15


«Дракон» не был похож на «Чудо», а рулевой Хусто Волосатый — на капитана Моисея Соленого, и потому неудивительно, что, стоило дряхлому фламандскому кораблю, обладающему слишком глубокой осадкой, отойти от берегов Эспаньолы, как его стало сносить течением, и никто на борту не заметил, что курс на юг, в залив Маракайбо, изменился, и они очутились среди прекрасных островов Лос-Рокес у берегов Венесуэлы, где однажды темной ночью лишь чудом не разбились.

Когда первые лучи зари позволили понять, что они плывут по проливу, а меньше чем в миле с каждой стороны тянутся песчаные мели, которые могли бы превратиться в смертельную ловушку для такого хрупкого корабля, капитан Леон де Луна не только разъярился, убедившись в полной некомпетентности команды, но и снова ощутил прежнюю ненависть к морю, сменившуюся паникой. Хотя он уже пять раз пересек Сумрачный океан, капитан по-прежнему оставался сухопутным человеком, так и не научившимся плавать.

Хусто Волосатый, в свою очередь, был не в силах объяснить, какого дьявола здесь делают эти острова, ведь Алонсо де Охеда утверждал, что между Санто-Доминго и Венесуэльским заливом не существует никаких препятствий. Впервые в нем зародилось подозрение, что эта вонючая скорлупка плывет не по воле румпеля, а лишь подчиняясь собственным капризам.

— Кажется, я начинаю понимать, почему прежний владелец продал корабль так дешево, — возмущенно пробормотал он. — Иными словами, нам всучили необъезженного мула, который не слушается поводьев.

— А для чего, в таком случае, придуман компас? — бросил разъяренный виконт.

— В этих широтах от него мало толку, сеньор, — честно ответил рулевой. — Когда пересекаешь океан, рано или поздно наступает момент, когда невозможно разобраться, с какой стороны солнце: уже на севере или еще на юге, и я не знаю никого, кто мог бы с уверенностью сказать, покинули мы уже Северное полушарие или еще нет.

— А как же Полярная звезда?

— Вот уже почти неделя, как я не вижу на небе этой чертовой звезды.

— И что теперь прикажете делать?

— Выбираться отсюда с Божьей помощью и держать курс на Твердую Землю. Не волнуйтесь, сеньор. Если это озеро существует, рано или поздно мы до него доберемся.

Для моряка это был не самый профессиональный ответ, но вполне логичный для моряка XVI столетия, плавающего по незнакомым морям, для которых не существует карт и где в любой момент перед носом мог выскочить огромный остров или архипелаг, неизвестный предшественникам.

— Разумнее всего было бы ложиться на ночь в дрейф, — решился предложить капитан де Луна. — Так мы избежим неприятных сюрпризов.

— Это с таким-то медлительным кораблем? — заметил вонючий и волосатый рулевой. — Будет только хуже, ведь когда мы заметим опасность, то не сможем ее избежать. Без парусов мы бы уже сели на мель.

— Ненавижу море!

— Придется его потерпеть! — язвительно хмыкнул Турок. — Раз уж нам сегодня улыбнулась удача, мне думается, она на нашей стороне. Мы же, почитай, прошли через игольное ушко, да еще вслепую!

Но никакие слова не в силах были успокоить разъяренного виконта де Тегисе, когда он, стараясь скрыть разочарование, снова вернулся на широкое ложе, где еще спала его любовница.

— Я заставлю ее глотать расплавленный свинец! — прошипел он вне себя от злости. — Сдеру с нее кожу, вырву глаза и ногти, заставлю ее испытать самую долгую и мучительную агонию, какой не знала ни одна женщина! И даже этого недостаточно, если вспомнить, что я пережил по милости этой сучки!

Хитроумная Фермина Константе сладко потянулась, словно кошка на печке, мягко коснулась затылка виконта и притянула его голову меж своих твердых, широко раздвинутых бедер, прекрасно зная, что теплая влага ее ароматного источника — единственное средство, способное умиротворить капитана, охваченного жаждой мести. Она в экстазе откинулась назад, издав стон наслаждения, хладнокровно обдумывая при этом план действий.

Вот уже больше месяца, как у нее не было кровотечений, а прежде они всегда приходили с завидной регулярностью. При этом грудь отвердела, а по утрам начали мучить приступы тошноты, которую никак нельзя было объяснить корабельной качкой. Фермина начала подозревать, что ее тайные заигрывания кое с кем из членов экипажа принесли свои плоды, и теперь она преисполнилась решимости объявить отцом будущего ребенка официального любовника, прямо-таки одержимого идеей иметь красивого и здорового наследника.

То, что поначалу было не более чем деловым соглашением на неопределенный период времени, теперь обещало ей весьма заманчивое будущее в роли матери маленького виконта, и в расчетливой головке бесстыдной проститутки незаметно поселилась мысль, что, раз уж ей светит столь жирный куш, нужно стать самой верной, нежной и бескорыстной возлюбленной.

И она стала играть роль покорной и тихой дамочки, исполняющей каждый каприз своего господина. Фермина вытащила из сундука воспоминаний все трюки, приберегаемые для самых лучших любовников, притворялась, насколько умеет притворяться опытная профессионалка, что испытывает подлинные чувства в объятьях храброго капитана де Луны.

Она отказывалась от его подарков и «забывала» требовать плату за услуги; ее взгляд жадной сороки сменился взором пугливой газели, и вскоре человек, чья потрепанная годами мужественность уже давно была весьма сомнительной, мало-помалу искренне поверил, что по-прежнему способен покорить женщину.

Бальтасар Гарроте был, пожалуй, первым из тех, кто понял истинную причину столь разительной перемены в поведении Фермины Константе, но, в конце концов, его наняли для того, чтобы сражаться с врагами, а не давать советы в сердечных делах, а потому он лишь молча наблюдал, как коварная шлюшка вертит своим любовником, бесстыдно посмеиваясь за его спиной.

Собственно говоря, в глубине души Турок и сам презирал своего хозяина, но при этом старательно изображал перед ним безграничную преданность; впрочем, точно так же он в свое время относился и к этому нытику — королю Гранады, который не сумел даже погибнуть с достоинством в последнем бою, во главе своего войска, и предпочел жалкое существование в позорном изгнании.

Турок был убежденным женоненавистником. Много лет назад он был безответно влюблен в одну из любимых наложниц Боабдиля, которая даже ни разу не посмотрела в его сторону. Теперь Бальтасар Гарроте довольствовался ролью зрителя, наблюдавшего за жизнью других людей с циничной усмешкой на устах, что немного скрашивало его собственное безрадостное существование.

И потому он развлекался, наблюдая за проказами Фермины, изображающей приличную женщину, и понимал, что в конечном итоге это принесет пользу всем.

Он лишь усмехался, слыша ее притворные крики наслаждения, и от души потешался над идиотом, что верит ее нежным признаниям, от которых за сотню лиг разит фальшью.

— И когда же мы наконец выберемся из этой идиотской трясины? — ткнул он пальцем в волосатого рулевого. — Давай, ищи скорее это чертово озеро, иначе нашего обожаемого капитана хватит удар. Припадки бешенства никому еще не шли на пользу.

Вечером они встали на якорь с подветренной стороны Кайо-Гранде, а утром снова вышли в открытое море. Наконец, они увидели вдали высокую горную гряду, у подножия которой узкой зеленой каймой раскинулась цветущее побережье, белые песчаные пляжи сменялись темными и зловещими мангровыми зарослями.

— Никто не говорил, что поблизости от залива Венесуэлы есть горы! — снова взревел капитан де Луна. — Кто мне скажет, черт побери, где мы находимся?

— Полагаю, к востоку от озера, — послышался дрожащий голос рулевого по прозвищу Без руля и ветрил.

— К востоку от озера? Очень мило! А где именно на востоке?

— Если вы сможете разогнать эти тучи, то я скажу, где именно, — ответил тот, не скрывая раздражения. — Не забывайте, что до сих пор лишь дон Хуан де ла Коса и дон Алонсо де Охеда видели это озеро. Причем ни тот, ни другой не оставили никаких заметок об этом открытии, — он поскреб пальцами в густых зарослях сальной бороды, полной вшей. — Порой я даже сомневаюсь, существуют ли вообще эта «маленькая Венеция» и озеро Маракайбо, — проворчал он. — Кто знает, может, карлик всё это просто выдумал?

— Этот карлик-бретёр — кто угодно, только не лжец, — заметил виконт. — Уж я-то хорошо его знаю, поскольку я — единственный на свете человек, который сумел одолеть его в поединке.

— Наслышан, — сказал Хусто Волосатый. — Ваш «подвиг» в свое время прославился, хотя, честно говоря, не могу признать, что заставить человека стоять на табуретке — это то же самое, что его победить. — С этими словами он указал в сторону далекого берега. — Будем искать бухту, или вы предпочитаете провести ночь здесь?

— Ищите бухту, где можно причалить, — последовал резкий приказ. — Быть может, мы встретим кого-то из туземцев.

И они их встретили, однако эта встреча не принесла ровным счёт никаких результатов. Нагие рыбаки недоверчиво приближались к кораблю, переговариваясь между собой на языке, незнакомом никому из членов команды. Сколько бы испанцы ни расспрашивали о деревне Кобинакоа или об огромном озере, ответом были лишь молчаливые изумленные взгляды. Восхищение причудливыми нарядами и сверкающим оружием вновь прибывших отбило у туземцев всякий интерес отвечать на глупые вопросы.

— Такое впечатление, что этот народ еще тупее, чем неотесанные гуанчи с Тенерифе, — разозлился де Луна. — Ни черта не понимают!

— Но мы ведь тоже не понимаем, что они хотят сказать, — резонно заметил Бальтасар Гарроте. — Но я-то не считаю себя тупицей. Наверное, нам не помешал бы хороший толмач.

— Сомневаюсь, что во всем мире найдется толмач, способный понять этих дикарей, — заметил Волосатый. — Звуки, которые они издают, не имеют ничего общего с языком жителей Эспаньолы.

Эти дремучие рыбаки, кстати говоря, принадлежали к береговой ветви племени каракасов, обитавших в горных долинах в глубине материка, чей язык и в самом деле был намного ближе к языку их грозных соседей, восточных карибов, чем к языку мирных северных гаитян, так что рулевой оказался прав, утверждая, что ни один европеец до сих пор не сподобился выучить этот язык, одновременно сложный и крайне простой.

К счастью для рулевого, той ночью небо оказалось необычайно чистым, и это позволило произвести расчеты и замеры, которые подтвердили опасения, что предательские течения отнесли корабль к востоку от курса. А значит, долгожданное озеро должно было находиться там, где Хусто и полагал – к западу от величественной горной гряды.

Неделю спустя они достигли пустынного берега полуострова Парагуана, миновали останки «Сан-Бенто» и вошли в широкий и тихий залив Венесуэла — ровно через два дня после того, как в него с другой стороны вошло «Чудо».

Должно быть, судьба улыбнулась капитану, сбив его с намеченного маршрута в самом начале пути, иначе медленный и непослушный корабль никогда бы не смог даже издали увидеть быстрое и лёгкое «Чудо».

Сейчас они лениво двигались в сторону узкого прохода, отделяющего залив Венесуэла от озера Маракайбо, не подозревая при этом, что корабль доньи Марианы Монтенегро успел высадить нагруженного подарками Якаре в его родной деревне и теперь беспечно скользит по теплым водам озера в сторону открытого моря, прямо к ним в лапы. О такой удаче виконт де Тегисе не мечтал даже в самых безумных фантазиях!

Извилистый пролив, соединяющий огромное озеро с морем, растянулся на двадцать миль, берега были низкими и песчаными, с пышной растительностью. Вода в избытке и удушающая жара превратили эти земли в настоящую оранжерею.

Отражение яркого солнца от поверхности залива слепило глаза и затрудняло видимость на большие расстояния, поэтому впередсмотрящий с трудом смог найти вход в пролив, прикрытый небольшими островками, но преодолев эти трудности и миновав узкую воронку входа, «Дракон» без дальнейших проблем поплыл по водам озера, настолько мутным, что рулевой стал опасаться не заметить мель.

Встревоженный Хусто Волосатый решил отправить вперед шлюпку, чтобы измеряла глубину, и продвигался очень медленно, хотя ему и кричали с носа, что глубина вполне достаточная.

— А что это тут плавает в таком случае? — сердито спросил он. — Похоже на жир, весь корпус измазан. Да сколько бы грязи не выбрасывать в озеро, все равно она не должна собираться вот так, если только здесь не мелководье.

Волосатый рулевой имел достаточно причин для беспокойства, поскольку течение сталкивалось с приливом, и нефтяные пятна, плавающие на поверхности воды, скапливались в бутылочном горлышке у входа и создавали впечатление мелей.

Несомненно, первопроходцы этих мест не знали об этом уникальном явлении, и неудивительно, что они принимали все меры предосторожности.

— Не нравится мне это место! — снова проворчал Хусто Волосатый, нервно выдергивая волоски из ноздрей. — Не нравится мне здесь, черт меня дери! Сам не знаю, как нас угораздило заблудиться среди этого чертова озера!

Капитану Леону де Луне пришлось признать, что и он не имел точных представлений об озере, но покидая Санто-Доминго, надеялся, что первой остановкой станет волшебная деревня Кобинакоа с домами на сваях, которую так расхваливал её первооткрыватель Алонсо де Охеда, и виконт не собирался сдаваться, когда до нужного места уже рукой подать.

— Уж если здесь смог пройти Алонсо де Охеда, то и мы пройдем! — заявил он. — Не вижу причин для беспокойства — если не считать этих черных пятен на воде. Пролив достаточно широк и глубок.

Они черепашьим темпом продолжали продвижение, поставив лишь фок и бизань, поймав достаточно ветра лишь для того, чтобы еле-еле перемещать неуклюжий «Дракон». А когда наконец увидели широкие воды озера, то прямо на них под всеми парусами шел корабль, изящный, как белый альбатрос, летящий над озером.

— Вот они!

— Но это невозможно!

Даже Турок не мог поверить, что такой тяжелый и неуклюжий старый корабль как «Дракон» сможет догнать резвое «Чудо».

— Убрать флаг, бросить якоря, пушки к бою!

Все помчались исполнять приказ, и всего за несколько минут вооруженный до зубов фламандский корабль застыл посреди пролива в готовности уничтожить любого, кто попытается выйти в открытое море.

По обоим бортам выставили кулеврины, бомбарды и катапульты, а на случай если этого будет недостаточно, капитан де Луна подготовил четыре шлюпки с солдатами, готовыми броситься на абордаж.

Впередсмотрящий на «Чуде» первым поднял тревогу:

— Впереди корабль! — крикнул он, как только они подошли к проливу.

Капитану Моисею Соленому понадобилось не больше тридцати секунд, чтобы осознать опасность и приказать рулевому развернуться, а марсовым — поставить нужные для этого маневра паруса.

Корабль накренился и через несколько мгновений развернулся к капитану де Луне кормой и начал стремительно удаляться обратно в озеро.

Несколько минут спустя Сьенфуэгос, Бонифасио Кабрера и дон Луис де Торрес появились на капитанском мостике, чтобы взглянуть на уменьшающийся на горизонте силуэт «Дракона».

— Кто они и чего хотят? — встревоженно поинтересовалась донья Мариана Монтенегро.

— Не знаю, сеньора... — с обычной бесстрастностью ответил Балабол. — Но их поведение не выглядит дружелюбным.

— С чего вы так решили?

— Ни один моряк не встанет на якорь посреди пролива без причины.

— И как им следовало поступить?

— Уйти отсюда или бросить якорь с правого борта и оставить проход свободным.

— Может, они хотят с нами поговорить.

— Тогда бы подняли соответствующий флаг, — он многозначительно помолчал. — А я ни одного флага не заметил.

— Так это пираты?

— Мы тоже не поднимаем флаг, но мы не пираты.

— Никогда не слышал о пиратах в этих морях, — вмешался дон Лус де Торрес. — Наверное, это корабль из королевского флота.

— Без флага и опознавательных знаков? — удивился капитан Соленый. — Вряд ли. Это против правил.

— В таком случае, каков ваш совет?

— Приблизиться, но держаться вне досягаемости пушек.

Так они и сделали. Матросы держали паруса наготове, чтобы при малейшей опасности развернуть корабль. Они остановились на расстоянии чуть более мили от «Дракона», не спуская с него глаз.

«Дракон», впрочем, пока не проявлял никаких признаков угрозы. Он просто ждал, пока «Чудо» приблизится на расстояние выстрела. Тем не менее, еще издали можно было разглядеть черные жерла пушек, готовых в любую минуту плюнуть огнем и смертью.

Донья Мариана приказала поднять белый флаг, но ответа не получила.

— Нас явно хотят потопить, — пробормотал дон Луис.

— Но почему? — удивился Сьенфуэгос. — Что мы им сделали?

— Я отправлюсь на переговоры, — сказал хромой Бонифасио, который всегда вызывался добровольцем в любом деле. — Попробую разузнать, кто они такие и чего хотят.

Сьенфуэгос решил его сопровождать. Они спустили на воду шлюпку и под нестерпимо палящим солнцем неспешно двинулись в направлении загадочного корабля, не спуская глаз с его палубы, откуда в любую минуту могли ударить из пушек.

Приблизившись почти на пушечный выстрел, они остановились. Хромой замахал платком, громко крича и жестикулируя.

— Эй, на корабле! Мы можем поговорить?

Молчание.

— Что будем делать?

— А я почем знаю? Но если останемся здесь, то в конце концов они нас догонят и перережут.

Еще десять метров... тридцать... пятьдесят...

Внезапно хромой ахнул:

— Боже ты мой! Их капитан!

— И что с ним?

— Это же де Луна, черт побери! Разворачиваемся!

Они принялись грести, как проклятые, прекрасно зная, что от этого зависит их жизнь. Вскоре грянул пушечный залп, потом еще и еще. Тяжелые ядра падали в воду в нескольких шагах от шлюпки, взметая высокие фонтаны брызг.

— Налегай, земляк, пока они с нами не покончили! — рычал Сьенфуэгос, не утратив обычного чувства юмора. — Не хватало еще, чтобы двое канарцев так глупо сгинули вдали от родины!

Этого не случилось, поскольку каменным ядрам, выпущенным из несовершенных орудий того времени, не так-то легко было достать юркую маленькую лодку, так что ее гребцы, обливаясь потом от жары и усилий, благополучно достигли «Чуда», где им помогли подняться на борт.

— Это ваш муж, сеньора, — первым делом крикнул хромой, еще не успев подняться. — И он не намерен шутить.

— Вот черт!

Странно было слышать подобные ругательства из уст придворной дамы баварского двора, но это вполне простительно, учитывая окружающую обстановку и растерянность женщины, попавшей в ловушку.

Озеро, хоть и огромное, не имело другого выхода в море, кроме этого пролива, где сейчас стоял чужой корабль, ощетинившийся дюжиной пушек. И если, как уверял хромой, «Драконом» действительно командовал ее заклятый враг, то крайне мало надежды, что удастся уладить дело миром.

Перспектива покинуть прекрасный корабль и искать маловероятное спасение на земле не вселяла уверенности. Всех охватили мрачные предчувствия.

— Что будем делать? — спросил чуть позже растерянный старший помощник.

— Сражаться.

— Это с нашими-то двумя несчастными кулевринами?

— Мы погибнем!

— Да неужто?

Но не стоило принимать эти слова в шутку. Когда начало темнеть, донья Мариана Монтенегро приказала капитану встать на якорь милях в шести и погасить огни.

Темнота и духота ночи, привычная для этих широт, не принесла успокоения, и боцман решил выдать дополнительную порцию рома.

Предстояло хладнокровно оценить положение, но никому не нравилась мысль застрять посреди огромного континента, и даже первая радость от появления Сьенфуэгоса теперь поутихла.

Подробный рассказ канарца о тех опасностях и лишениях, что он пережил за эти годы, вселял еще больший страх в людей, не боящихся моря, но неспособных противостоять свирепым дикарям, непроходимой сельве и похожим на зеленые тени индейцам с отравленными стрелами.

— И куда мы пойдем? — послышался ропот. — Кто придет нам на помощь, даже если мы сможем добраться до берега? Мы проторчим тут многие годы, а ни один корабль так и не появится.

— Давайте попробуем застать их врасплох, — предложил свой безрассудный план Бонифасио Кабрера. — Думаю, если напасть ночью...

— Считаешь их полными идиотами? — перебил Луис де Торрес. — Да они только этого и ждут! И кто будет воевать? Мы же не солдаты, в отличие от них.

— Тогда попробуем проплыть под прикрытием темноты... — хромой бросил вопросительный взгляд на капитана Соленого. — Какие у нас шансы пройти незамеченными?

— Никаких, — честно ответил тот.

— Как вы можете быть так уверены?

— Если попытаемся плыть по проливу ночью, то скорее всего разобьемся.

— У вас есть идея получше?

— Нет.

Ни у него, ни у кого-либо другого не было других идей кроме как сражаться или сбежать, и оба варианта никуда не годились, никто не верил, что «Чудо» оправдает свое имя и вдруг обретет крылья.

Дотащить корабль до моря по берегу тоже было невозможно — не говоря уже о том, что у них не было средств, чтобы пятьдесят миль тянуть такой тяжелый корабль, подобный маневр тут же заметили бы враги.

Рассвет застал Сьенфуэгоса и донью Мариану у кормового окна, они наблюдали, как тени сопротивляются беспощадному солнцу, и не прекращали размышлять над проблемой, у которой, казалось, нет решения.

— Как же это несправедливо! — вздыхала немка, поглаживая рыжую гриву канарца, лежащую у нее на коленях. — Как же это несправедливо: пережить столько несчастий, преодолеть столько преград, и вот теперь, когда мы наконец-то снова вместе, надо же было такому случиться!

Канарец, давно уже привыкший к тому, что судьба не прекращает над ним глумиться и оставляет в покое лишь ненадолго, воспринимал всё спокойнее, ведь для него возвращение на континент было бы не более чем очередным этапом бесконечных скитаний.

Однако он понимал, что в этом случае он взваливает на свои плечи непосильное бремя, ведь если он прекрасно знал, как здесь выжить, то теперь пришлось бы заботиться о других людях, и это его беспокоило — с той незабываемой ночи в бухте прошло всего три недели, и он еще не привык к новой роли и к тому, что теперь его жизнь кардинально изменится.

Канарца смущал его новый облик «цивилизованного» человека, он часто просыпался в тревоге и долго не мог осознать, что спит на широкой кровати рядом с прекрасной женщиной и вопреки своей воле превратился в непререкаемого главу большой семьи.

Сьенфуэгос привык решать конкретные проблемы: как найти еду и ночлег и уберечься от свирепых дикарей, и часто скучал по тем временам, совсем еще недавним, когда чувствовал себя самым свободным человеком на земле, полностью отрешенным от всего, поскольку даже чувства и воспоминания со временем поблекли.

Но сейчас он обнаружил, что вдруг обзавелся обязанностями, и это спутало все привычные схемы поведения, за восемь лет ставшие почти инстинктами, не нуждающимися в долгих размышлениях.

Голод, жажда и опасность... Всё его существование свелось именно к этому, словно Сьенфуэгос стал еще одним зверем среди прочих, и он использовал хитрость либо силу, чтобы дожить до нового дня, но не имел причин для ненависти, любви, грусти или радости.

Необходимость выжить стирает все чувства, и если это длится долго, то человеческое сердце черствеет, приходит момент, когда оно уже воспринимает любую проблему кроме необходимости дышать как несущественную.

Сьенфуэгос несомненно нуждался в долгой адаптации к новому образу жизни, Ингрид Грасс это понимала и старалась вести его по извилистой тропке к цивилизации, как слепого, к которому постепенно возвращается зрение.

Сьенфуэгоса смущали даже разговоры окружающих на испанском, как будто он не мог понять, о чем они говорят. Ему претили понимающие улыбки моряков, и часто охватывало чувство, что его считают не более чем голым дикарем.

— Я не нравлюсь твоим людям, — вздохнул он.

— Просто они — мужчины, — спокойно ответила немка. — И ты должен понимать, что некоторым из них трудно питать симпатию к человеку вроде тебя. Ты слишком высок, слишком силен, слишком красив и преуспел там, где большинство из них постигла неудача, — она слегка улыбнулась. — Ведь они знают, что я люблю тебя так, как никогда не любила ни одна женщина.

— Но почему?

— Что почему?

— Почему ты меня так любишь? Ведь я всего лишь бедный и неграмотный пастух, а ты почитай что королева.

— Ну что ты, какая я королева! А впрочем, я действительно чувствую себя королевой, когда восседаю на тебе, как на троне, — многозначительно заметила она. — Или когда сжимаю в руках самый драгоценный скипетр, какого никогда не было ни у одной королевы. Или когда ты возлагаешь мне на голову корону из твоих рук и опускаешь ее меж своих бедер, чтобы я коснулась губами твоей плоти, — ее язычок нежно скользнул по его шее. — В эти минуты я — королева всего мира, но в разлуке с тобой я несчастнее любой рабыни.

Воцарилось долгое молчание, и Сьенфуэгос вновь заставил ее почувствовать себя королевой мира; возложил ей на голову корону, вручил скипетр и усадил на трон. Однако даже в эти счастливые минуты Ингрид не покидало странное ощущение, будто она заняла чужое место.

Когда несколько дней спустя «Чудо» шло близко к берегу и зелень сельвы заставила Сьенфуэгоса сполна ощутить густой запах гниения и влажной земли, он погрузился в воспоминания и с удивлением понял, что не отвергает этот сумеречный мир, причинивший ему столько страданий, не радуется, что выскользнул из его объятий. Он всё вспоминал и вспоминал: вопли обезьян, пение птиц, цвет листвы и призрачные фигуры, которые рисовал сквозь нее солнечный свет, и канарца охватило чувство, что лишь в этой чаще он оставался хозяином собственной судьбы.

Жить в одиночестве нелегко, но как только человек учится составлять компанию самому себе, не имея возможности с кем-то поделиться мыслями, задача по возвращению в общество становится невозможной, это молчание способна понять только любовь.

К счастью, чувства Ингрид Грасс превосходили желание ощутить себя королевой, ее любовь способна была понять это долгое молчание, когда в глазах ее возлюбленного мелькали отблески другого света или в его сердце кричали чьи-то тени, возможно, откуда-то с высоких гор, из глубоких рек, ведь старый Стружка, Уголек, Папепак или еще какое-нибудь странное существо о двух головах оставили неизгладимый след в его памяти.

Канарец столько прожил в одиночестве, что почти утратил потребность в общении с другими людьми, и немка поняла, что необходимо много времени и такта, чтобы вернуть в сердце этого гиганта с мальчишеским взглядом нежность, радость и способность удивляться.

А пока ей достаточно было лежать в его объятьях и терпеливо ждать, пока он мысленно вернется из странствий. В такие мгновения, наблюдая рождение нового дня, когда озеро превращалось в сияющее зеркало, на котором отражался силуэт корабля, она сожалела о том, что судьба не позволяет вечно пребывать в этом сладком ожидании.

— Что же нам делать? — спросила Ингрид.

— Ждать, — ответил он, глядя ей в глаза. — Мы можем плавать по озеру, а им придется стоять на месте, чтобы отрезать нам путь. Нас мало, и на кону наши жизни, а их много, и потерять они могут лишь жалование. Время играет на нас.

— Это может длиться долгие месяцы.

Он нежно поцеловал ее.

— Никто нас не ждет, — сказал Сьенфуэгос. — Отдай приказ команде вести корабль от одного берега до другого, и пусть рыбачат и охотятся на берегу... — весело улыбнулся он. — Напряжение и ожидание, затянувшееся на неопределенный срок, в конце концов выведут наших противников из себя.

— Леон способен ждать хоть целую вечность.

— Он — да, но не его команда. Если они потеряют нас из вида, то через некоторое время станут опасаться, что мы удрали. Не думаю, что команда долго выдержит такую пытку, — убежденно сказал он.

— Это Папепак научил тебя всему этому?

— Он учил меня выживать среди врагов; учил становиться ягуаром, анакондой, кайманом, мотилоном или «зеленой тенью»; учил сражаться с врагами их же оружием; учил использовать свое преимущество и не нападать, если полностью не уверен в победе. — Он приподнял ее за подбородок и заглянул в глаза. — А ты умеешь играть в шахматы?

Ингрид молча кивнула в ответ.

— Тогда сыграем?

— Прямо сейчас?

— Когда будет время. Знаешь, именно шахматы спасли меня от бесславной гибели в желудке каннибалов.

После завершения первой партии Ингрид Грасс пришла к заключению, что шахматы, вероятно, самый подходящий путь вернуть Сьенфуэгоса в мир цивилизованных людей, ведь это единственный способ оставить его в одиночестве, но в то же время быть рядом. Он мог погрузиться в те воспоминания, которые никак не хотели выветриваться из памяти, но в то же время не забывал и про соперника, сидящего напротив.

Удивительно, но даже с учетом долгого перерыва с годами Сьенфуэгос стал играть гораздо лучше, из безумного и агрессивного игрока, обладающего скорее энтузиазмом, чем техникой, который когда-то сидел перед стариком Стружкой, канарец превратился в мастера ставить ловушки и научился перехватывать инициативу и атаковать внезапно, в самый неожиданный момент.

Его поведение за шахматной доской было не более чем отражением обычного способа решения проблем — к счастью или к несчастью для него, суровая школа выживания закалила его дух, несмотря на то, что внутри по-прежнему скрывался мягкий человек, не желающий никому зла.

Немка, влюбленная в воспоминания о мальчике, однажды весенним вечером у лагуны на далеком острове превратившегося в мужчину, всеми силами пыталась вернуть того мальчика — как раньше пыталась вернуть мужчину.

И в этой задаче она могла рассчитывать на всевозможную помощь, в том числе со стороны умнейшего Луиса де Торреса, который как никто другой понимал, какая тяжелая борьба происходит в сердце его бывшего ученика; а также на полного энтузиазмом Бонифасио Кабреру — для него обретение старинного друга было равносильно возвращению частички детства. Могла она рассчитывать и на неоценимого маленького Гаитике, для которого внезапно материализовались все фантазии по поводу легендарного отца.

Для молчаливого мальчика Сьенфуэгос выглядел еще более высоким и сильным, чем его описывали, а рассказы о его скитаниях и приключениях в неизвестных землях просто завораживали Гаитике, ведь было ясно, что в них нет ни слова преувеличения, и от этого они казались еще чудесней.

— Расскажи, как ты посмеялся над капитаном-португальцем.

— Что, опять?

— Ну пожалуйста!

— Но я уже три раза рассказывал! — возразил Сьенфуэгос. — Лучше я расскажу, как нашел пещеру с мертвецами, которые выглядели как живые.

И он принялся рассказывать об этом — причем с такой живостью, что ни у кого не возникло даже сомнений в правдивости истории, а Гаитике, глядя как изумленно вытягиваются лица слушателей, пребывал на седьмом небе от гордости, все еще не в силах поверить, что этот необычайно храбрый, сильный, ловкий и совершенно необыкновенный человек — действительно его отец.

Отношения Сьенфуэгоса с мальчиком оставались, однако, достаточно прохладными, словно канарец до сих пор не мог свыкнуться с мыслью, что этот странный мальчишка может быть его сыном, и не раз ловил себя на том, что ищет в его лице черты покойной Синалинги.

Правда, прошло слишком много времени, с тех пор как он расстался с прекрасной гаитянской принцессой после их недолгой любви, и ее образ почти стерся из памяти, теперь Сьенфуэгос не мог вспомнить ее лицо, даже глядя на сына, как не мог и найти в нем черты матери.

Иное дело — Арайя.

Она не была ни дочерью, ни родственницей канарца и принадлежала к племени, которое никто даже не считал народом, но только она связывала Сьенфуэгоса с недавним прошлым.

Разговаривали они на языке, которого никто не понимал, говорили о местах, где никто не бывал, как будто были сообщниками, сами того не сознавая, и делились друг с другом секретами, вызывающими у глядящих на них ревность и зависть.

Ведь Арайя, без сомнений, была единственным человеком, которому канарцу не приходилось объяснять, как выглядит мир, протянувшийся за узкой полоской берега, какие там животные и растения, какие там живут племена, дружественные или враждебные. Это был не просто другой язык, а скорее, особый шифр, принадлежность к миру, до сего дня не известному цивилизованному человеку.

Кроме того, смышленая девочка в мгновение ока освоила кастильский язык и с первой минуты поняла, что элегантная дама в красивом платье, с белым зонтиком в руках и грациозными жестами, распоряжающаяся на корабле, может сыграть очень важную роль в ее жизни, если она хочет изменить свою судьбу.

Тем же образом Арайя изучила, как функционирует корабль и все предметы на нем, она долгими часами наблюдала за поведением команды и продемонстрировала потрясающую способность к подражанию. Она могла повторить грубые жесты кока и говорить (а скорее молчать), как капитан Моисей Соленый.

Ее ум казался огромной губкой, мгновенно впитывавшей любые знания, а память была столь удивительной, что уже через неделю она знала по именам всех членов экипажа, а когда ее научили игре в шахматы, уже через несколько дней просчитывала самые сложные комбинации.

— Где ты ее взял? — спросил Луис де Торрес, все еще не веря своим глазам.

— Нашел.

— Неплохая находка. В жизни не видел подобного создания. На днях она услышала, как я разговариваю с Ингрид по-немецки, и тут же решила выучить этот язык.

— И выучит, — убежденно заявил канарец. — А в один прекрасный день будет жить в каменном дворце и станет важной персоной. Так предсказали боги.

— Эти боги знают, что говорят.


Загрузка...