Жан-Патрик Маншетт Мотив убийства

Глава 1

Понедельник оказался тяжелым днем. В девять часов прозвонил будильник, и я сел на кровати (если это можно было назвать кроватью). Впрочем, я уже часа два не спал, а дремал, так как накануне лег в половине одиннадцатого. Я сплю много, вернее, много дремлю. В общем, это зависит от обстоятельств.

Я расправил постель, накрыл кровать синим бархатным вытертым покрывалом и придвинул ее к стене. В таком виде она напоминала канапе.

Я был в кальсонах. В комнате было холодно. Весна стояла в этом году гнилая. За матовым стеклом окна снова пошел дождь. Дождь шел во дворе и, видимо, во всем городе тоже. Я все-таки открыл окно, чтобы проветрить помещение, в результате чего вода стала стекать через проем окна на пол. Я закрыл окно, сложил в стопку журналы: старые «Экспресс», «Маг», «Чтение для всех» и один номер «Ньюс уик». Не то чтобы я говорю по-английски или по-американски или на каком-нибудь другом языке, но это придает мне вес. В глазах кого?

* * *

Я вышел на кухню, умылся и побрился над раковиной. Во время бритья я, как всегда, смотрелся в прямоугольное зеркало, висевшее на канализационной трубе. Вдобавок ко всему во время бритья я порезался и долго не мог остановить кровь. Часы показывали десять, когда я вышел из своей двухкомнатной квартиры. На лестничной площадке я заглянул в общественный туалет, затем спустился вниз и направился выпить чашечку кофе на углу улицы Сен-Мартен.

По дороге непрерывной вереницей ехали машины. Десять лет назад такое скопление автомобилей назвали бы пробкой, но сегодня это стало обычным явлением. Проститутки уже не прохаживались перед входом в отели. Через десять лет они задохнутся здесь от выхлопных газов.

Чтобы расплатиться за кофе, мне пришлось разменять последние сто франков. Нужно пойти в банк, но что ждет меня там? Менее ста тысяч. Через полтора месяца квартплата – сто двадцать тысяч. Плохи дела.

Я вернулся к себе, с трудом поднявшись на четвертый этаж. Неудивительно, что никто ко мне не заходит. Сколько времени я здесь живу? Почти три месяца. За это время все мои сбережения разошлись. Подойдя к двери, я увидел прикрепленную к ней кнопкой свою визитную карточку: «Э. Тарпон, частный детектив». Ее края пожелтели и завернулись. Может, лучше прикрепить дощечку внизу? Не стоит. В наше время люди перед приходом звонят по телефону. В этот момент в моей квартире зазвонил телефон.

Я быстро достал ключи и открыл дверь. Телефонный аппарат стоял в кабинете на письменном столе. Я снял трубку.

– Эжен?

– Кто говорит? – спросил я.

– Форан.

– Ты в Париже?

– Уже три недели. Я тоже ушел со службы.

– Вот как? Почему?

– Я объясню тебе при встрече. Мы можем встретиться?

– Да, конечно... – пробормотал я.

– Давай вместе пообедаем. Ты где-то рядом с Чревом Парижа? Там на каждом шагу бистро. Я зайду за тобой.

Я ответил, что согласен, а он сказал, что сейчас у него нет времени говорить, но что мы обо всем поговорим за обедом, после чего он повесил трубку и я тоже. По правде говоря, я не испытывал особого желания увидеться с Фораном.

С момента его звонка и до его прихода ничего интересного не произошло. Я позанимался физкультурой, затем помыл посуду на кухне и стал ее убирать, когда раздался звонок в дверь. Одиннадцать тридцать, для Форана еще рановато, может быть, это какой-нибудь клиент? Я вытер руки, надел пиджак и пошел открывать. Это были баптисты. Я вежливо послал их. Они вручили мне листовку, которую я, не читая, бросил в корзину. По крайней мере корзина не будет пустой.

Создавалось впечатление активной жизни.

* * *

Я взял с полки книгу и сел на синее канапе. Я слышал стук швейной машины у портного с верхнего этажа. Его звали Станиславский. В книге речь шла о конфликте поколений. Дело происходило в богатой семье, где сын стал хиппи. Отец отчаянно боролся за свое чадо, и когда он мог уже торжествовать победу, то сам утратил вкус к своему существованию. Юноша уже готов был встать на правильный путь и посещать университет, но в это время отец сбился с пути, исчезнув из дому. Автор поставил на этом точку, что показалось мне нечестным. Мне было бы интересно узнать, что произойдет дальше с отцом. Я подумал, что у автора просто не хватило на это воображения.

В дверь снова позвонили. Я закрыл книгу и пошел открывать. Это был Форан. Он еще больше растолстел, но был в штатском, так что теперь он меньше походил на Германа Геринга, чем раньше.

На нем были синий костюм, белая сорочка и красный галстук. Его лицо тоже напоминало французский флаг: маленькие голубые глазки, кирпичный цвет лица и зачесанные назад седые волосы. Он отдышался, затем сказал:

– Ноги сломаешь на твоей лестнице. Бедные клиенты!

Я пожал плечами.

– Как дела? – спросил я.

– Нормально. Дай мне что-нибудь выпить.

Мы прошли в кабинет.

– Садись, – предложил я.

Я прошел на кухню и закрыл за собой дверь, чтобы он не следовал за мной. Я налил две рюмки, наполнил кувшин водой, поставил все это на поднос и вернулся в кабинет.

– У меня нет льда, – сообщил я.

Он ничего не ответил. Он не сел, а прохаживался по кабинету, разглядывая мой письменный стол из светлого дерева под дуб с ящиками с двух сторон, сейф с пустыми ящиками, плетеный стул и мягкое кресло. Пепельницу «Мартини» и настольную лампу на столе. Листовку баптистов в корзине. Палас, прожженный в нескольких местах сигаретами.

– Как идут дела? – спросил он.

– Как видишь.

– Неважно.

Я снова пожал плечами. Он долил воды из кувшина в рюмки и чокнулся с моей рюмкой, стоящей на подносе.

– Именно поэтому я и пришел к тебе, – заявил он. – Хочу предложить тебе работу. Если я правильно понял, ты сейчас свободен?

– Какую работу?

– Мы обсудим это за обедом.

Мне не хотелось с ним обедать.

– Какую работу? – повторил я.

Он сел в кресло, покрутил рюмку перед своим носом и, улыбаясь, посмотрел на меня.

– Все такой же кислый? – спросил он. – Такой же недоверчивый? Спустись на землю, Эжен. Ты ничем не занят, и мы с тобой это прекрасно знаем. Чем ты занимался все это время? Может быть, следил за чьей-нибудь женой по просьбе ревнивого мужа? Или я ошибаюсь?

Я сел на стул и отпил глоток теплого виски.

– Мне скучно, Форан. Развлеки меня немного. Потом мы, может быть, пойдем вместе пообедаем. Но каждый заплатит за себя сам. Вот так я обращаюсь с тобой.

Он некоторое время еще улыбался, затем лицо его стало серьезным.

– Ладно, хорошо, – сказал он. – Пусть будет так. Я набираю команду. Частная полиция, так сказать, но я буду работать с конкретным материалом, мне не до мечтаний. Я уже связался с крупными фирмами. Работа состоит в наблюдении за персоналом. Я подумал о тебе.

– Наблюдение за персоналом? – повторил я за ним. – Каким персоналом?

– Персоналом завода.

– Понятно.

– Самый подходящий момент, – сказал он, и к нему вернулась улыбка.

– Понятно, – повторил я. – Убирайся.

Он подумал, что ослышался.

– Вон, – сказал я. – Исчезни.

Он даже не рассердился. Он встал, покачивая головой, и с интересом посмотрел на меня.

– Зря выпендриваешься, – сказал он. – Но я понимаю. Я оставлю тебе свою визитную карточку. Я не сержусь на тебя.

– Спасибо, не стоит.

– Карточка может пригодиться, если ты передумаешь.

– Прощай, Форан, – сказал я.

Он допил свое виски, затем сделал мне прощальный жест своей толстой короткой рукой и ушел. Я взял со стола оставленную им визитную карточку. Она походила скорей на карточку ресторана, чем на визитную: на картоне цвета прогорклого масла было напечатано коричневыми буквами: «Наблюдение за промышленным персоналом. Шарль Форан. Директор». И внизу мелкими буквами: «Группа бывших членов Национальной жандармерии и вооруженных сил». И в конце адрес в Сен-Клу с номером телефона.

Я покрутил карточку в руке, глубоко вздохнул и порвал ее. Затем бросил клочки бумаги в корзину для мусора, где уже лежала листовка с мистическим текстом. Это создавало впечатление еще большей активности. Если так пойдет дальше, то через полгода или год корзина будет полной.

В холодильнике оставались еще два яйца и кусок сыра. Я съел это в обед. Мне не хотелось спускаться в магазин. Потом помыл сковороду, тарелку и две рюмки из-под виски, заварил себе чашку растворимого кофе и принес ее в комнату. Цветы в вазе на ночном столике завяли. Я выбросил их, вернулся в комнату и сел на синее канапе. Я прочитал несколько страниц книги, которую мне дал портной Станиславский, под названием «Новое общество» некоего Мерлино. Она была издана в 1893 году, и печать была плохая. Книга меня не заинтересовала. У Станиславского довольно странный вкус.

Я подошел к письменному столу и снял телефонную трубку.

– Алло? – услышал я на другом конце провода после длительного ожидания. Так было всякий раз, когда я звонил в Алье.

– Говорите! – сказала телефонистка.

В трубке раздался сильный треск, затем связь наладилась.

– Кто говорит?

– Эжен Тарпон. Это мадам Марти?

Это была она, и она спросила, как я поживаю, я ответил, что хорошо, и попросил позвать мою мать. Она сказала «хорошо», но я понял, что она была недовольна, так как я не поговорил с ней о ее делах и самочувствии.

Мне пришлось некоторое время подождать, когда подойдет моя мать. Она живет в пятидесяти метрах от отеля «Шартье», но ей шестьдесят девять лет, и у нее больные ноги. Кроме того, она так и не научилась разговаривать по телефону. Она кричала в трубку, и я не донял и половины из того, что она говорила, а она не расслышала половину из того, что говорил я. Я думал еще о том, во сколько мне обойдется этот разговор.

– Что ты сказал? – кричала моя мать.

Почему она всегда кричит в трубку?

– Я возвращаюсь домой.

– Я не слышу, Эжен. Говори громче.

– Я возвращаюсь в деревню, – громко прокричал я.

– Ты возвращаешься?

– Да.

– Когда?

– Может быть, завтра, – вздохнул я.

– Ты приезжаешь на отпуск?

– Нет, мама, я просто возвращаюсь.

Зачем пытаться что-либо объяснить ей по телефону?

– Я плохо слышу тебя, Эжен.

– Неважно, мама. Я объясню все при встрече.

– Хорошо, – сказала она неуверенно.

– Целую тебя, мама. До завтра.

– Что ты сказал?

– До завтра!

Я повесил трубку. Я даже вспотел. Я налил себе еще виски. Было только пять часов, но мне необходимо было выпить. Когда я немного успокоился, то позвонил в справочную Лионского вокзала, чтобы узнать расписание поездов. Утренний поезд отходил в семь пятьдесят, так что в начале вечера я буду уже дома. Я записал время, после чего налил себе еще рюмку виски.

К ужину я уже достаточно набрался и голова была тяжелой. Я уложил свой багаж, что было несложно, и написал письмо домовладельцу, в котором сообщал ему, что он может располагать квартирой по своему усмотрению. Кроме того, я спрашивал его, может ли он вернуть мне часть взноса с учетом того, что я уезжаю. Я написал еще, что заберу мебель в конце недели и что оставляю ключи у Станиславского.

Некоторое время после этого я сидел просто так, ничего не делая и думая о том, не забыл ли я поставить еще кого-нибудь в известность о своем отъезде.

Затем я налил себе шестую рюмку виски и выпил ее безо льда и не разбавляя водой. Жаль, что у меня не было радиоприемника или телевизора, чтобы я мог их включить и убить вечер.

Над городом спустились сумерки. Я открыл окно в кабинете и заметил, что дождь прекратился. Если бы вместо того, чтобы открыть окно, я мог включить телевизор, я, возможно, увидел бы свою харю.

Вопрос: Но вы были ранены до того, как это произошло?

Ответ: Да, так точно.

Вопрос: Вы растерялись?

Ответа не последовало. Некоторое время в кадре крупным планом показывали лицо жандарма Эжена Тарпона...

Но я ни в коем случае не должен об этом думать.

Загрузка...