имя такое «Рыжик»? – удивилась Маруся. – Я буду называть тебя Уф.

– Уф? – существо наморщило и без того узкий лоб. – Уф… Мофно. Тфоя фсе мофно. Тфоя – челофека. Моя любит челофека. Хорофо. Нрафится!

– Вот и славненько! – обрадовалась Маруся. – Но ты не сказал, кто ты. Снежный человек?

– Не, – гигант отрицательно замотал головой с такой силой, что у него затряслись губы. – Моя куфать хочет. Тфоя дом ходить нрафится? Хорофо?

– Хорошо, – кивнула Маруся.

– Пойдем куфать. Потом гофорить. Нрафится?

– Пошли, – согласилась Маруся. Несмотря на то что в голове накрепко засело «Муся! Не верь никому», рыжий великан не казался опасным.

Когда они приблизились к двери, Уф согнулся, толкнул ее и протиснулся в избушку. Маруся вспомнила, как некоторое время назад она пыталась выбраться наружу, и ей стало смешно и стыдно одновременно. Дверь не была заперта, просто открывалась вовнутрь.

Котел с похлебкой Уф опустошил за несколько минут. Потом он уселся на свое ложе, по пояс утонув в душистом сене, и довольно прогудел:

– Уф… Куфать хорофо. Нрафится! Плохо – моя курефа нету…

«Курефа? – не поняла Маруся. – А, курева! «Беломорканал»! Она сунула руку в рюкзак, нашарила коробку, ногтем поддела край картона, вскрыла. Внутри оказались бумажные, наполовину пустые трубочки с табаком. Вытащив одну, Маруся протянула ее гиганту. Тот обрадованно вскочил, бережно взял трубочку, вставил в рот.

– Курефо! Папирофа! Тфоя добрый.

– Меня зовут Маруся, – спохватилась девочка.

– Ма-ару-уфя-я… – раздельно произнес Уф, словно бы пробуя имя на вкус. – Хорофо… Нрафится. – И тут же засуетился, шаря лапищей под лежанкой. – Огонь… Моя надо огонь!

Он выгреб несколько грязных сухих палочек. Усевшись прямо на пол, по-обезьяньи зажал ногами расколотое вдоль полешко, вставил в выемку круглую палочку и принялся быстро-быстро крутить ее между ладоней.

«Так добывали огонь древние люди, – подумала Маруся кадры из какого-то учебного ролика. – Бедный, как он живет здесь, у него же даже спичек нет!»

Цилиндрик «вечной» зажигалки нашелся в кармашке рюкзака.

– Уф, на, возьми. Это – подарок.

– По-да-рок? – по тому, как гигант произнес это слово, Маруся поняла, что оно ему незнакомо. – Маруфя дает по-да-рок?

– Да. Вот смотри…

Зажигалка пискнула, над ней взметнулся короткий язычок синеватого пламени. Уф испуганно сморщил рот, отшатнулся в сторону, едва не перевернув стол.

– Огонь! Уф… Уф… Тфоя – хозяин огонь! Уф…

– Да не бойся ты, – ободряюще улыбнулась Маруся. – Возьми, попробуй сам. Вот так… пальцем на эту кнопку…

Когда Уф прикурил, затянулся и выпустил к потолку облачко сизого дыма, Маруся спросила:

– А почему у тебя дверь такая странная – вовнутрь открывается?

Волосатый гигант удивленно посмотрел на нее.

– Медфеть ходит. Лапой гребет. Фот так.

И он показал своей огромной ручищей, как медведь тянет дверь к себе.

– А так? – Маруся изобразила толкающее движение.

– Не, медфеть так не мофет. Уф… Он больфой, но глупый. Я – умный. Я – тайга глафный! Уф…

– Ты обещал рассказать, кто ты такой.

Блаженно улыбающийся гигант сузил глаза.

– Уф… Да, моя гофорить. Моя – ёхху. Так моя назыфали челофеки.

– Ёхху? А кто это? Вас много?

– Моя не знать. Моя фсегда один, – Уф нахмурился. Маруся прикусила губу. Кажется, она затронула тему, не очень приятную для хозяина избушки.

– Бедненький… Ты как Робинзон Крузо, только без попугая. А где люди, о которых ты говоришь?

– Там, – махнул лапищей Уф. – Под горой. Хорофый челофеки. Ученый. Учить моя гофорить на фаш язык. Дафать много фкусный еда. Уф…

4

Хозяин избушки докурил, кинул окурок в очаг.

Маруся терпеливо ждала. Она знала: иногда нужно не задавать вопросы, а просто сидеть и смотреть. И тогда человек сам все расскажет. Уф не был человеком, но оказалось, что этот нехитрый прием работает и с ёхху.

– Дафно было. Уф… Уф… Снег падал десять и еще дфа раза. Моя был маленький. Фот такой, – и Уф показал рукой от пола, получилось – сантиметров шестьдесят. – Моя сидел тайга. Уф… Моя плакал. Уф… Прифел челофеки. Мам-ефа пришел. Добрый Мам-ефа. Хорофый Мам-ефа. Уф… Моя фзял, унес ф дом под гора. Фкусный еда дафал. Гофорить учил. Профода на голофа стафил…

– Провода? Зачем? – не удержалась Маруся.

Уф поднял вверх кривой толстый палец, со значением произнес:

– Опыт делать! Мам-ефа опыт делать. Мам-ефа – ученый! Очень хорофый. Нрафится. Уф…

Он указал на украшенный ленточками микроскоп, облизнулся и тихо добавил:

– Это – прибор Мам-ефа. Уф…

– А где сейчас этот ученый Мамеф? И что за дом под горой? – как Маруся ни старалась, любопытство в ее душе все же взяло верх.

– Тфоя много гофорить, – неодобрительно проворчал Уф. – Не хорофо. Тфоя – слушать, моя – гофорить.

– Все, все, все! Молчу! – для наглядности Маруся зажала себе руками рот. Гигант хмыкнул, помолчал и продолжил свой рассказ:

– Ученый был много. Ученый смотреть мясоглотоф. Уф… Не глазами. Ф окно. Уф… Мам-ефа тоже смотреть. Мясоглоты далеко. Ф окно смотреть – близко. Моя смотреть. Уф… Мясоглоты – плохо, не нрафится. Моя мяса не куфать. Моя зферь не убифать. Моя… – Он сделал паузу и с благоговением произнес по слогам: – Фе-ге-тарь-я-н-ец! Уф… Мясоглоты фсех убифать. Мясоглоты – плохо. Не нрафится… Уф…

Уф почти кричал, потрясая ручищами. Маруся ничего не понимала – кто такие мясоглоты? Кого они убивали? О чем пытается рассказать ей ёхху?

– Мам-ефа гофорить: «Моя идет к мясоглотам. Моя любить мясоглотоф». Мам-ефа ушел. Моя плакать. Моя любить Мам-ефа. Мам-ефа любить мясоглотоф. Не хорофо! Уф… Уф… Не нрафится…

Опустив плечи, гигант отвернулся к стене, шмыгнул. Маруся достала из коробки еще одну трубочку с табаком, протянула ёхху.

– На, возьми. Не переживай, так бывает: ты кого-то любишь, а он любит другого.

Уф повернул к девочке волосатое лицо, попытался улыбнуться.

– Тфоя добрый. Курефо дафать. Уф… Тфоя не понимать. Мам-ефа – ученый. Мам-ефа ходить к мясоглотам. Так надо. Делать опыт. Уф… Моя остаться. Моя плакать. Уф…

«Да что это за Мамеф такой? – подумала Маруся. – Сначала приручил этого великана, а потом бросил и ушел к каким-то мясоглотам. Ну и названьице, аж мороз по коже».

– А другие ученые? С ними что случилось?

– Другой ученый сидеть под горой. Уф… Опыт, смотреть, пифать. Работать. Уф… Моя софсем один. Мам-ефа нет. Не хорофо. Уф…

– Это далеко? – уточнила Маруся. – Где их дом под горой?

– Там! – невнятно мотнул головой на окошко Уф, возясь с зажигалкой. У него никак не получалось зажечь ее.

– Маруфя, по-да-рок огонь не дает…

– Да не так, не так! Горе луковое, – вырвалось у девочки бабушкино словечко. Она помогла ёхху прикурить и как бы между прочим поинтересовалась:

– Уф, а ты отведешь меня к тем людям? К ученым?

Гигант замялся, отвел глаза, попыхивая дымом.

«Да он же боится, – поняла Маруся. – Просто трусит! Ну нет, я тебя заставлю, заставлю!»

– Если ты покажешь мне, как добраться до дома ученых, я дам тебе много курева, – сказала она, показывая ёхху пачку «Беломорканала». – Вот, видишь?

– Курефо… – желтые глазки Уфа вспыхнули. – Тфоя добрый. Зафем тфоя ходить в дом под горой? Ученый умирать, ученый уходить. Мясоглоты… Мясоглоты тфоя убифать! Уф… Мам-ефа нету. Уф…

«Дался ему этот Мамеф!» – разозлилась девочка.

– Погоди, – она достала фотографию, протянула гиганту. – Посмотри, ты вот об этих ученых говоришь?

Уф в две глубокие затяжки докурил папиросу, отправил второй окурок следом за первым, вытер руки об себя и бережно взял снимок. Близоруко сощурившись, он поднес его очень близко к глазам и несколько секунд разглядывал, пыхтя себе под нос.

– Мам-ефа! – вдруг взревел ёхху, опуская фотографию. Маруся вздрогнула, увидев совершенно несчастные глаза гиганта. По рыжим щекам Уфа текли огромные мутные слезы.

– Мам-ефа! – прорыдал он, тыча черным ногтем в изображение Марусиной мамы. – Мой Мам-ефа…

Загрузка...