Глава девятая

В тот вечер я дожидаюсь, пока дыхание Лильян сделается ровным, а в окно проникнет лунный свет, похожий на белые стеклянные нити, и после этого выскальзываю из комнаты, держа под мышкой новое платье Евы. Я не осмеливаюсь зажечь свечу, поэтому спускаюсь по лестнице на ощупь, вздрагивая от каждого скрипа ступеней. В коридоре, ведущем в главное здание, темно и холодно, как в могиле, и я одной рукой придерживаюсь за стену, а другую подношу ко рту и прикусываю костяшки пальцев, борясь с глупыми детскими страхами перед призраками и ожившими мертвецами. Или перед Броком, который, как мне кажется, хуже тех и других.

Дойдя до конца коридора, я несколько секунд прислушиваюсь, а потом начинаю медленно взбираться на третий этаж, сама не веря, что иду на такой риск, ведь меня могут уволить, но лишь крепче прижимаю к груди Евино платье, когда крадусь на цыпочках мимо спальни Хелены. Я тихонько, как только могу, отбиваю по двери Евиной комнаты условный ритм из пяти ударов, который мы использовали еще в «Мельнице», чтобы дать друг другу знать, что нам нужно поговорить. Ева поймет, что это я. Она открывает дверь; на ней ночная рубашка, волосы намазаны маслом и убраны под чепец, а на лице расплывается ослепительная улыбка.

– Что ты здесь делаешь? – шепчет она и втаскивает меня в комнату.

Мой желудок слегка сжимается.

– Я принесла твое платье.

Она подносит его к окну, так, чтобы на него падал лунный свет, и бисер переливается, словно жидкое серебро. Ева наклоняет платье то в одну сторону, то в другую, дивясь застежкам на корсете и фестончатому вырезу ворота.

– Ты сделала это за один день? – удивляется она, и я слышу в ее голосе первые нотки подозрения. – Как, Марит?

Это мой шанс. Я не ждала его так скоро и потому колеблюсь, глядя в ее глубокие карие глаза. Как сказать той, кого ты любишь, что скрывала от нее часть себя всю ее жизнь? Я встряхиваю платье и показываю краешек нижней юбки, куда в «Мельнице» пришивала к нашей одежде потайные карманы, чтобы можно было прятать туда рисунки, конфеты, перья и камушки – скрывать их от Несс и старших девочек.

– В-вот, Ева, послушай, – выдавливаю я, стараясь купить себе немного времени. – Если буду тебе нужна, просто притворись, будто какое-то из твоих платьев требуется починить, и сунь для меня записку в этот кармашек, – просовываю в кармашек палец, чтобы показать ей. – Видишь? Так же, как в прежние времена. Ты помнишь азбуку Морзе, которой я тебя учила?

Меня азбуке Морзе обучил отец. Как-то раз я заглянула ему через плечо и спросила, что за точки и черточки он разглядывает, и он терпеливо показывал мне, как с их помощью можно записать мое имя. В итоге это стало игрой, нашим способом общения: мы оставляли друг другу короткие сообщения на пыли, скопившейся на подоконнике, или на инее, покрывавшем оконное стекло. А потом, после смерти отца, я передала Еве то, чему он меня научил.

– Зачем мне оставлять для тебя секретные послания? – смеется Ева и тоже сует пальцы в кармашек. – Я спрячу здесь кусочек торта Дорит, чтобы ты тоже могла его попробовать.

– Видишь ли, – осторожно говорю я, – теперь все по-другому, Ева.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она, укладывая платье на крышку своего сундука.

– Наш статус изменился. Вероятно, с твоей стороны будет не очень правильно… так открыто приятельствовать с прислугой. – Я делаю паузу. – Со мной.

Ее глаза озаряются пониманием:

– Я не стыжусь дружбы с тобой, Марит.

– Знаю. Но так будет лучше. Это все равно что игра, – беспечно говорю я с улыбкой и беру ее за руку. – Посылай мне записки, а я буду писать тебе в ответ.

Выпустив Евину руку, я разглядываю обстановку ее комнаты; стены уже расписаны розовыми розами и изображениями балерин. Невероятно, но некоторые из этих балерин даже похожи на Еву. Я любуюсь ими в лунном свете, и мое сердце сжимается.

Сказать правду сейчас – значит, признаться в двух очень важных вещах: во-первых, что я столько лет лгала ей, а во-вторых, что я каждый день, проведенный в имении Вестергардов, рискую умереть от Фирна. И то, и другое разозлит и огорчит Еву.

Зная, насколько она своевольна и умна, предполагаю, что ей может прийти в голову выкинуть какой-нибудь трюк: например, обвинить меня в краже и добиться моего увольнения ради того, чтобы спасти мою жизнь.

Отворачиваюсь, понимая, что мне не хватит духу. «Нет, – решаю для себя, – я не стану пока говорить ей о магии. Еще не время».

– Тебе нужно идти, Марит? – спрашивает Ева.

– Да, – отвечаю ей. Но вместо того чтобы уйти, забираюсь вместе с ней в кровать и устраиваюсь в тепле под стеганым одеялом на гагачьем пуху, вдыхая исходящий от Евы запах пальмового масла и зубного порошка. – Каково оно – жить здесь? – спрашиваю я, придвигаясь ближе к ней.

Она протяжно вздыхает и подбирает руки и ноги под себя.

– Это все равно что сначала голодать, а потом съесть так много вкусного, что тебя почти тошнит. Посмотри на всю эту красоту, – она высвобождает руки и проводит ими по атласному верхнему слою одеяла. Ее голос звучит едва слышно. – Иногда я гадаю, почему она выбрала меня. Марит, а что, если окажется, что я не такая, как она хотела? – Ева поворачивается на бок, спиной ко мне, и шепчет в стену: – Может быть, тогда она передумает и отправит меня обратно в «Мельницу». Я почти боюсь радоваться. Как будто вдруг проснусь, и все это исчезнет.

– Вряд ли такое случится, милая, – обещаю ей. – Возвращать сирот обратно в приют не позволено. – Я касаюсь губами чепца, под которым спрятаны ее волосы, и чувствую укол вины за то, что по-прежнему скрываю от нее свою тайну.

Она поворачивается, опершись на локоть и подперев щеку ладонью.

– А как там, внизу?

– Замечательно, – быстро отвечаю я.

– Тебя никто там не обижает?

– Нет, – лгу я.

– Пусть и дальше не обижают, – она угрожающе хмыкает и заползает поглубже под одеяло. – А то я их всех уволю. Ты можешь еще раз проделать ту штуку с лицом?

– Штуку с лицом?

– Ну, ты знаешь, рисовать полоски, как мне нравится.

Как-то вечером в «Мельнице», после того как ее снова не выбрали потенциальные приемные родители, я закутала Еву в одеяло и стала водить пальцами по ее бровям, от носа к вискам, а потом вниз по скулам, так легонько, как только могла.

– Во-от, – шепчу я, проделывая это сейчас, так же, как обычно. – Я сметаю прочь все противное и плохое, что было сегодня. Теперь засыпай, и утром мы обе проснемся бодрые и веселые.

– Теперь я счастлива, Марит, – говорит Ева, уже засыпая, – что во все те разы меня не выбрали. Потому что тогда мы с тобой не смогли бы оказаться здесь.

Я смотрю на нее, чувствуя, как застревает комок в горле, и целую ее в лоб. Потом выскальзываю из комнаты и почти добираюсь до первого этажа, когда из коридора, ведущего во флигель прислуги, появляется Нина со свечой в руке.

«О, проклятье!»

Бегом преодолеваю остаток лестницы и ухитряюсь спрятаться за огромной вазой за миг до того, как она огибает угол. Еще три секунды, и мы столкнулись бы нос к носу. Мое сердце неистово колотится. За спиной Нины виднеется силуэт еще одной служанки, которая отрезает мне путь к подземному коридору. Они обходят на ночь главный дом, и Нина, скорее всего, увидит меня, когда будет спускаться обратно. Я прячусь в тени, пока она не поднимается на второй этаж, а потом приоткрываю входную дверь и выскальзываю наружу. Ночной холод обрушивается на меня, словно удар, и, когда дверь закрывается за моей спиной, слышу слабый щелчок замка. «Да чтоб их всех!» – ругаюсь про себя, делая резкий вдох, и медленно оборачиваюсь.

Покрытый льдом пруд озарен луной и сияет белизной, как будто весь день копил свет, а теперь излучает его сам по себе. Из каминных труб струится дым, пахнущий деревом, и уходит в ночное небо, словно пар над чашкой с чаем. Я пробираюсь вокруг пруда к флигелю прислуги, молясь, чтобы боковая дверь возле кухонного чулана была не заперта. Но, когда дергаю ее, она даже не вздрагивает: замок прочно держит ее. На меня накатывает первый, еще слабый, приступ паники. Если останусь снаружи на всю ночь, то, вероятно, замерзну насмерть.

Я всегда боялась, что моя жизнь в конечном итоге завершится именно так. Просто думала, что замерзну изнутри.

Я погружаю руку в снег, выискивая твердый кусочек льда размером с гальку. Надеюсь, что после скона, который Лильян принесла мне сегодня утром, мы с ней поладили достаточно хорошо, чтобы она впустила меня в дом, а не позволила мне замерзнуть до смерти или не выдала Нине. Мои зубы начинают стучать от холода, и я выпрямляюсь, прикидывая, какое из темных окон наше. Нужно кинуть в него льдинку и при этом не разбить стекло.

– Марит?

Я вздрагиваю от неожиданности, когда Якоб, на сверкающих в лунном свете коньках, выскальзывает из тени на открытый лед.

– Черт! – вскрикиваю я. Порыв ветра касается моей открытой шеи. – Ты меня напугал!

– Извини, – Якоб делает резкий разворот. Чувствуя, как колотится сердце, я прячу замерзшие ладони под передником. Якоб откашливается и смотрит на меня, отмечая отсутствие на мне теплой одежды. – Что привело тебя сюда в такой чудесный вечер? – спрашивает он и подкатывается к краю пруда, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от меня.

Втягиваю воздух носом и произношу про себя жуткие ругательства. Все идет вкривь и вкось.

– Я вышла подышать свежим воздухом и, похоже, захлопнула за собой дверь. Можно ли как-то вернуться в дом… – я моргаю, глядя на него. – …или ты ночуешь здесь в какой-нибудь сторожке?

Он криво усмехается.

– Вернуться в дом можно. Как только ты придумаешь историю получше.

В окне появляется огонек от свечи.

– Быстрее, там Нина, – шепчу я, – прячься.

Он сходит со льда, и мы пригибаемся, затаившись под карнизом. Я чувствую приятное тепло, исходящее от его тела. В окне над нашими головами появляется лицо Нины, она смотрит на пруд, а потом, спустя несколько напряженных мгновений, уходит, и огонек ее свечи исчезает.

– Надеюсь, ты действительно знаешь, как пробраться в дом, – шепчу я, переводя дыхание, и, когда Якоб поворачивается ко мне, неожиданно осознаю, насколько его лицо близко к моему.

– О, мы-то знаем! – раздается слева от меня радостный голос Лильян. Я вздрагиваю от неожиданности, и она смеется, пришнуровывая коньки к башмакам. Над ее головой на карнизе висит бахрома сосулек, острых и частых, как волчьи зубы.

– Если Нина обнаружит нас всех здесь, – продолжает она, выпрямляясь и одаривая меня озорной улыбой, – то побреет нам головы и выпорет.

– Правда? – осторожно спрашиваю я.

– Вероятно, нет, – отвечает Якоб, вставая.

– Где твое воображение? – интересуется Лильян, прикладывая руку к карнизу окна. Стекло мгновенно темнеет, словно подернутое тенью. Я смотрю на это во все глаза, гадая, не обманывает ли меня зрение.

– Больше никакой Нины, – заявляет она. – Пусть смотрит в окно сколько угодно, но нас она уже не увидит.

Лильян поворачивается к нам с ослепительной улыбкой, а потом проходит вдоль ряда окон, превращая их все в непрозрачные черные панели. Осознание расцветает во мне подобно цветку. Неожиданно я понимаю, откуда взялась та изящная роспись на стенах нашей комнаты. И каким образом комната Евы была украшена так быстро.

Должно быть, все это проделала Лильян. С помощью магии.

– Мои верные Нинарушители, – обращается к нам Лильян, ступая на лед, – вы готовы сегодня ночью прокатиться через всю Данию?

Якоб протягивает мне руку и помогает подняться.

Как только Лильян прикладывает руку ко льду, из-под ее ладони растекается и разбрызгивается во все стороны цветная волна, и тысячи воздушных пузырьков проявляются во льду под ее ногами, подобно ошеломительным узорам из стекла. Пруд становится живой картой Ютландии, Фюна и Зеландии, с поросшими пышной зеленью горами, где травы колышутся на ветру. Колокольчики, нарциссы и фиалки расцветают под морозными звездами. Я чувствую головокружение, когда рассматриваю Данию вот так – как могла бы ее видеть птица, парящая в небесах. Всю свою жизнь я гадала: все ли люди, наделенные магией, боятся ее так, как боюсь я? Но Лильян использует магию беспечно, с радостью, словно черпает из бездонного колодца. Быть может, она просто дурочка? Юная и глупая, она не думает о последствиях и действует куда безрассуднее, чем это делала Ингрид…

Или, возможно, она знает что-то, чего не знаю я?

Я смотрю на нее, чувствуя, как в глубине души что-то ворочается, и не сразу понимаю, что это зависть. Мне нравится, какие ощущения рождает во мне магия. Просто хотелось бы, чтобы к этому наслаждению не примешивался страх, подобный увяданию, убивающему цветок.

Якоб тоже выходит на лед и указывает на карту.

– Марит, а откуда ты родом? – спрашивает он.

– Из Карлслунде, – тихо отвечаю я. – К югу отсюда.

– Тут? – он указывает на точку чуть дальше Копенгагена. Крошечные люди ходят по улицам, а балерины танцуют на сцене Королевского театра, вскидывая длинные ноги.

Я качаю головой.

– Дальше.

– Здесь? – с улыбкой указывает он.

– Правее.

Он поднимает брови и показывает на новую точку, и на этот раз я усмехаюсь, качая головой, а потом осторожно ступаю на лед.

– Я тебе покажу.

Он встречает меня на полпути, и звезды, словно осколки хрусталя, сияют у нас над головами. Здесь они выглядят совсем не так, как над «Мельницей», где прятались в облаках и угольном дыму. Местное небо похоже на зеркало, в котором отражаются тысячи огней.

– Ты умеешь кататься на коньках? – спрашивает Якоб.

– Нет.

– А хочешь научиться? – Он поправляет свою шерстяную шапку.

Я поскальзываюсь и вытягиваю руки, чтобы удержаться на ногах.

– Нет.

От Херсхольма до Карлслунде восемь трудных шагов.

– Здесь, – говорю я, указывая на свой родной городок и представляя наш маленький домик под соломенной крышей и «Мельницу». А потом думаю о Несс и чувствую вкус витушек с корицей.

– Карлслунде, – бормочет Якоб, доставая из кармана складной нож. На его подбородке виднеется тонкий светлый шрам, как будто кошка когда-то оцарапала его до крови. – Хелена тоже оттуда, да?

– И Ева. – Я смотрю в небо, на сверкающий звездный вихрь, и дивлюсь тому, как мы все трое вышли из «Мельницы» и оказались здесь, в одном и том же доме. Однако для каждой из нас карты легли совершенно по-разному. Якоб наклоняется и чертит ножом на льду косой крест.

– Теперь всякий раз, глядя в окно, ты будешь видеть крошечный кусочек дома, – он складывает нож и прячет его в карман, и я замечаю, что рукава его одежды слишком коротки для таких длинных рук. – Ты была знакома с Евой и раньше?

В ушах у меня неожиданно раздается шепот Ингрид из давнего прошлого: «Тайны – словно узлы, которые связывают людей друг с другом», – так она сказала мне однажды.

– Да, – рискую признаться я. – Мы росли вместе.

Мне кажется, что завязывать дружбу – это примерно то же самое, что идти по льду, толщина которого меняется с каждым шагом. Я делаю еще один осторожный шаг вперед, испытывая лед на прочность, и спрашиваю:

– Как ты думаешь, с ней здесь все будет в порядке?

Якоб склоняет голову набок.

– В порядке?

– Я имею в виду… ей здесь безопасно? – И добавляю в ответ на его вопросительный взгляд, пытаясь свести все к шутке: – То, что Брок сказал вчера вечером, это же полная чушь? Никто не стал бы намеренно вредить господину Вестергарду. Да?

Якоб и Лильян переглядываются.

– Да, – соглашается он.

– Вероятно, – добавляет Лильян.

Я надеялась на более твердые заверения, и теперь тревога пробуждается во мне, подобно лихорадочному жару.

– Погодите. Почему Брок считает, будто кто-то мог желать зла господину Вестергарду?

– Брок – не единственный. Эти шахты стоят целого состояния, – говорит Лильян.

Шахты. Что-то замирает у меня внутри. Шахты, которые погубили моего отца, могли стоить жизни и господину Вестергарду?

Якоб слегка отворачивается и говорит:

– Ты слышала, что сказала Нина. Не думаю, что тебе следует особо забивать этим голову. Если, конечно, хочешь продолжить работать здесь.

Такое впечатление, что у меня перед носом захлопнули дверь. Я стараюсь подавить разочарование, когда по льду дружбы у нас под ногами пробегают трещины.

Но потом я поскальзываюсь, и Якоб резко выбрасывает руку в сторону. Он сильнее, чем кажется, и подхватывает меня, не потеряв равновесия ни на секунду. Одно мгновение я удивляюсь, как твердо его руки удерживают меня за талию, но неожиданно он отшатывается так быстро, будто я обожгла его. Обнимаю себя руками, чтобы защититься от холодного ветра и разочарования, копящегося в горле, и тихо говорю:

– Я только хочу знать, безопасно ли Еве жить здесь.

Якоб делает шаг ко мне, сохраняя, однако, расстояние примерно в фут – достаточно далеко, чтобы холодный ночной воздух разделял нас, но и достаточно близко, чтобы подхватить меня, если я снова оступлюсь. Он напряженно размышляет о чем-то и смотрит на меня уже по-другому. Как будто случилось нечто, чего я не понимаю, но это «нечто» заставило его передумать.

– Не думаю, что Хелена могла навредить Алексу, если ты это имеешь в виду, – произносит он наконец, тщательно подбирая слова. – Я был его лакеем до того, как он умер, и считаю, что она действительно любила его. Еве с ее стороны ничего не угрожает.

– Но может угрожать еще с чьей-нибудь?

Шрам на челюсти Якоба слегка пульсирует, и мое сердце ускоряет ритм.

– Александр и Филипп Вестергарды вместе управляли шахтами после смерти их отца, – говорит Якоб. – Когда они нашли самоцветы, растущие в известняковой породе, ценность копей увеличилась в сто раз.

– Филипп Вестергард? – переспрашиваю я, начиная осознавать.

Тот самый Филипп Вестергард, который приезжает сюда завтра на Мортенсафтен?

– Когда Алекс умер, Хелена унаследовала все, чем владел ее муж. Основной доход от шахт сейчас принадлежит ей. Но, возможно, Филипп ожидал другого исхода.

По моей коже пробегают мурашки. Эти проклятые копи никуда не хотят деться из моей жизни.

– Он приезжает завтра, чтобы познакомиться с Евой, – выговариваю я. – Как часто он навещает этот дом?

– Летом он обычно занят делами на шахтах. Но зимой приезжает сюда на большинство праздников. – Якоб принимается отсчитывать на пальцах: – Мортенсафтен, Рождество, Новый год. Хелена – единственная, кто у него остался из родни.

В горле у меня встает ком.

– Как ты думаешь, это правда? То, что Филипп может быть опасен?

От меня не ускользает безмолвный обмен взглядами между Якобом и Лильян, когда она проезжает мимо нас, – родные люди умеют вот так общаться без слов. Когда она кивает, у меня возникает ощущение, будто я только что прошла некое испытание.

Якоб поворачивается ко мне:

– Ты знаешь, что случилось в этих копях. Обвал убил множество шахтеров, – это утверждение, а не вопрос, и он произносит эти слова с полной уверенностью. Почти так, будто уже знает обо мне больше, чем я рассказывала. Я прищуриваюсь, но все же едва заметно киваю, и Якоб продолжает: – Не думаю, что нам известна вся история. Мне кажется, тут скрыто что-то еще.

– Что ты имеешь в виду? – Внутри у меня все холодеет от ужаса. – Ты… ты же не думаешь, что это был не просто несчастный случай?

Лунный свет, отражающийся на серебристой оправе его очков, внезапно становится пронзительно-острым.

– Я думаю, в этих шахтах было что-то, что они пытались скрыть.

– Что? – чуть слышно шепчу я.

– Филипп по-прежнему управляет шахтами, но когда Хелена получила наследство после смерти мужа, то попросила меня просмотреть журналы, чертежи… в общем, все, чтобы удостовериться, что были приняты все меры безопасности и подобных несчастий больше не повторится. И когда я увидел чертежи… то обнаружил кое-что, заставившее меня усомниться в случайности этой трагедии.

– Ты можешь показать их мне? – спрашиваю я. Собственное горло кажется мне тесным и холодным, словно сталь. Что-то странное подступает изнутри, угрожая взорваться подобно рудничному газу.

Якоб колеблется.

– Когда я рассказал Хелене о том, что нашел, она… она попросила меня бросить все это. Мне кажется, она испугалась, что если действительно произошло нечто плохое и Алекс был к этому причастен… – Он сглатывает. – Я в некотором смысле понимаю, почему она ничего не хочет знать, ведь тоже тепло относился к Алексу. Знание изменило бы ее взгляд на него, омрачило память. Это походило бы на то, словно он умер еще раз. Поэтому она решила оставить все позади и жить дальше. Она удочерила Еву, сосредоточившись на будущем. Но, честно говоря, – Якоб пожимает плечами, – это все мне не очень-то по душе.

Лильян скользит на полшага ближе ко мне.

– Это было давно, – мягко говорит она. – Какой смысл разыскивать что-то спустя столько лет?

– Смысл есть, – без промедления отвечаю я, – для меня.

Это означает узнать правду о том, что случилось с моим отцом. То событие изменило все, из-за него я оказалась в «Мельнице» и теперь не могу покинуть этот дом, если есть хотя бы малая вероятность того, что Вестергарды опасны или что-то скрывают. Не могу, когда Ева прямо сейчас спит в хозяйском доме.

Якоб выдыхает и размышляет вслух:

– Чертежи хранятся в библиотеке на третьем этаже. Я могу показать их тебе. Завтра, когда приедет Филипп и все будут заняты подготовкой к Мортенсафтену. – Он откашливается. – Просто… если в этом есть хотя бы капля правды, никто не должен знать, что ты это видела. Ни Брок, ни Филипп, ни Хелена, ни даже Ева. Будь осторожна.

«Будь осторожна».

Всю свою жизнь – до этой недели – я была очень-очень осторожна. Осторожна со своим сердцем, осторожна со своей магией. Но сейчас во мне разгорается тот привычный, безмолвно чадивший много лет гнев, который я испытала в отношении Вестергардов в день гибели отца, как будто в глубине души уже тогда что-то знала. Я перевожу взгляд со скользкого льда у меня под ногами на чернильно-синее небо над головой и задумываюсь о том, насколько глупо учиться кататься на коньках. Ради чего идти на такой огромный риск, ведь всегда есть вероятность упасть, порезаться острым лезвием, разбить голову о твердый лед, сломать кости? «Когда умеешь хорошо кататься, – неохотно предполагаю я, – это, наверное, красиво». Так же красиво, как балет. Но одно неверное движение – одно неправильное секундное решение, – и красота становится смертельной, лед крошится, крошатся кости…

Откашливаюсь и слышу свой собственный голос:

– Наверное, я все-таки передумала.

– Передумала? – удивляется Якоб. – Насчет работы в Херсхольме?

– Насчет обучения катанию на коньках, – поясняю я и настороженно улыбаюсь ему. – Наверное.

Лунный свет снова отражается в его очках, и под его скулами залегают глубокие тени.

– Тогда, наверное, я знаю кое-кого, кто возьмется тебя учить, – говорит он.

Загрузка...