С. М. ДУБНОВ. Новейшая история еврейского народа от французской революции до наших дней. Том 1. Эпоха первой эмансипации (1789-1815)

Предисловие к новому изданию

Настоящее издание «Новейшей истории еврейского на­рода» является в русском оригинале в совершенно новом виде. Этот последний цикл «Всемирной истории еврейского наро­да» давно уже выделен мною в отдельную монографию с бо­лее подробным изложением событий, чем в предыдущих цик­лах. В начале 1914 г. появился в Петербурге большой том под заглавием «Новейшая история еврейского народа от 1789 до 1881 года». Последняя дата была предельною, так как не было надежды в царской России свободно печатать историю евре­ев за последние десятилетия. Это стало возможным после ми­ровой войны и революции, уже за пределами России. В 1923 г. вышли в Берлине русский оригинал и два перевода (немец­кий и ивритский) «Новейшей истории» в трех томах, из кото­рых последний том обнимал эпоху 1881—1914 г.

Вскоре стала выходить в Берлине окончательно перера­ботанная мною «Всемирная история еврейского народа от древнейших времен до настоящего» в десяти томах. Из них в русском оригинале появились только два первых тома (Древ­няя история), а полностью книга напечатана в авторизован­ном немецком переводе (Weltgeschichte des jüdischen Volkes, Bd. I—X. Berlin, 1925—1929). Последние три тома этого изда­ния, обнимающие новейшую историю, были переработаны мною на основании дополнительного материала из богатых берлинских библиотек, а к концу был прибавлен обширный эпилог: обзор событий от 1914 до 1929 г. Ныне же, когда предпринято полное издание русского оригинала «Всемир­ной истории еврейского народа» в трех циклах, я подверг по­следний цикл новому пересмотру и дополнил его вторым эпи­логом, доводящим обзор событий до наших дней.

Мы переживаем годы большого исторического перелома в регрессивном направлении, когда значительная часть Европы повернулась лицом к фашизму и извращенному национализму, а в еврейской истории начинается эпоха контрэмансипации, направленной к уничтожению всех завоеваний XIX в. В этот момент особенно важно оглянуться на последнюю полуторавековую стадию нашей истории с ее сменою эмансипационных и реакционных эпох.

Лесной Парк близ Риги, июль 1937.

ВВЕДЕНИЕ

I. ЕВРЕЙСКИЙ МИР НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИИ 1789 ГОДА

§ 1. Основы старого порядка

К концу XVIII века число евреев во всем мире доходило до двух с половиною миллионов, из которых в Европе жило почти два мил­лиона[1]. Накануне французской революции 1789 года, положившей начало постепенной эмансипации евреев, политическое и социаль­ное положение их во всех странах Европы было в общих чертах оди­наково. Везде к еврейскому населению применялся особый кодекс ог­раниченного права, которое местами суживалось до полного беспра­вия. То было своеобразное «jus judaicum», пережиток средневековья, имевший различные формы в отдельных странах, в зависимости от местных условий и юридической изобретательности правящих клас­сов. Эти устои старого порядка выражались в следующем.

А. В политическом и гражданском отношениях евреи в каж­дой стране занимали положение своеобразной группы иностранцев, нигде не имеющих своего государства и поэтому не защищенных меж­дународными трактатами. Им дозволяли жить в определенных рай­онах и заниматься определенными промыслами на более или менее тяжелых условиях, диктовавшихся правительством, феодальною или муниципальною властью данной местности. То были условия между хозяевами и пришельцами (хотя бы эти «пришельцы» насчитывали десятки поколений предков в данной стране); пришельцу отводился какой-нибудь угол для жилья и предоставлялись профессии, в кото­рых его конкуренция была бы наименее чувствительна «коренному» жи­телю. За это он должен был уплачивать особый поголовный налог, который в наиболее передовых странах назывался налогом за «покровительство», за «терпимость» или право жительства (Schutzgeld, Toleranzgeld, droit de protection, droit d’habitation), и, кроме того, множество других специальных податей. В Германии и Австрии таких подданных фиска называли «Schutzjuden» или «tolerierte Juden». Им ставились неодолимые преграды при всякой попытке расширить отведенный им район жительства, или круг промыслов. Закон ограничивал даже естественное размножение евреев, нормируя число браков в каждой семье. Последнее ограничение не могло применяться к миллионной еврейской массе в Польше, но эта страна находилась тогда в стадии разделов между Россией, Австрией и Пруссией, из которых каждая изобретала для евреев присоединенных территорий свои особые правовые тиски.

Б. С гражданскою исключительностью была связана и экономическая. Правители государств и сословные власти, городские магистраты и цехи загнали еврейскую массу в узкий круг промыслов. В Западной Европе главными занятиями евреев были мелкая торговля и ссуда денег; даже к ремесленному труду их весьма часто не допускали. С XVIII века над этою массою мелких и средних торговцев образовался тонкий слой крупного купечества, банкиров и фабрикантов, но не эта горсть плутократов задавала тон в хозяйственной жизни. В Восточной Европе евреи занимались, кроме торговли, ремеслом и арендою различных статей сельского хозяйства на помещичьей земле, в особенности арендою «пропинации», винокурения или продажи водки в деревнях и местечках (шинкарство). Загнанная на задворки народного хозяйства, еврейская масса являлась как бы символом социальной отверженности. Такие вынужденные промыслы, как мелкая денежная торговля на Западе и шинкарство на Востоке, будили недобрые чувства к пасынкам отечества.

В. В национальном отношении еврейская масса представляла собою в каждой стране обособленную единицу, с самобытным строем общественной и духовной жизни. Признанная госуцарством общинная автономия евреев была результатом этой обособленности. Путем известного исторического процесса национальные элементы в еврействе так переплелись с религиозными, что со стороны могло казаться, будто единство народа зиждется только на религии, на общности верований и обрядов. Отсюда раз­ногласие в определениях еврейства со стороны окружающего об­щества: для одних еврейство есть ярко выраженная племенная и национальная особь, живущая надеждою на реставрацию своей государственности в форме будущего мессианского царства; для других оно лишь религиозная группа или секта, могущая войти при благоприятных условиях в состав окружающих наций. Со вто­рой половины XVIII века, с «эпохи просвещения», это разногла­сие вносит раскол и в еврейское общество передовых культурных стран. Вековой фундамент общинной автономии начинает рас­шатываться: на Западе под ударами «просвещенного абсолю­тизма», рассматривающего обособленность еврейства как пре­ступление, а на Востоке вследствие распадения крупнейшего польского центра еврейства, раздробляемого между тремя великими державами.

Г. В области духовной культуры впервые в эту эпоху обнару­живается раздвоение между двумя гегемоническими центрами ста­рого еврейства: Германией и Польшей. В то время как в Польше ста­рая культура, недостаточно питаемая раввинизмом, находит себе новый огромный источник питания в хасидизме и на время укрепля­ет свою позицию, в Германии с нею вступает в борьбу просветитель­ное движение, возникшее в эпоху Мендельсона. Это движение в сво­их умеренных элементах стремится обновить еврейскую нацио­нальную культуру, а в крайних — разрушить ее; результаты обоих стремлений скажутся уже в XIX веке.

Таким образом, накануне великой революции старый порядок оставался еще во всей силе в гражданской и экономической жизни и только в национально-культурной области началась ломка. Однако сознание ненормальности этого порядка и необходимости разреше­ния еврейского вопроса в духе новых стремлений века созрело уже в передовых кругах христианского и еврейского общества. Это проти­воречие между действительностью и сознанием прогрессивных эле­ментов общества наложило свой отпечаток на десятилетие, предше­ствовавшее новой политической эре в Европе. Мы сейчас рассмот­рим, в каких формах проявилось это переходное состояние в отдель­ных европейских странах.

§ 2. Бесправие и просвещение в Германии

Общую картину бесправия двухсот тысяч евреев[2] в Пруссии и других государствах Германии дает Христиан Вильгельм Дом (Dohm) в известной книге «О гражданском улучшении евреев», которая вызвала много толков за несколько лет до французской революции и была переведена в извлечении на французский язык героем революции, Мирабо. Нарисованная пером прусского чиновника, требовавшего реформ во имя государственной пользы, эта картина отличается точностью официального документа.

«Есть государства (в составе Германии), — говорит Дом, — где жительство евреям совершенно запрещено, где только путешественникам дозволяется за определенную плату пользоваться покровительством местной власти на короткое время, иногда на одну ночь. В большинстве других государств евреи допускаются лишь на самых тяжелых условиях, и не столько в качестве граждан, сколько в качестве подданных или жителей. Еврейским семьям разрешается селиться в стране только в определенном числе, но и это разрешение обыкновенно ограничивает их пребывание известными районами и обусловливается уплатою значительной суммы денег. Во многих странах необходимым условием допущения на жительство является определенный уже приобретенный капитал. Поэтому большие еврейские массы стоят перед запертыми воротами городов и бесчеловечно отгоняются от всех границ... Если еврейский отец имеет нескольких сыновей, то только одному из них имеет он право оставить льготу по проживанию в стране, а прочих он вынужден отсылать с частью капитала в другие страны, где им приходится преодолевать такие же затруднения. Если же он имеет дочерей, то от его счастливой звезды зависит пристроить ту или другую в одном из немногих семейств, живущих в данном месте.

Таким образом, еврейский отец семейства редко может пользоваться счастьем жить среди своих детей и внуков и устраи­вать на прочных основаниях благосостояние своей семьи. Ибо и зажиточный человек бывает вынужден дробить свое имущество, ввиду необходимой разлуки с детьми и выделения им сумм, по­требных для их устройства в различных местах. Когда еврею дано разрешение на пребывание в стране, он должен ежегодно вновь покупать это право уплатою за него значительной подати; он не может вступать в брак без новых на то расходов и без особого разрешения, зависящего от разных обстоятельств; каждый рож­дающийся ребенок увеличивает налог, которым он отягощен, каж­дый шаг его обложен данью.

При таком обилии различных податей способы заработка для еврея чрезвычайно ограничены. Он лишен чести служить государ­ству как на мирном, так и на военном поприще. Везде главнейшее из производительных занятий, земледелие, ему запрещено, и почти нигде ему не дозволяется непосредственно владеть недвижимым имуще­ством. Всякий ремесленный цех счел бы за бесчестье для себя, если бы обрезанный был принят в число его членов, и поэтому евреи по­чти везде устраняются от занятия ремеслами и механическими искус­ствами. Лишь немногие даровитые люди, несмотря на угнетение, име­ли достаточно мужества и энергии, чтобы добраться до наук и искусств, из которых возможность пропитания дают только землемерие, естество­знание и медицина. Но и эти редкие люди, достигшие высоких степеней в науках и искусствах, и даже те, которые своею безупречною жизнью делают честь человечеству, пользуются уважением только в кругу не­многих благородных христиан; народная же масса не может, даже ради выдающихся качеств ума и сердца, простить таким людям вину их при­надлежности к еврейству. Для лишенного отечества, несчастного еврея, деятельность которого обставлена всякими стеснениями, который ниг­де не может развивать своих дарований, не остается никаких других средств к жизни, кроме торговли. Но и торговля обставлена многими ограничениями и отягощена налогами, и очень мало евреев обладает достаточным капиталом для основания значительного торгового пред­приятия. Вследствие этого евреи поставлены в положение, позволяю­щее им заниматься одной лишь мелкой торговлей, при которой только быстрота денежного оборота дает прибыль, необходимую для их жал­кого существования, или же они бывают вынуждены отдавать свои деньги взаймы, не имея возможности самостоятельно извлекать из них пользу» ...

В многочисленных государствах, на которые распадалась тог­дашняя Германия, «еврейская политика» разнообразилась только в пределах вышеуказанных основных норм. Наиболее тяжелыми ог­раничениями было обставлено право передвижения. Десятки госу­дарств ставили на своих границах ловушки для травленого зверя, еврея. Переезжая из одной части Германии в другую, часто даже из одного города в другой в пределах одной страны, еврей при въезде в новое место должен был уплачивать ту же поголовную пошлину, ка­кая была установлена для ввоза скота. Этот позорный лейбцоль де­лал еврея-пассажира предметом издевательства у ворот многих го­родов Германии. От этого налога освобождались только привилеги­рованные «Schutjuden» или «vergleitete Juden» при передвижении по территории приютившего их государства, но на границе владений другого герцога или князя лейбцоль был и для них обязателен. Ког­да в 1776 г. Моисей Мендельсон, тогда уже прославленный писатель, посетил столицу Саксонии, Дрезден, его задержали у заставы и взыскали лейбцоль по таксе, установленной для «польского быка», как потом с горькой иронией выразился оскорбленный берлинс­кий мудрец.

Режим гетто сохранился в полной неприкосновенности в импер­ском городе Франкфурте-на-Майне, где находилась одна из круп­нейших еврейских общин Германии. Управлявшая городом бюргер­ская олигархия заботилась о том, чтобы Еврейская улица оправды­вала свое название «Новый Египет». Путешественник, посетивший Франкфурт в 1795 г., так изображает еврейский квартал: «Представьте себе длинную улицу, застроенную домами в пять и шесть этажей, к которым сзади приникают еще дома и пристройки, так что узенький двор едва пропускает дневной свет. Все уголки в этих домах до кры­ши, все комнаты и каморки битком набиты десятью тысячами чело­век[3], которые считают себя счастливыми, когда они выходят из этих нор, чтобы подышать воздухом своей грязной и сырой ули­цы. Здесь в летние дни возятся со своими работами мужчины и женщины, так как в комнатах эти несчастные не могли бы работать». Людей со стороны поражали бледные, болезненные лица обитате­лей гетто, а франкфуртский магистрат с жестоким упорством откло­нял все мольбы их о пропуске в христианские кварталы вне деловых часов, о дозволении подышать чистым воздухом в местах для прогу­лок. В воскресенье и другие христианские праздники ворота гетто по-прежнему запирались, и никто не пропускался в город, куда ев­рею можно было приходить только по делам. В 1786 году в одном из этих домов рабства родился будущий борец за политическую свобо­ду Людвиг Берне (Лейб Барух), который впоследствии описал свои детские впечатления во франкфуртском гетто в следующих, полных сарказма, строках: «Евреи жили на тесной улице, и этот кусок земли был несомненно самым густонаселенным на всем земном шаре... Они были предметом нежнейших забот со стороны своих правителей. По воскресным дням им не позволяли выходить из своей улицы, чтобы они не подвергались побоям со стороны пьяных. До 25-летнего воз­раста им не разрешали жениться, — конечно, для того, чтобы обеспе­чить им крепкое, здоровое потомство. В праздничные дни им можно было выходить за ворота лишь около 6 часов вечера; этим имелось в виду предохранить их от действия палящих лучей солнца. Публич­ные места для гулянья за городом были для них закрыты; их застав­ляли гулять по полю, чтобы пробудить в них любовь к сельскому хозяйству. Если шедшему еврею христианин кричал: «Mach Mores Jud!»— он должен был снимать шляпу; этим вежливым обхождени­ем должна была укрепляться любовь между двумя религиозными группами населения. По некоторым улицам города евреям никогда нельзя было ходить — вероятно потому, что там была плохая мос­товая». Обитателям гетто запрещалось показываться на улицах го­рода во время публичных процессий и торжеств; разрешения дава­лись в исключительных случаях. В 1790 г., в день коронации импера­тора Леопольда II, некоторым евреям милостиво выдавались из го­родской канцелярии пропускные билеты следующего содержания: «Предъявитель сего может быть отпущен из Judengasse в город в пред­стоящий день коронации, с тем чтобы он мог смотреть на торжество из (окон) какого-нибудь дома или с подмостков, но отнюдь не на улице» ...

В сравнении с Франкфуртом другой вольный город, Гам­бург, мог считаться прогрессивным. Союзная еврейская община в Гамбурге и Альтоне насчитывала около 9000 человек. Зажиточ­ный ее класс играл важную роль в хозяйственной жизни ганзейского города. «В деле расцвета торговли, — говорит один современник, — евреи (гамбургские) имеют немало заслуг. Они первоначально созда­ли вексельное и банковское дело и доныне регулируют денежный оборот. Они не уклоняются ни от каких гражданских повинностей, насколько они допускаются к их исполнению... И тем не менее даже зажиточный еврейский купец, внушающий уважение своей широкой деятельностью и личным характером, не имеет права жить в любой части города, где он находит удобное помещение. Он не может зани­маться свободной профессией или гражданской службой, а только обречен на занятие торговлей, и то с стеснительными ограничения­ми: ему нельзя держать открытую лавку, и он должен ждать, пока покупатели его с трудом разыщут, привлеченные дешевыми ценами товаров; ибо, чтобы иметь преимущество перед христианскими купца­ми в сбыте своих товаров, он вынужден довольствоваться меньшей прибылью... Отношение к еврею и христианину можно сравнить с отношением к двум вьючным животным: оба тянут воз, а когда до­ходит до кормления, одно получает овес, а другому предоставляется подбирать сорную траву у пашни».

Берлин тогда задавал тон всему прогрессивному обществу, но мы знаем, как жилось евреям в столице Пруссии. Прусские евреи томились в железных тисках фридриховского регламента 1750 года, который сковывал и естественный рост населения, и его экономи­ческую деятельность. Фридрих Великий до конца жизни сохранил свою неприязнь к евреям. Он зорко следил за исполнением законов, мешавших их размножению и свободному передвижению. Когда близкие ко двору банкиры Итциг и Эфраим просили короля о неко­торых льготах для евреев Бреславля (1778), они получили следую­щий ответ в виде королевской резолюции: «Что до вашей торговли, вы получите; но что вы приводите в Бреславль целые населения иудеев и хотите превратить город в настоящий Иерусалим — этому не бы­вать». Король ревностно охранял даже курьезы старого «законода­тельства» о евреях. На основании устарелого закона 1737 г., обязывав­шего всех женатых евреев носить бороду для отличия от христиан, Фрид­рих II отказал одному богатому еврею в ходатайстве о дозволении ему сбрить себе бороду. Неудивительно, что знаменитый Мирабо, по­сетивший Берлин в год смерти Фридриха (1786), назвал его регла­мент о евреях «законом, достойным каннибала» (loi digne d’un cannibale).

Преемник Фридриха II, Фридрих-Вильгельм II почувствовал же­стокость этого законодательства и в медовый месяц своего управле­ния выразил генерал-директориуму (министерству) свою волю: «...что­бы положение этой угнетенной нации было по возможности облег­чено». Поощренные добрым словом короля, старшины берлинской еврейской общины обратились к нему с прошением, «полным благо­говения и детской доверчивости» (6 февр. 1787). Здесь изображалось несчастное положение прусского еврейства, «стонущего под тяжес­тью непомерных налогов и не менее жестоким гнетом презрения». «И то и другое, — говорится в прошении, — унизило нашу нацию и препятствовало нам делать успехи на пути умственного развития, крупной промышленности и всего, что ведет к благосостоянию... От­резанная от всех источников пропитания, от ремесел, земледелия, всех видов государственной службы, наша колония имеет только одно средство заработка — торговлю, да и та обставлена многими огра­ничениями». Далее просители указывали, что и интересы государ­ства выиграли бы, если б «значительная колония, доселе погружен­ная в отчаяние, была более мягким обращением превращена в труп­пу полезных подданных». Смиренная просьба еврейских представи­телей заключалась в том, чтобы король назначил комиссию, кото­рая, совместно с уполномоченными от еврейских общин, рассмотре­ла бы действующее законодательство и выработала бы проект улуч­шения гражданского положения евреев.

Король удовлетворил просьбу и отдал в этом смысле приказ генерал-директориуму. Последний немедленно предписал еврейским общинам избрать из своей среды уполномоченных, которые пред­ставили бы комиссии «пожелания всего еврейства». 17 мая 1787 г. от имени «депутатов всех еврейских колоний прусского государства» поступила обширная записка для «Королевской комиссии по рефор­ме еврейского быта», которая тогда учреждалась при генерал-директориуме. В записке, где перечислены все установленные для евреев правоограничения, депутаты просили, чтобы при выработке проек­та реформ комиссия не исходила из сурового «Регламента» 1750 г., а составила бы, при участии еврейских депутатов, план реформ, «ос­нованный на началах терпимости и уважения к человеку».

Ближайшим результатом всех этих ходатайств была только отме­на позорного «лейбцоля» для евреев, прусских подданных (1787). На­значенная королем чиновничья комиссия получила от генерал-директориума инструкцию, пропитанную старым духом казарменной регла­ментации. В этой инструкции (10 дек. 1787) комиссии преподаны следу­ющие указания: «улучшение положения евреев должно находиться в точ­ном соотношении с их полезностью для государства»; ограничения в промыслах должны быть смягчены, ибо нужда толкает евреев на путь недозволенных средств наживы; но с другой стороны, расширение прав евреев без упразднения их «обособленности» может принести государству еще больший вред. Отсюда вывод о необходимости ос­торожно взвешивать всякое предположение, клонящееся к реформе еврейского быта; правовые облегчения должны вводиться в жизнь с строгой постепенностью, «пока дети и потомки нынешних евреев ис­правятся вполне или отчасти, на пользу государству и себе самим». После такой инструкции от комиссии, конечно, ничего хорошего нельзя было ожидать. И действительно, после двухлетних совеща­ний она выработала такой проект «реформы» (1789), что даже сми­ренные еврейские депутаты возмутились и заявили, что предпочита­ют уже остаться при старом регламенте... Эта жалкая канцелярская попытка совпала с годом Великой французской революции (см. даль­ше, § 27).

Позор еврейского бесправия в Пруссии особенно бросался в глаза в последней четверти XVIII века, когда оно оказалось в резком противоречии с культурным обновлением еврейского общества и просветительным движением эпохи Мендельсона. Сам Мендельсон, прославленный немецкий писатель, прототип Натана Мудрого, был в политическом отношении бесправным «терпимым евреем», жив­шим в Берлине на правах бухгалтера одной фабрики. Философу толь­ко «прощали» его принадлежность к еврейству. Интересную быто­вую картину рисует один современник, описывая первую встречу гостившего в Кенигсберге Мендельсона с Кантом (1777). Мендель­сон инкогнито явился в аудиторию, где Кант читал лекцию. «Ма­ленький человек, с острой бородкой и порядочным горбом, не обра­щая внимания на присутствующих, робко, тихими шагами вошел в аудиторию и остановился недалеко от входных дверей. По обыкно­вению, послышались насмешливые возгласы, перешедшие в шика­нье, свист и топание; но к общему изумлению, незнакомец оставался на своем месте, как прикованный, и лицо его выражало ледяное спо­койствие. Желая дать ясно понять о своей решимости дождаться про­фессора, он даже взял свободный стул и уселся на нем. К нему подо­шли, заговорили — он отвечал кратко и учтиво: он дожидается тут, желая познакомиться с Кантом. Шум прекратился, только когда в зал вошел Кант. Его лекция отвлекла внимание всех в другую об­ласть; все были так очарованы, так увлечены потоком новых идей, что забыли о появлении еврея. Но вдруг, по окончании лекции, гость со стремительностью, странно контрастировавшей с его прежней невозмутимостью, пробрался сквозь толпу, направляясь к кафедре. Среди студентов снова послышался презрительный смех, который, однако, тотчас уступил место немому изумлению: Кант, вниматель­но всмотревшись в незнакомца и услышав от него несколько слов, сердечно пожал ему руку и затем заключил его в свои объятия. По толпе пронесся как бы беглый огонь: «Это Моисей Мендельсон, ев­рейский философ из Берлина». Благоговейно расступились ученики, образуя шпалеры, когда оба прославленных мудреца, держась за руки, покидали аудиторию».

Презирая евреев вообще, немецкое общество делало исключе­ние для отдельных лиц. Некоторая часть общества находилась под гуманизирующим влиянием драмы Лессинга «Натан Мудрый», по­явившейся в 1779 г. Еврей в этих кругах уже не отождествлялся с мел­ким торговцем: в нем иногда видели задатки глубокой интеллекту­альной и этической культуры. Вышеупомянутое сочинение Дома так­же убедило многих в том, что бесправие и гражданское унижение являются главными причинами упадка еврейской массы и ее соци­альной отчужденности. В высших кругах берлинского общества ста­л о замечаться сближение между евреями и христианами. Это было не то общение единичных писателей и ценителей литературы, кото­рое происходило раньше в скромной квартире Мендельсона, в круж­ке Лессинга и Николаи. В 1780-е годы нарождался «берлинский са­лон», где сходились представители христианской и еврейской арис­тократии. Еврейская денежная аристократия была новым продуктом тогдашнего экономического строя. Обрекая еврейскую массу на про­зябание в мелких промыслах, Фридрих II поощрял крупных еврей­ских капиталистов в их фабричных, откупных и банкирских предприя­тиях. Многие евреи Берлина, Кенигсберга и Бреславля разбогате­ли на подрядах и поставках во время Семилетней войны; откуп­щики монетного дела (Münzjuden) и банкиры приобрели влияние при дворе; королевские финансы в значительной степени регули­ровались при их посредничестве. Для таких лиц король делал изъя­тие из сурового «еврейского регламента», выдавая им «генераль­ные привилегии» на правах христианских купцов. Так появились привилегированные богатые дома Эфраимов, Ицигов, Майоров и других. В то время как главы этих домов были погружены в свои коммерческие предприятия, их жены и дети, в богато обставлен­ных квартирах, открывали «салоны» по образцу лучших аристок­ратических салонов Берлина, стараясь даже превзойти их роско­шью и изяществом. Красивые, образованные еврейки, охваченные порывом сближения с немецким обществом, служили главной при­манкой этих салонов. Дома банкиров Эфраима, Когена, Майера, Ицига в Берлине охотно посещались прусскими офицерами, сановниками и дипломатами; здесь завязывались романы с любез­ными дочерями Израиля, которые готовы были променять свое еврейство на титулы немецкой баронессы или прусской офицер­ши. Около 1786 г. в Берлине выдвинулся более литературный, ин­теллигентский салон Генриетты Герц — пышной еврейской кра­савицы, жены врача Маркуса Герца, ученика Мендельсона. В этот салон случайно попал граф Мирабо, приехавший с дипломатичес­ким поручением в Берлин, и был поражен его блеском. Но насто­ящий расцвет салона относится к годам французской революции (см. дальше, § 33).

Иллюстрацией тогдашнего отношения берлинского общества к евреям может служить следующий эпизод, рассказанный современ­ником. «В августе 1788 г. в берлинском «Национал-театре» была по­ставлена драма Шекспира «Венецианский купец». Актер Флек, мастерски игравший роль Шейлока, не решался выступить в этой роли перед публикой, где находилось немало евреев, без предварительных извинений. Пред началом пьесы Флек продекламировал в театре, в виде пролога, сочиненное для этого случая стихотворение, в кото­ром предупреждал, что артисты вовсе не намерены осмеивать со сце­ны «единоверцев Мендельсона»; они одинаково изображают на сце­не добродетели и пороки как христиан, так и евреев, и так же охотно играют «Натана Мудрого», как и «Шейлока»:

Nun das kluge Berlin die Glaubensgenossen des weisen

Mendelssohn höher zu schätzen anfängt; nun wir bei diesem

Volke (dessen Propheten und erste Gesetze wir ehren)

Männer sehen, gleich gross in Wissenschaften und Künsten, —

Wollen wir nun dies Volk durch Spott betrüben?..

Nein, dies wollen wir nicht. Wir schildern auch hübische Christen...

Wir tadeln der Klöster Zwang und Grausamkeit...

Im Nathan dem Weisen spielen die Christen die schlechtere Rolle,

Im Kaufmann Venedigs tun es die Juden...[4]

Современный «летописец» (автор «Анналов евреев в Пруссии») при­бавляет, что это слишком предупредительное отношение к евреям не было сочувственно принято публикой, и при следующих представлениях пролог не повторялся. «Справедливо роптали на то, — говорит он, — что ев­реи хотели создать себе исключительное положение в театре, где выво­дятся все сословия, каждое в своих комических или серьезных чертах».

§ 3. Эксперименты Иосифа II в Австрии

В Австрийской монархии, крупнейшем центре западного еврей­ства[5], производились опыты над разрешением еврейского вопро­са. Император-католик Иосиф И, издавший в 1782 г. свой «Толеранцпатент», был, несомненно, более доброжелателен к евреям, чем прусский «плохой протестант» Фридрих II, но общий взгляд на евре­ев был одинаков у обоих представителей просвещенного абсолютиз­ма. Если король держал евреев в узде бесправия, а император сулил им права под условием их национального обезличения, то это выте­кало из того, что один считал евреев неисправимыми, а другой до­пускал возможность «сделать их полезными для государства». Но ис­правительная система Австрии была не легче, чем косная юдофобия Пруссии. Своими насильственными реформами Иосиф II не мог под­винуть дело социального обновления еврейских масс, особенно в глав­ном их центре, в оторванной от Польши Галиции. Режим «терпимо­сти» не мог давать тех результатов, которые возможны только при режиме гражданской свободы.

В австрийской столице Вене, где легально могла жить только небольшая группа привилегированных еврейских купцов, «патент терпимости» не изменил к лучшему положение евреев. В 1784 г. пра­вительство Нижней Австрии высказалось против разрешения евре­ям строить себе синагогу и избрать раввина в столице, и Гофканцелярия поспешила сообщить, что она об этом и не помышляет. Когда в январе 1789 г. представители «терпимых евреев» в Вене просили императора дозволить им избрать нескольких депутатов для наблю­дения за исполнением распоряжений правительства и возбуждения ходатайств в нужных случаях, им в этом было отказано. Зато был усилен полицейский надзор за проживающей в Вене колонией, со­стоявшей из двух групп: постоянных жителей и временных. За посто­янными следили, чтобы они не слишком увеличили состав своих се­мейств, а за временными, приезжавшими по делам из других мест, чтобы они не засиживались дольше срока (от 14 дней, с правом про­дления срока до окончания своих дел).

Прежде чем уравнять евреев в гражданских правах, Иосиф II возложил на них самую тяжелую гражданскую обязанность: нату­ральное отбывание воинской повинности (1788). Это был первый опыт включения евреев в регулярную армию христианского госу­дарства, вызвавший тревогу и в еврейском, и в христианском об­ществе. Австрийская военная аристократия усмотрела в этом ос­корбление для военного сословия; еврейская же масса, веками отчужденная от общегосударственных интересов и лишенная элемен­тарных прав гражданства, не могла не ужаснуться при мысли, что ее молодежь влекут в чужую, большею частью враждебную среду, где ей грозит опасность отпадения от веры и народности. Раздирающее душу зрелище представляли первые рекрутские наборы в австрийс­ких провинциях. Одна из таких сцен — рекрутский набор в чешской Праге в мае 1789 г. — изображена в современном еврейском журнале «Ha-Meassef». В Праге было принято на службу 25 рекрутов-евреев.

День их отправки в армию был днем великого плача: на улицах, при­легающих к казармам, громко плакали матери, сестры, молодые жены отправляемых. Знаменитый пражский раввин Иехезкель Ландау явил­ся в казарму и произнес речь, в которой увещевал рекрутов поко­риться воде «кесаря» и безропотно идти на службу, но стараться и там соблюдать законы еврейской веры и в особенности ежедневную молитву (при этом раввин передал каждому сверток с молитвенны­ми принадлежностями). Раввин отметил и политическое значение момента, указав на то, что отбывание евреями самой тяжелой граж­данской повинности может побудить правительство «снять с еврейс­кого народа остальные цепи, продолжающие давить его». Когда взволнованный раввин окончил свою речь возгласом: «Да благосло­вит и хранит тебя Бог!» — казарма и прилегающий двор огласились рыданиями; рекруты бросились на колени перед престарелым пас­тырем, как бы умоляя о спасении; рыдавшего раввина, близкого к обмороку, едва успели увести. Чувствовалось, что совершается ка­кой-то резкий перелом, наступивший раньше, чем народный орга­низм успел к нему приготовиться. Старые метрополии еврейства: Богемия, Венгрия и в особенности Галиция, охваченная все разго­равшимся хасидским движением, — могли ли они видеть в солдатской казарме переход к лучшим временам?

В Богемии действовала еще и в «эпоху реформ» Иосифа II ста­рая нормировка еврейского населения, которое было ограничено цифрою в 8600 семейств; в Моравии норма была доведена до 5400 семейств; новый брак разрешался лишь в пределах этой нормы; им­миграция из других провинций была обставлена непреодолимыми трудностями. Однако для «терпимых» евреев сфера промышленной деятельности была значительно расширена. Поощрялась правитель­ством и развилась в это время фабричная промышленность: из 58 мануфактурных фабрик Богемии больше 15 находилось в руках ев­реев; в Праге тысячи рабочих-христиан были заняты на еврейских фабриках. Хотя правительство всячески старалось сокращать функ­ции еврейского самоуправления, основы автономии еще сохранились. Большая община в «еврейском городке» (юденштадт) Праги пред­ставляла собою замкнутое еврейское царство; в моравском Никольсбурге сохранился еще институт «областных раввинов».

Преобразовательные эксперименты Иосифа II особенно тяже­ло отозвались в Галиции. В течение 18 дет (1772—1790) здесь беспо­щадно ломался экономический и общественный строй, установив­шийся в долгие века польского режима. Декретами из Вены хотели сразу переделать весь строй народной жизни в присоединенном крае и под видом «исправления» калечили жизнь десятков тысяч людей. О паническом настроении галицийских евреев в это переходное вре­мя свидетельствуют бешеные скачки цифр в официальных перепи­сях населения. По переписи 1773 года в Галиции числилось около 225 000 евреев, через три года это число сразу упало до 172 000, а еще через три года — до 144 000; в 1780 г. оно поднялось до 151 000[6], в 1782-м до 172 000, а в 1785 г. до 215 000. Исчезновение целой трети еврейского населения Галиции в первые годы австрийского влады­чества было вызвано решительными экспериментами Марии-Тере­зии и Иосифа II. Устрашенные огромным количеством евреев и не­нормальностью их хозяйственной жизни, оба правителя сначала при­нялись сокращать их число путем репрессий. Было приказано взи­мать поголовный налог с особою строгостью, а несостоятельных выгнать за границу. Тысячи таких изгнанников направились в со­седние области Польши, но большие массы переселенцев не пропус­кались польскими властями, и несчастные скитались между грани­цами обоих государств, проникали туда нелегально и, конечно, ук­рывались от регистрации. Другой причиной уменьшения числа ев­рейских жителей в официальных переписях был закон, запрещавший евреям вступление в брак без разрешения австрийского наместника, которое давалось только состоятельным людям со взиманием брач­ного налога (1773). Эта мера, конечно, не отучила патриархальных галицийских евреев от исполнения заповеди «плодитесь и множи­тесь!», но заставляла их избегать регистрации браков и утаивать при новых переписях число семейств.

Самым тяжелым ударом для евреев было запрещение им питей­ного промысла и аренды сельских имений — занятий, которыми кор­милось не менее одной трети галицийского еврейства (1776). После смерти своей матери, единовластный Иосиф II начал чередовать реп­рессии с реформами, но в Галиции он считал нужным сначала пере­воспитать евреев, а потом улучшить их гражданское положение. В 1785 г. он приказал не выдавать разрешений на брак тем молодым людям, которые не представят свидетельства о получении ими обще­го образования в «нормальной» немецкой школе (через год этот за­кон был распространен также на Богемию и другие провинции). В то же время он возобновил гонения на сельских арендаторов и шинка­рей в надежде заставить их заниматься личною обработкою земли; но результат был тот, что тысячи семейств были разорены, а к земле­делию были привлечены лишь несколько десятков семейств. Боль­шие еврейские массы не могли сразу приучиться к земледелию, а вдо­бавок у правительства не хватало свободных запасов земли для ко­лонизации евреев, так как оно в то же время занялось колонизирова­нием немцев в своей польской окраине.

В 1789 г. Иосиф II наконец решил облагодетельствовать га­лицийских евреев особым «Толеранц-патентом», который должен был строго регламентировать не только их гражданский и эконо­мический быт, но и внутреннюю, даже духовную жизнь. Импера­тор не скрывал своей конечной цели: уничтожение национальной самобытности еврейства. В резолюции на докладе придворной канцелярии о новом регламенте (1788) он так формулировал свой взгляд на еврейский вопрос. «Из этого, с таким трудом составлен­ного, проекта еврейской хартии (Juden-Patent) не может выйти ничего целесообразного и прочного, если связываться со всеми еврейскими законами и обычаями, частию происходящими от Моисея, частию позже превратно истолкованными, и соединять их с ныне действующими (государственными) узаконениями. Те из религиозных обычаев евреев, которые не противоречат общим законам, могут быть ими сохранены; по отношению же к прочим каждому должен быть предоставлен выбор: либо отречься от сво­их религиозных обычаев, не соответствующих духу времени и об­стоятельствам, либо отказаться от всех преимуществ гражданина государства и, по уплате эмигрантской подати, удалиться за пре­делы страны». Такая инструкция могла привести только к жестоким насилиям над совестью, и мы дальше увидим плоды галицийского «Толеранц-патента», изданного в год французской «Декларации прав человека и гражданина». Для густых еврейских масс Галиции, толь­ко что втянутых в мистическое движение хасидизма, несомненно нуж­на была глубокая культурная реформа для того, чтобы они могли стать частью свободного гражданского общества, но не орудиями полицейского государства можно было совершить эту реформу.

В Венгрии «Толеранц-патент» Иосифа II, приспособленный к местным условиям, лег в основание регламента, известного под име­нем «Systematica gentis judaicae regulatio» (1783). 80 000 евреев Венг­рии, живших раньше в тесном районе нескольких округов (Пресбург, Тирнау и др.), получили право постоянного или временного житель­ства повсеместно, за исключением горнозаводского района. Однако промыслы их были еще ограничены и «Toleranz-taxen» чрезвычайно обременительны. Расширение прав ставилось в зависимость от вы­полнения «просветительной» программы Иосифа II: было объявле­но, что через десять лет для открытия какого-нибудь торгового дела потребуется предъявление предпринимателем свидетельства об окон­чании курса в нормальной школе, причем все деловые бумаги долж­ны писаться на немецком или венгерском языках, но отнюдь не на еврейском или Jüdisch-deutsch. Культурная опека выражалась иног­да в курьезных формах. В числе предписанных сверху «реформ» было обязательное бритье бороды. Так как для ортодоксов это было сопряжено с нарушением обычая, то к императору вскоре поступила петиция, в которой венгерские евреи, ссылаясь на про­возглашенное начало веротерпимости, просили о дозволении но­сить бороды (1783). Просьба была уважена. Австрийский импера­тор, таким образом, оказался уступчивее прусского короля Фрид­риха II, который, исходя из противоположного взгляда на роль еврейской бороды, не разрешал вольнодумным берлинцам брить ее (выше, § 2).

§ 4. Польша после первого раздела

Накануне политического кризиса Западной Европы большой еврейский центр в Польше находился в состоянии распада. Это был момент между первым разделом Польши (1772) и вторым (1793). Над нездоровым организмом Речи Посполитой уже была произведена первая вивисекция: Россия отрезала Белоруссию, Австрия — Гали­цию, Пруссия — часть Познанской провинции. Вместе с тем разрезывался на куски и компактный организм польского еврейства. Одна часть этой самобытной массы сделалась объектом преобразователь­ных экспериментов в лаборатории Иосифа И; другая увидела себя в роли «терпимой» в государственной казарме Фридриха II, который охотнее взял бы польские провинции без их еврейского населения; третья часть очутилась под властью России, которая до тех пор не могла мириться даже с наличностью горсти евреев на своей мало­российской окраине. Оставшийся после хирургической операции 1772 года, сокращенный центр еврейства в Польше переживал судороги агонизирующего государства, которому предстояли еще два разде­ла. Раненая Польша металась, искала жизненного эликсира в регла­ментах Постоянного Совета, в реформах Четырехлетнего сейма (1788—1791). В связи с общими реформами почувствовалась потреб­ность в излечении старого недуга — решении еврейского вопроса. «Скарбовая (финансовая) комиссия» Четырехлетнего сейма собрала сведения о численности еврейского населения в Польше после пер­вого раздела, об их экономическом и культурном состоянии — и вот результаты этих официальных исследований, как они представлены в выводах одного из членов комиссии, историка Тадеуша Чацкого, специально изучившего еврейский вопрос.

Официально количество еврейского населения в Польше и Литве в 1788-м исчислялось в 617 000 человек; но Чацкий справедливо ука­зывает, на основании целого ряда поверок, что действительное чис­ло евреев, скрытое от официальной ревизии по фискальным сообра­жениям, доходило по крайней мере до 900 000 душ обоего пола. Это почти совпадает с указанием Бутримовича, члена «еврейской комис­сии» при Четырехлетием сейме, что евреи в Польше составляют восьмую часть всего населения (8 790 000). Почти миллионное еврей­ское население очень быстро размножалось, вследствие укоренивше­гося в то время обычая ранних браков. Школьное образование маль­чиков было ограничено изучением религиозной письменности, в осо­бенности Талмуда. Торговля была в руках евреев в следующих про­порциях: одна десятая часть ввоза, но зато три четверти всего выво­за — сельских продуктов, леса, льна, кожи и прочего сырья. Так как на свое содержание купец-еврей тратил вдвое меньше, чем христиа­нин, то он мог продавать свой товар дешевле и делать быстрые обо­роты. Но, с другой стороны, вследствие склонности к рискованным предприятиям еврейский купец чаще впадал в банкротство, и очень редко нажитое им состояние удерживалось в его семье в ряде поколе­ний. В большинстве провинций половина всех ремесленников состо­яла из евреев. Среди ремесленников преобладали сапожники, порт­ные, скорняки, золотых дел мастера, столяры, цирюльники, но зато во всей стране было только 14 семейств, занимавшихся земледелием. 12-я часть всего еврейского населения состояла из людей «праздных», без определенных занятий, а 60-я часть — из нищих.

К этим выводам из официальных ревизий и наблюдений оче­видца следует добавить, что одним из главных промыслов евреев в то время было «шинкарство» — содержание питейных домов в городах и деревнях (в деревнях жило тогда не менее одной трети всего еврейского населения). В панских имениях шинкарство было тесно связано с арендаторством; арендуя у пана-помещика разные статьи сельского хозяйства: мельницы, молочное хозяйство, фрук­товые сады, пастбище, лес, — еврей брал в аренду и панское «пра­во пропинации», винокурения и продажи водки в деревенских шин­ках, постоялых дворах или корчмах на проезжих дорогах. Эти за­нятия часто приводили еврея к столкновению с крестьянином, с тем закрепощенным «хлопом», который шел в кабак не от достат­ка, а от крайней нужды и горя, к чему доводила его тяжелая бар­щина. Последняя стадия крестьянского обнищания кончалась у дверей кабака, и поэтому естественно являлась мысль, что еврей-шинкарь разоряет крестьянина. Это обвинение против евреев выд­вигалось теми панами-крепостниками, которые являлись действи­тельной причиной бедности своих крестьянских рабов и извлека­ли наибольшие выгоды из своего права пропинации, заарендован­ного ими евреям. На евреев же шинкарский промысел имел демо­рализующее влияние. Незавидно было положение арендато­ра между расточительным паном-самодуром и забитым хлопом. Для помещика арендатор также был слугою, с которым он обра­щался не лучше, чем с хлопом. За плохое состояние дорог и мос­тов в имении пан иногда избивал арендатора; глумления над арен­датором и его семьей во время панского разгула были не в ред­кость. В дневнике волынского помещика от 1774 года сохрани­лись такие, например, записи:

«Арендатор Гершко не уплатил мне еще с прошлого срока 91 талер. Я принужден был прибегнуть ко взысканию. По статье контракта, в случае неуплаты, я имею пра­во его с женой и детьми держать в тюрьме сколько мне угодно, пока он не уплатит долга. Я приказал его заковать и запереть в хлеву со свиньями, но жену и бахуров оставил в корчме; только младшего сына Лейзя взял на мызу и приказал учить его катехи­зису и молитвам (католическим)» ...

Мальчика насильно заставля­ли делать крестное знамение и есть свинину. Только приезд из Бердичева евреев, уплативших за разорившегося арендатора, спас отца от заточения, а сына от насильственного крещения.

Что гнало еврейскую массу в этот промысел арендаторства и сельского шинкарства? Составляя одну восьмую часть населения Польши, евреи, как указано выше, давали половину всего числа ре­месленников в государстве и три четверти посредников по вывозной торговле. Но все эти занятия, очевидно, были недостаточны как ис­точники пропитания. И в Польше, как на Западе, цехи и гильдии не принимали евреев-ремесленников и купцов в свои организации и тем крайне суживали сферу их деятельности. От христианской буржуа­зии, представленной в городском самоуправлении, зависело в боль­шинстве городов — давать или не давать своим конкурентам-евреям право на торговлю и ремесла. Сеймовая конституция 1768 года, от­давшая экономическую деятельность евреев в городах под контроль магистратов, немало содействовала тому, что вытесняемые из го­родских промыслов евреи загонялись в область сельской аренды и шинкарства. Сокращая городские заработки евреев, закон вместе с тем увеличивал их податное обложение. Сеймовая конституция 1775 года, изданная после первого раздела Польши, увеличила сумму по­головной подати с евреев (вместо двух три злотых с души обоего пола, начиная с новорожденных). Вместе с тем она сделала попытку нор­мировки еврейских браков, хотя и не по жестокому западному об­разцу; раввинам запрещалось допускать к женитьбе тех, которые не занимаются дозволенными законом ремеслом, торговлею, земледе­лием или службой и не могут указать источников для пропитания. Последний закон, впрочем, никогда не применялся на практике.

Старая Польша не имела особой «черты оседлости» для евреев; им запрещалось только жить в некоторых «привилегированных» го­родах. В числе этих запретных мест была столица Варшава. Евреям там издавна запрещалось постоянное жительство; дозволялось при­езжать только во время сессий сеймов, к которым приурочивались и ярмарки, для производства торговли. Сеймовая конституция 1768 года подтвердила этот «старый обычай» временного допущения ев­реев в Варшаву, мотивируя это «общею пользою и ослаблением до­роговизны товаров», которая всегда была следствием отсутствия ев­рейской конкуренции. В столице установился такой порядок: за две недели до открытия сейма коронный маршал, игравший роль градо­начальника, велел объявлять по городу трубными звуками, что при­езжим евреям разрешается заниматься торговлей и ремеслами, а че­рез две недели по окончании сеймовой сессии такими же трубными звуками давали знать, что евреям пора убраться из города; тех, кото­рые медлили отъездом, выгоняли при помощи полиции. Однако из­гоняемые на другой день снова возвращались в город как вновь при­бывшие, под разными предлогами, и жили там по нескольку недель, задабривая маршалковских надзирателей взятками. Тогда коронный маршал Любомирский установил для приезжих евреев систему биле­тов на право пятидневного пребывания в столице, с оплатою каждо­го билета по серебряному грошу; без такого билета еврей не смел показываться на улице. И вскоре оказалось, что побилетный сбор приносил ежегодно в маршалковскую кассу около 200 000 злотых. Видя возможность поживиться на счет еврейского бесправия, неко­торые польские сановники, владевшие целыми кварталами в Варша­ве, разрешали евреям жить в своих владениях за определенную дань. Так образовался целый поселок, известный под именем Новый Иеру­салим; образовалась даже община с «синдиком» во главе. Варшавские мещане-христиане завопили: они потребовали точного исполне­ния закона, запрещающего евреям постоянное жительство в городе. Любомирский принял строгие меры против евреев, не обращая вни­мания на протест домовладельцев-сановников и даже на заступниче­ство короля: 22 января 1775 г. евреев изгнали из Варшавы, их квар­тиры в Новом Иерусалиме разорили, а все их товары отвезли в цейхгауз и в кадетские казармы и там распродавали. Это был силь­ный удар для многочисленного еврейского купечества, оказавше­гося отрезанным от политического и коммерческого центра стра­ны. Приходилось опять довольствоваться временными приезда­ми, на короткий срок сеймовых сессий; но с течением времени пре­жний обход закона возобновился. В 1784 г. администрация, по жалобе магистрата, снова принялась очищать Варшаву от евреев. Положение изменилось с конца 1788 г., когда началась сессия Че­тырехлетнего сейма. Евреи сообразили, что коль скоро сессия сей­ма непрерывна, то и их право жительства в столице не ограниче­но сроком. И вот в Варшаве скопилось еврейское население в несколько тысяч душ, занявшее место в центре города. Это навлекло на пришельцев гнев мещан и магистрата и привело к кровавому стол­кновению (1790).

Так боролись закон и жизнь; жизнь превращала закон, проти­воречивший ее требованиям, в фикцию; но закон мстил ей момен­тальными ударами. Клином вошел миллион евреев в восьмимилли­онную польскую массу — и нельзя было его вышибить, после того как он в течение ряда столетий служил скрепой для народа дворян и крестьян, заняв первоначально пустое место торгово-промышленного класса. Теперь его вышибал другой клин — христианский буржуазный элемент, но не мог его одолеть. Слишком срослось уже еврей­ство с хозяйственным организмом Польши, оставаясь чуждым эле­ментом в национальном и духовном отношениях. Здесь таится тра­гизм еврейской проблемы в Польше эпохи разделов. Разбуженная катастрофою 1772 года, часть польского общества устремилась к ре­формам, но вызвала отпор со стороны реакционной части общества. Возникли два решения еврейского вопроса: одно — репрессивное, проникнутое старым шляхетским духом, другое — сравнительно ли­беральное, в духе «принудительного просвещения» императора Иоси­фа II. Первое выразилось в сеймовом проекте Замойского (1778— 1780), второе в проектах Бутримовича и Чацкого, предложенных ре­форматорскому Четырехлетнему сейму (1789).

«Прославленный экс-канцлер (Андрей Замойский), — говорит один польский историк, — составил регламент скорее с целью изба­виться от евреев, чем с целью принудительного их слияния с народ­ным организмом (Польши)». Регламент Замойского носит канонически-полицейский характер. Евреям разрешается жить в тех горо­дах, куда они допущены на основании давних соглашений с магист­ратами; в другие же места они могут приезжать только на ярмарки и торги. В городах они должны селиться отдельно от христиан, на осо­бых улицах. Каждый взрослый еврей обязан представить местной администрации точное доказательство, что он либо торговец, владе­ющий состоянием не менее чем в тысячу злотых, либо ремесленник, арендатор или земледелец. Кто не докажет своей принадлежности к одной из этих четырех профессий, обязан в течение года выселиться из страны, а если он не выедет добровольно, то подлежит аресту и заключению в исправительный дом. Далее автор проекта, повторяя старые канонические правила, устраняет евреев от тех финансовых и экономических функций — государственных аренд, откупов, сбора пошлин, — где они могли бы иметь власть над христианами, запре­щает держать в домашнем услужении христиан и т. п. Насильно крестить евреев не следует, но уже окрещенных необходимо изолиро­вать от прежней среды; их можно допускать к свиданию с прежними единоверцами не иначе, как в присутствии христианина[7]. Католи­ческое духовенство было так довольно проектом Замойского, что плоцкий епископ Шембек изъявил готовность подписать под ним и свое имя.

На иной точке зрения стоял автор появившейся в 1782 г. в Вар­шаве книжки: «О необходимости реформы евреев в землях государ­ства польского». Автор, скрывшийся под псевдонимом «Безыменный обыватель», придерживается системы либеральной регламентации. В области религии он оставляет евреям неприкосновенность догма­тов, но признает нужным бороться с их «вредными обрядами», оби­лием праздников, законами о пище и т. п. Необходимо сократить кагальную автономию и ограничить ее только религиозною сферою, дабы евреи не составляли республики в республике. Для слияния ев­реев с польским народом, нужно обязать их употреблять польский язык в своих деловых сношениях, упразднить их немецкий «жаргон», запретить печатать и ввозить из-за границы книги на еврейском язы­ке. В области экономической следует запретить евреям жить в корч­мах и продавать вино, предоставляя им заниматься только ремесла­ми, честной торговлей и земледелием. Таким образом, либеральный проект «Безыменного обывателя» стремится «обезвредить» евреев путем принудительного слияния, как консервативный проект Замойского — путем принудительной изоляции. В этом проекте нельзя не видеть влияния австрийского «Толеранц-патента». «Исправление» евреев путем просвещения и слияния с коренным населением яв­лялось здесь предварительным условием уравнения их в граждан­ских правах. Проект, по-видимому, встретил сочувствие в тех кру­гах польского общества, которые были проникнуты идеями XVIII века. В 1785 г. книжка Безыменного вышла вторым изданием, а в 1789 г. ее в третий раз издал, со своими дополнениями, депутат Четырехлетнего сейма Бутримович. Впоследствии Бутримович извлек из своего издания проект «еврейской реформы» и внес его в комиссию сейма (1790), работавшего под шум Великой французской революции.

Что представляла собою в ту эпоху миллионная еврейская маеса Польши в своем внутреннем быту? И тут перед нами все признаки переходного времени, следы разложения политического организма Польши. Национальный оплот еврейства, автономная община явно разлагается. В 1764 г., как известно, были упразднены центральные органы кагального самоуправления, Ваады Польши и Литвы. Затем начался великий раскол между хасидами и миснагидами: общины распадались на два враждебных лагеря, и религиозная борьба спле­лась с борьбою масс против кагальной олигархии. Эта вырождав­шаяся олигархия, лишенная теперь контроля центральных органов, давила народ неравномерным распределением государственных и общинных податей, взваливая наибольшую тяжесть на неимущие классы; катальные старшины и раввины нередко уличались в расхи­щении общественных сумм, лихоимстве и вымогательстве. Гнет ка­гальной олигархии дошел до того, что угнетаемые массы, невзирая на традиционный запрет, часто обращались с жалобами на своих соплеменных сатрапов к христианской администрации, к «суду ино­племенников». В 1782 г. уполномоченные от бедной части еврейской общины, преимущественно ремесленников, в Минске жаловались Литовскому Скарбовому трибуналу на местное кагальное управле­ние, которое «окончательно разорило минскую общину»: кагальники утаивают многие податные поступления и обращают их в свою пользу, выколачивают налоги из бедных путем херема, а затем рас­хищают эти кровные деньги; жалобщики добавляют, что за свою попытку раскрыть проделки кагала перед польскими властями они подверглись, по распоряжению старшин, аресту, заточению в тюрь­ме и выставлению к позорному столбу («куна») в синагоге.

В столице Литвы, Вильне, славившейся своими учеными равви­нами, произошел раскол в недрах самой общинной олигархии. Здесь около двадцати дет тянулась распря между раввином Самуилом Виг­доровичем и кагалом или, точнее, — между раввинской партией и кагальной. Раввин уличался во взяточничестве, пьянстве, недобро­совестных судебных решениях, нарушении присяги и т. п. Спор раввина с кагалом разбирался в третейском суде и на съезде литовских раввинов, но так как раздоры и волнения в городе не прекращались, стороны обратились к Виленскому воеводе Радзивиллу, который стал на сторону кагала и отрешил раввина от должности (1785). Стояв­шее между двумя спорящими властями «поспольство» (простонаро­дье) было особенно враждебно настроено против кагала. Уполномо­ченный от виленского поспольства Шимон Вольфович жаловался в Варшаве на эти злоупотребления, но добился только того, что кагал предал его херему и вписал его имя в «черную книгу», а подкуплен­ный кагалом воевода отправил строптивого народолюбца в Несвиж­скую тюрьму (1788). Там узник написал свое послание к Четырехлет­нему сейму о необходимости коренной реформы общинного быта евреев и упразднения давящей народ кагальной власти. Эта борьба между олигархией и демократией расшатала еврейскую обществен­ную организацию в Литве незадолго до того, как эта провинция вош­ла в состав Российской империи.

Мрачными красками рисует поведение общинной олигархии один из немногих свободомыслящих раввинов того времени: «Гла­вари (раввины и старшины) поедают народные подати и пьют вино на штрафные деньги; они производят раскладку податей и предают непокорных херему; свое вознаграждение за общественную деятель­ность они берут как явно, так и тайно, всякими способами; они и четырех локтей не проходят без взятки, а бедняки несут ярмо... Уче­ные льстят богатым, сами же раввины друг друга презирают; зани­мающиеся Торой (Талмудом) презирают занимающихся мистикой и каббалой, а простонародье соединяет показания обеих сторон друг против друга и решает, что все ученые никуда не годны... Богатым дороже милость панов (польских), чем расположение лучших и чест­нейших (среди евреев); богач не хвалится тем, что ученый оказал ему честь, а тем, что вельможа ввел его в свои хоромы и показал свои сокровища».

Воспитание юношества в хедерах и иешивах все более порти­лось. Об элементарных общеобразовательных науках здесь не могло быть и речи; школа имела чисто раввинский характер. Талмудичес­кая схоластика изощряла умы, но, не давая реальных знаний, насаж­дала там сумбур. Хасидизм оторвал большую территорию от этого царства раввинизма, но в области школьного воспитания он оказался бессильным создать что-нибудь новое. В религиозном и нацио­нальном настроении общества хасидизм вызвал глубокие изменения, но эти перемены тянули еврея назад, в глубь мистического созерца­ния и слепой веры, враждебной разуму и всякой попытке обществен­ной реформы. В 1780-е годы, когда в еврейской Германии взвилось уже знамя просвещения, в Польше и Литве идет по всей линии ожес­точенная борьба между хасидами и миснагидами, цадиками и равви­нами, которая заглушает и сознание переживаемого политического кризиса, и призывный клич с Запада к обновлению. Призрак просве­щения, заглянувший из Германии, возбуждает здесь ужас в обоих лагерях, как лик дьявола. «Берлинер» становится синонимом отступ­ника. Соломоны Маймоны должны бежать в Германию, чтобы всту­пить в мир новых идей, запрещенных в Польше.

§ 5. Зародыш Российского центра (Белоруссия и Новороссия)

Карантин, которым Россия до Екатерины II ограждала себя от «врагов Христовых», был прорван в 1772 г. первым разделом Польши. Присоединенная от Польши Белоруссия с ее сотнею тысяч евреев снова ввела «еврейский вопрос» во внутреннюю политику России, после того как он, казалось, навсегда был исключен из нее при импе­ратрице Елизавете. То был момент зарождения еврейского центра в Российской империи. На границе Московской области появились две новые губернии, Могилевская и Полоцкая (Витебская), с населени­ем инородным, своеобразным в бытовом и экономическом отноше­ниях. Правительство Екатерины II стало производить над населением Белоруссии известные эксперименты*, хотя и не столь резкие, как опы­ты Иосифа II над Галицией. Русское правительство на первых порах не занималось мелочной регламентацией еврейского быта по немецкому образцу, но и в его политике по еврейскому вопросу замечалась та же двойственность, смесь либерализма и угнетения, что и в политике авст­рийской. С одной стороны, евреям дозволялось записываться в купечество и мещанство и приобретать соответственные сословные права (1780 г.); с другой — за ними не признавалось право вступать в эти сословия вне двух белорусских губерний (1786), т. е. евреи не получали права житель­ства вне отнятой у Польши провинции, что послужило началом ро­ковой «черты оседлости». Обязательная приписка евреев к городским сословиям повлекла за собою выселение их из деревень, где ютилась значительная часть еврейского населения Белоруссии. С этим было связано устранение тысяч семейств от сельской аренды и шин­карского промысла, и только вопли разоренных заставили Сенат приостановить эту экономическую ломку (1786). Много путаницы вызвали также меры правительства с целью, с одной стороны, удер­жать прежний кагальный строй для фискальных целей (1776), а с дру­гой — ввести евреев в строй общего городского самоуправления (1783): перемешались функции двух самоуправлений, специального и общего, и одно мешало другому.

Белоруссия издавна вела оживленный торг с Ригою и други­ми городами Балтики: туда сплавлялись по Двине лес, лен и дру­гие сельские продукты из Витебской и Могилевской губерний. Главными деятелями в этой торговле были белорусские евреи, ко­торым русское правительство дозволяло свободно ездить по де­лам в Ригу. В других прибалтийских городах (Митава, Виндава, Газенпот) находились тогда благоустроенные еврейские общины, связанные с торговыми центрами Восточной Пруссии: Кенигсбер­гом и Данцигом. Так установился через онемеченный Балтийский край контакт между белорусскими евреями и их германскими со­племенниками, которые тогда уже подверглись сильному влиянию берлинского просвещения. Была попытка воздействовать в новом духе и на белорусских евреев. Живший в Могилеве немецкий ев­рей Яков Гирш (по-видимому, уроженец Митавы) поехал в Петер­бург и представил в Комиссию народных училищ проект рефор­мы еврейской школы (1783). Он предлагал упорядочить дело обу­чения в старых религиозных школах («хедарим») и вместе с тем открывать шкоды современного типа, из которых первая образ­цовая гимназия должна быть открыта правительством в Могиле­ве и содержаться на средства кагалов Могилевского округа. Гирш предлагал свои услуги в деле привлечения учителей для новых школ: он намеревался приглашать их «из Немецкой Земли через ученого Моисея Мендельсона». Он уверял, что некоторые его «знатнейшие единоверцы» в Могилеве обещали ему свою помощь. Так проник луч берлинского просвещения в глухую Белоруссию — проник и тотчас же погас. Из проекта Гирша ничего не могло вый­ти в недавно оторванной от Польши провинции, где уже начало распространяться учение хасидизма, развитое одним из даровитейших его представителей Залманом Шнеерсоном. В те годы (1781—1784) шла сильная борьба между хасидами и миснагидами в Могилеве, Шклове и других городах Белоруссии; хасидов предавали херему и исключали из общин, но это только увеличило их силу со­противления, и вскоре хасидизм завоевал себе прочную позицию в Белоруссии. Позже в эту внутреннюю борьбу вмешается русское пра­вительство, и святой рабби Залман сделается героем политической трагедии (дальше, § 51).

В это переходное время в состав Российской империи вошло и древнее гнездо евреев и караимов на отнятом у татар Крымском полуострове, вместе со всей Таврической областью и обширной Но­вороссией (1783). По переписи, произведенной в 1784 году, в городах Крыма (Бахчисарай, Евпатория, Феодосия, Карасубазар) оказалось 469 еврейских домов среди 3262 татарских. Во время совместной по­ездки по Крыму Екатерины II и ее гостя, австрийского императора Иосифа II (1787), последний обратил особенное внимание на караимов Бахчисарая, которые занимались не только торговлею, но и зем­леделием.

Так на двух концах России, на севере и юге, закладывались ос­новы будущего еврейского центра. В ближайшие три десятилетия в состав всепоглощающей империи войдет почти миллионное еврейс­кое население Литвы, Украины и большей части Центральной Польши, доставшихся России по второму и третьему разделам, а за­тем по решению Венского конгресса (1793, 1795, 1815).

§ 6. Франция и «черта оседлости» в Эльзасе

В дореволюционной Франции существовала для евреев особая «черта оседлости»: полунемецкие провинции Эльзас (кроме города Страсбурга) и Лотарингия (Мец и Нанси). Это, в сущности, было продолжение германско-еврейского центра на территории Франции. 30 000 эльзас-лотарингских евреев[8] говорили на немецко-еврейском диалекте и были культурно связаны с германскими ашкеназами, от которых политически оторвались за сто лет до революции. Сефарды Бордо и Южной Франции не хотели иметь ничего общего с эль­засскими ашкеназами и создали даже теорию о происхождении этих двух групп от различных колен Израилевых. Свой родной португальский язык сефарды-португезы давно уже заменили фран­цузским и вообще старались ассимилироваться с окружающей сре­дой. С другой стороны, эта привилегированная группа богатых коммерсантов старалась отмежеваться от своих бедных соседей в Авиньоне и папских владениях Южной Франции, туземных евре­ев, на которых режим гетто наложил особый отпечаток. В Пари­же эти три группы занимали неодинаковое социальное положе­ние: сефарды считались законными основателями новой еврейс­кой колонии в столице, между тем как ашкеназы и авиньонцы до­пускались туда лишь на временное жительство и много терпели от произвола полицейских властей.

В последнее десятилетие перед революцией еврейский вопрос особенно обострился в Эльзасе. Экономическое положение эльзас­ских евреев отчасти напоминало положение в польской Украине и Галиции; здесь тоже еврейские массы распределялись между горо­дом и деревней, занимаясь кроме торговли и ремесла сельскими арен­дами и шинкарством; но в Эльзасе, к несчастью, была гораздо более развита опасная профессия денежной торговли в форме выдачи мел­ких процентных ссуд крестьянам и мещанам. Сами представители эль­засского еврейства подали в 1780 г. правительству записку, в кото­рой заявили, что только бесправие и ограниченность источников пропитания заставляют евреев заниматься ссудою денег, которая ста­ла источником их несчастий (la source de leurs malheurs). Должник-христианин, зная о непрочном положении еврея, которого в любой момент можно выгнать из данного места, часто брал ссуду без наме­рения возвратить ее. Это увеличивало риск кредита и заставляло кре­дитора брать ростовщические проценты. Отсюда ряд столкновений и судебных процессов, несчастное положение еврея, как эксплуати­руемого эксплуататора, общее презрение к нему, превращение слова «juif» в синоним «usurier» (ростовщик). На этой почве выросла в 1780 г. грандиозная афера Гелла, организовавшего массовую подделку пла­тежных расписок, которыми погашались выданные христианами ев­реям долговые обязательства.

Старый порядок достиг своей цели: он сделал еврея бесправ­ным, а потому презираемым. Еврея заставляли все покупать: право жительства, передвижения, промысла; его заставляли платить за каж­дый глоток воздуха, которым он дышал, за каждую пядь земли, на которой ему дозволяли стоять. Что же мог он делать, как не жадно гнаться за деньгами, дававшими ему право получать то, что другим давалось без денег? Дворяне, или сеньоры, выжимали из живших в их имениях евреев последние соки. Давая за крупную ежегодную по­дать «право жительства» еврею, сеньор не гарантировал такого пра­ва его детям, когда те вырастали; подросшему сыну приходилось ча­сто покидать родительский дом из-за нежелания сеньора дать ему право жительства. И когда евреи жаловались на этот произвол в Вер­ховный Совет Эльзаса (Conseil souverain d’Alsace), они получали та­кого рода ответы: «Еврей не имеет определенного местожительства; он осужден на вечное скитание. Этот рок за ним следует всюду и го­ворит ему, что он не может себе позволить прочную оседлость. По­этому возмутительно (revoltant), что лицо из этой осужденной нации (nation proscrite) хочет понудить сеньора признать его и дать ему право покровительствуемого на том основании, что сеньор соблаго­волил допустить отца этого еврея жить в своих владениях и что этот еврей там родился... Еврей не гражданин и не горожанин (ni citoyen, ni bourgeois); право жительства в каждом данном месте может ему давать только сеньор, который волен и выселять его в случае надоб­ности».

Не лучше относились к евреям и городские власти. Столица Эльзаса, Страсбург, по-прежнему была закрыта для евреев: они до­пускались туда только проездом, на ночлег или на пару дней по де­лам, и в эти дни состояли под надзором полиции. Характерный по­лицейский приказ был издан в Страсбурге в ноябре 1780 г.: «Судьи полицейской камеры обратили внимание, что некоторые горожане осмеливаются отдавать внаем евреям комнаты и квартиры в своих домах, побуждаемые к тому приманкою денег и не предвидя вытекающих отсюда худых последствий. Это вызывает крайне опасное общение и сближение между христианами и еврейским племенем, что прямо противоречит духу старинных регламентов, решительно воспрещающих всякому еврею жить под одной крышей с христианином. Желая воспрепятствовать столь опасному по своим последствиям злоупотреблению, мы строжайше запрещаем горожанам сдавать внаем евреям дом, лавку и какое бы то ни было помещение, под опасением штрафа в 150 ливров. Приказываем им (горожанам) отсылать евреев, которые попросятся у них на квартиру или на ночлег, в места для сего назначенные» ... Дабы никто не отговаривался незнанием закона, полиция распорядилась напечатать этот приказ на двух языках и расклеить по городу.

Как ревностно охранялся Страсбург от «нашествия» евреев, видно из следующего эпизода. В 1767 г. богатый еврейский подрядчик, поставщик королевской армии, герц Серф-Берр из Бисгейма ходатайствовал перед городскими властями о разрешении ему остаться на зиму в Страсбурге, так как по дорогам бродят грабители, и опасно ездить часто по делам в город и обратно. Администрация отказала в просьбе. Тогда в дело вмешался известный государственный деятель, герцог Шуазель, который в письме на имя Страсбургского магистрата доказывал, что зимнее пребывание одного еврейского негоцианта в городе, под бдительным надзором полиции, не принесет никакого вреда. И, только уступая настояниям всесильного сановника, местные власти оставили Берра в Страсбурге. Спустя несколько лет им пришлось сделать дальнейшее отступление от средневекового регламента. В 1775 г. король выдал Серф-Берру и его семье патент на натурализацию и на право повсеместного жительства, в воздаяние за оказанные им армии и правительству услуги. Городской совет в Страсбурге, который Берр избрал своей резиденцией, сначала чинил ему всякие препятствия в приобретении недвижимости, но наконец, скрепя сердце, подчинился королевской воле. И таким образом, в переписи 1784 года оказалось — к ужасу отцов города — 4 еврейских семейства из 68 душ: то были семьи Серф-Берра и его родных, его торговые служащие и домашние слуги.

Вне еврейской «черты оседлости» находилась и столица Франции, где дозволялось постоянное жительство только небольшой колонии южнофранцузских сефардим. Прибывавшие в Париж эльзасские евреи подвергались крайним унижениям. Они находились всецело в распоряжении полиции, под надзором особой «инспекции для бро­дяг и евреев» (Inspection des escrocs et des Juifs). Для получения права временного жительства в Париже они должны были предъявлять документы о цели своего приезда; полицейские комиссары, раз в не­делю или две, являлись в обитаемые евреями гостиницы и постоялые дворы, делали обыски, забирали «подозрительных» жильцов, а не имеющих документов на жительство тащили в тюрьму. Эти «обла­вы» происходили обыкновенно вечером или даже ночью. Вот сцена расправы в полицейском участке с группою арестованных евреев; «Чем занимается этот?»—спрашивает чиновник. «Это старьевщик»,— отвечает городовой. «Ладно, в тюрьму его! А этот?» — «Леон Каган, жительствующий на улице Сен-Мартен, приехал в Париж, чтобы уладить дела с гренадерским полком (как поставщик); уедет через несколько дней». — «Хорошо, но если останется дольше положен­ного срока — в тюрьму! Третий?» — «Молольщик кофе». — «Сле­дующий?» — «Пользуется плохой репутацией». — «Выгнать его из сто­лицы! Наконец, последний?» — «Александр Жакоб с улицы Модуэ, фак­тор, паспорта не имеет... — «Гоните его! Гоните других! Гоните их всех!» ... Полицейские облавы на «беспаспортных» евреев не прекраща­лись, и еще в первые месяцы революции (май — июнь 1789 г.) были в Париже случаи ночных набегов полиции на еврейские квартиры.

Представители обеих групп французского еврейства, эльзасских ашкеназим и бордоских сефардим, сошлись за два года до револю­ции в заседаниях комиссии по еврейскому вопросу, учрежденной министром Мальзербом. Комиссия не довела своих работ до конца и успела только выяснить несогласие в религиозных воззрениях между двумя группами ее еврейских участников. Один из христианских чле­нов этой комиссии, либеральный чиновник Редерер, рассказывает в своих воспоминаниях следующий эпизод о взаимных отношениях своих бордоских и эльзасских сочленов: «Градис (из Бордо) и Серф-Берр (из Эльзаса) выдавали себя за потомков двух различных колен; их убеждения и привычки часто оказывались противоположны­ми. Градис вел жизнь светского человека, а Серф-Берр, строго со­блюдавший мельчайшие обряды Моисеева закона, воздерживался от запрещенных родов пищи, не ел с христианами, избегал малей­шей работы по субботам и т. п. Мальзерб, придававший большое значение затрапезному общению евреев и христиан, спросил однаж­ды Градиса: возможно ли это? — и получил ответ: да! Серф-Берр на тот же вопрос ответил: нет! Когда министр пытался переубедить его, Серф-Берр стал доказывать ему, что бордоские евреи утратили вер­ность народным традициям; при этом он проповедовал свое учение с жаром крайнего ригориста». Корень разногласия таился, как мы уви­дим дальше, в различном отношении ашкеназов и сефардов к еврей­скому национальному вопросу.

В то время, когда правительственная комиссия разбиралась в деталях еврейского вопроса, были опубликованы три книги, авторы которых требовали общего разрешения этого вопроса в духе гуман­ности и справедливости. То были известные нам, премированные Обществом наук и искусств в Меце сочинения аббата Грегуара: «О физическом, моральном и политическом возрождении евреев», Адольфа Тьерри: «Рассуждение по вопросу, как сделать евреев по­лезными и счастливыми во Франции», и Залкинда Гурвица: «Апо­логия евреев». Горячий пафос этих книг произвел надлежащее впе­чатление на более чуткую часть французского общества и отчасти подготовил умы к совершившемуся вскоре освободительному акту революции.

§ 7. Итальянское гетто

Сгущенный экстракт средневековья сохранился в гетто горо­да Рима. На низком, топком берегу Тибра папское правительство отвело особый квартал-каземат для десятка тысяч евреев[9] и здесь производило над ними мучительные эксперименты. Крайней сте­пени достигла жестокость экспериментаторов к концу XVIII века, когда угрожаемая атакою Разума католическая церковь находи­лась на военном положении. Забитым, запуганным обитателям римского гетто как будто мстили за поругание церкви в стране Вольтера и энциклопедистов; среди этой горсти «неверных» цер­ковь ловила неофитов, как бы для возмещения своих потерь в цар­стве верующих.

«Эдикт о евреях» (Editto sopra gli Ebrei), обнародованный па­пою Пием VI в 1775 г., принадлежит к числу самых бесчеловечных актов в истории человечества. Собранный из разных канонов и булл, весь змеиный яд клерикализма сгустился в 44 параграфах этой кон­ституции гетто. Евреям в Риме нельзя жить вне гетто; днем они мо­гут выходить по своим делам в город, но переночевать там строго запрещается, под опасением штрафа и телесного наказания. Приврат­ники у ворот еврейского квартала не смеют пропускать туда никого и выпускать оттуда позже часа ночи. Вне стен гетто не должно быть еврейских магазинов; только в редких случаях разрешается откры­вать торговлю вне гетто, неподалеку от него. В дачных окрестностях города евреям нельзя жить ни под какими предлогами, даже для того, чтобы подышать чистым воздухом. Еврею нельзя ездить по Риму в карете. Мужчины и женщины обязаны носить постоянно и повсюду «знак желтого цвета, для отличия от других»»; они пришивают этот желтый кусок материи к своим шляпам, не закрывая его шалью или повязкой; еврей же, выходящий из дому в обычной, а не «формен­ной» фуражке, должен носить ее в руках и ходить с непокрытой го­ловой; за нарушение сих законов установлены строжайшие кары, «по усмотрению». Евреям запрещается: продавать христианам мясо и молоко, давать им пасхальный хлеб (Azzimelle, маца), нанимать их в слуги и кормилицы, приглашать повивальную бабку из христиан, вводить христиан в свои синагоги, есть, пить и играть с ними, даже беседовать с ними в домах, трактирах и на улицах, под страхом теле­сных наказаний и штрафов для обеих сторон. Узда наложена и на духовную жизнь еврея. Восемь яростных параграфов направлены против «безбожных, осужденных талмудических, каббалистических и прочих книг, полных заблуждений и хулы против таинств христи­анства». Такие книги запрещается евреям держать у себя, читать, продавать, дарить и т. п. Еврей не вправе ввозить, покупать или принить в дар какую бы то ни было книгу на еврейском языке, не отдав ее предварительно на цензуру Pater maestro апостолического дворца в Риме, епископам и инквизиторам в других местах, под страхом се­милетнего заключения в тюрьме. Издевательством над священней­шими чувствами человека является запрещение евреям хоронить сво­их мертвецов с церемониями, чтением псалмов и зажженными свеча­ми, ставить надгробные памятники с надписями на могилах своих покойников. Новые синагоги в гетто строить нельзя, но и ремонти­ровать старые запрещено. В христианские праздничные дни жители гетто могут работать в своих домах лишь при закрытых дверях. Рав­вин не имеет права носить костюм, присвоенный духовенству, а дол­жен одеваться, как мирянин. Раввины обязаны принимать меры, что­бы на проповедях католических миссионеров присутствовало уста­новленное число евреев, ибо «проповедь — наилучшее средство для обращения евреев». Духовные пастыри еврейства обязаны были сами гнать своих овец в пасть волков — до такой утонченной жестокости доходили проповедники «религии любви». В заключение Папа повелевает настоящий «эдикт о евреях», для лучшего ознакомления с ним, расклеить на улицах и площадях Рима и в синагогах гетто. 20 апреля 1775 г. это приказание было исполнено, и жители Рима толпились вокруг громадных плакатов, заключавших параграфы папской «кон­ституции для евреев».

При таком режиме должна была жить община в 7000 душ, сдав­ленная в римском гетто.

Французский писатель Дюпати, посетивший Рим в 1783 году, писал, что положение евреев там хуже, чем где бы то ни было. «Спрашивают: когда же евреи обратятся в христианство? Я же спрашиваю: когда христиане обратятся к терпимости? Христиа­не, когда же вы перестанете играть роль откупщиков божествен­ного правосудия?» ... Черная армия монахов распространяла юдо­фобские памфлеты, разжигавшие фанатизм католиков. Уличные нападения на евреев в Риме стали обычным явлением; они часто сопровождались грабежом и убийствами. В евреев, проходящих мимо церквей, бросали камнями и причиняли увечья: однажды камень, попавший в слепого на один глаз еврея, вышиб ему дру­гой глаз, и несчастный совсем ослеп (1789). Расправы с обитателя­ми гетто совершались особенно энергично там, где дело касалось новообращенного. Дом катехуменов, или приют для крещеных ев­реев (casa), был ловушкою, куда большею частью попадали авантю­ристы или люди, заманенные туда обманом, а то и насильственно похищенные. Обитателям гетто строжайше запрещалось даже под­ходить близко к этому дому, а тем более встречаться с попавшими туда родными и близкими. Пытка и казнь грозили еврею, приютив­шему у себя беглого неофита. Как вербовали неофитов, показывает следующий случай. В 1787 г. один еврейский авантюрист в Риме зая­вил священникам о своей готовности принять крещение. Когда его поместили в доме для катехуменов, он с целью добиться еще боль­ших выгод от своих покровителей донес, что в гетто остались еще двое мальчиков-сирот, его родственники, готовые принять креще­ние. Действительные родственники, у которых эти дети воспитыва­лись, узнали, что их ищет папская полиция, и мальчиков поспешили спрятать. Тогда полиция арестовала шестьдесят еврейских мальчи­ков и приказала подвергнуть пытке старшин еврейской общины. Пришлось выдать несчастных сирот. Их потащили к купели, несмотря на отчаянные протесты старшего мальчика. Община же за попытку спасти их поплатилась большой контрибуцией. Об этом случае рим­ские евреи сообщили своим соплеменникам в Берлине и других мес­тах.

Измученная римская община обратилась однажды к Папе Пию VI с мольбою — облегчить ее положение (1786). В записке, представленной Папе общинным советом (Congrega), были пере­числены все податные тяготы, которые несет гетто (в длинном пе­речне податей фигурируют, между прочим, позорный «карнаваль­ный налог» и сбор в пользу дома катехуменов), все ограничения в промыслах и публичные унижения, которые еврей переносит на каждом шагу. Отчаяние просителей прорвалось в следующем наи­вном обращении к Папе, автору эдикта 1775 года: «Поднимитесь, владыко, и бросьте с высоты своего престола взгляд на лежащее внизу гетто, на этот несчастный остаток Израиля, который ведь есть и ваш народ и который в слезах простирает к вам руки с мольбою!» Пий VI внял мольбе евреев и назначил особую ко­миссию из семи членов для рассмотрения их жалоб. Комиссия не спешила исполнить возложенное на нее поручение, и еще в 1789 г. рассматривала представленную евреями записку. Конечно, из это­го совещания патеров ничего не вышло. На стон измученного гетто отозвалась через несколько лет другая власть: шедшая из ре­волюционной Франции победоносная армия, ворвавшаяся в Рим, из­гнавшая оттуда Папу и поднявшая знамя республики в центре деспо­тического церковно-полицейского государства.

Не такую мрачную, как в Риме, но все же безотрадную картину представляло положение еврейских общин в других частях Италии. Гетто Венеции, Падуи и других городов Венецианской республики сохранились в прежнем виде. Легче жилось евреям под властью гер­цогов Тосканы в большой общине Ливорно, во Флоренции и других городах, где не соблюдался режим гетто. В Ливорно и Флоренции евреи получили даже право посылать своих представителей в город­ской совет (1780). В австрийских областях Италии нашли некоторый отклик культурные реформы Иосифа II. В Триесте еврейская общи­на готовилась открыть нормальную школу и сносилась по этому по­воду с Мендельсоном и Вессели, который тогда печатал свои горя­чие призывы к школьной реформе (1782—1784).

§ 8. Страны сефардско-ашкеназской культуры (Голландия, Англия, Турция)

Мы выделяем в особую группу те страны, где основу еврейско­го населения составляли сефарды, а надстройку ашкеназы. То были Голландия и Англия, где еврейские колонии образовались вследствие эмиграции марранов из Пиренейского полуострова в XVII веке, и Турция, где сложился центр из испанских изгнанников еще в начале XVI века[10].

Оставаясь в Голландии гражданами третьего разряда, после реформатов и католиков, евреи сначала занимали одно из первых мест в хозяйственной жизни страны, как деятельные участники ко­лониальной торговли и международного кредита. Но со второй по­ловины XVIII века, вследствие общего упадка голландской торгов­ли в соперничестве с английской, пришел конец и еврейскому благо­получию. Многие сефарды, акционеры Ост-Индской компании, ра­зорились; сократилась дистанция между этим высшим классом и сред­ним классом ашкеназов. Еще в 70-х годах в сочинениях сефардского писателя Исаака де Пинто и другого члена того же аристократичес­кого рода отмечается хозяйственный кризис среди голландских ев­реев. Либеральные авторы считают одною из причин кризиса стро­гое соблюдение субботнего и праздничного покоя, заставляющее ев­реев терять много трудовых дней; один из писателей предлагает пе­ренести празднование субботы на воскресенье, чтобы не приходи­лось отдыхать два дня в неделю. Такие радикальные предложения не могли осуществиться, но вообще влияние нового просвещения чув­ствовалось в некоторых кругах еврейского общества. Сефарды под­давались влиянию французского вольнодумства, а среди ашкеназов распространялись идеи Мендельсона и берлинских просветителей. Впрочем, большинство голландских евреев оставалось еще консер­вативным и в религиозных, и в политических вопросах. Во время борь­бы демократических «патриотов» с штатгальтером Вильгельмом V Оранским (1786—1787) евреи сохранили традиционную верность Оранскому дому. Бежавший из Гааги штатгальтер нашел в Амстер­даме приют в доме Вениамина Когена; после реставрации Вильгель­ма при помощи прусских войск евреи участвовали в торжествах в честь возвратившегося правителя. Они, по-видимому, имели основа­ние предпочесть правительственную партию тем «патриотам» из бур­жуазии, которые в магистратах и купеческих гильдиях всячески ог­раничивали их права и не принимали их в свое общество.

По сравнению с еврейской колонией в Голландии, где числи­лось около 35 000 человек[11], ее историческая ветвь в Англии (15 000) была незначительна. Но политическое брожение было здесь силь­нее, особенно после неудачного билля о натурализации 1753 года. Политическая реакция, плодом которой был этот акт, да­вала себя чувствовать к концу XVIII века. Все ярче выступал кон­траст между видной экономической ролью евреев и их граж­данским бесправием. Роковая формула гражданской присяги: «клянусь по истинной вере христианина» («upon the true faith of a Christian») преграждала евреям доступ в гражданское общество. Между евреем и англичанином стояла господствующая церковь, не воинствующая и агрессивная, на подобие римско-католической, а пассивно-упорная, не признававшая гражданином неангликанца и тем более нехристианина. Ярлык господствующей церкви мог спа­сать от всяких неприятностей. Когда в 1780 г. в Лондоне возникли уличные беспорядки на почве религиозных столкновений, евреи вы­вешивали в окнах своих домов надпись: «Дом принадлежит истин­ному протестанту». Но в эту эпоху стала практиковаться более серь­езная «перемена ярлыка». Среди еврейской аристократии нашлись некоторые главы семейств, которые решились ввести своих детей в лоно господствующей церкви, чтобы обеспечить им хорошую карье­ру и положение в обществе. Большим соблазном послужил здесь при­мер известного лондонского финансиста Самсона Гидеона, который после отмены билля о натурализации пришел в такое отчаяние, что решил окрестить своих детей.

Консервативная сефардская культура могла вполне сохраниться в Турции, старейшем приюте испанских изгнанников. Из при­близительно стотысячного еврейского населения Европейской Тур­ции сефарды, говорившие на эспаньольском языке, составляли не менее 80 тысяч. Они задавали тон в больших общинах Константино­поля и Салоник, а еще более в меньших общинах Смирны, Адриано­поля, болгарской Софии, сербского Белграда, боснийского Сараева или Босна-Серай. Ашкеназы и туземцы-романиоты имели свои ма­ленькие общины с отдельными синагогами, но власть в общинном самоуправлении принадлежала сефардским «парнасим» и «хахамам». Духовная жизнь находилась в застое, скованная раввинизмом и мис­тицизмом. Веяния Запада не проникали в это сонное царство.

§ 9. Польские колонии в Молдавии и Валахии и германские в Швейцарии и Скандинавии

Рядом с сефардским населением Балканского полуострова вы­росли к концу XVIII века сплошные колонии польских ашкеназов в румынских княжествах Молдавия и Валахия, правители ко­торых были вассалами Турции. Пришельцы из соседней Украины и Галиции колонизировали эти мало населенные придунайские земли, куда во второй половине XVIII века усиленно звали евреев и армян князья и «бояры» (помещики). Характер еврейских посе­лений здесь был также чисто украинский: евреи жили не толь­ко в городах, но и в деревнях, в качестве арендаторов боярских имений. В обоих княжествах число евреев к концу XVIII века составляло не менее 30 000 (в первой половине XIX века статистика колеблется между 55 и 80 тысячами). Главная масса их ютилась в городах и селах Молдавии (Яссы и др.), более близкой к Украине, а в Валахии (Бухарест и др.) числилось лишь несколько тысяч евреев. Обиходный язык в это время уже ни­чем не отличался от еврейского диалекта Украины. Новый ха­сидизм нашел благоприятную почву в глухих углах Молдавии, среди людей, бежавших либо от украинской гайдаматчины, либо от горькой галицийской нужды, вызванной австрийски­ми экспериментами. И в экономическом, и в духовном отноше­нии будущая Румыния была, таким образом, осколком Подолии и Волыни, вошедших по второму разделу Польши (1793) в состав Русской империи. Грозная тень России появилась также на горизонте румынских земель на грани новой эпохи: в 1789 г. русские войска, побив турок при Фокшанах и Рымнике, взяли штурмом в молдавской Бессарабии город Измаил, перебили там и взяли в плен массу турок, армян и евреев.

От ствола германских ашкеназов разветвились небольшие ко­лонии к югу и к северу. В немецкой Швейцарии, где вообще ев­реям запрещалось жить, существовала для них отгороженная «чер­та оседлости»: два местечка Эндинген и Денгнау, впоследствии во­шедшие в состав кантона Ааргау. Приютившиеся здесь выходцы из Австрии, Германии и Эльзаса жили на основании особого до­говора с местными властями, который нужно было возобновлять каждые 16 лет. Возобновление договора в последние сроки XVIII века (1760, 1776 и 1792 гг.) состоялось на следующих условиях: ев­реи не будут слишком размножаться; не будут допускаться браки между бедными; невесты, привозимые из других стран, должны приносить не менее 500 гульденов приданого; евреям нельзя поку­пать землю и заниматься цеховыми ремеслами; давать ссуды раз­решается только под залог движимости; еврей не должен жить в одном доме с христианином. Такие меры принимались против гор­сти евреев (приблизительно 150 семейств) в старейшей республике Европы, накануне и в первые годы Великой французской революции.

Еврейская колония в Дании (около 3000 человек) представля­ла собою ветвь гамбургской общины. Соседний с Гамбургом голштинский город Альтона находился в XVIII в. под властью Дании, и еврейские общины обоих городов (вместе с третьей общиною го­родка Вандсбека) имели, как известно, одного общего раввина. В ко­ренные области Дании евреев допускали туго, но все же богатым куп­цам и фабрикантам удалось проникнуть туда и образовать колонию в столице страны, Копенгагене. При короле Христиане VII (1766— 1808) правительство благосклонно смотрело на распространявшееся среди датских евреев берлинское просвещение. Два сподвижника Мендельсона, Герц Вессели и Исаак Эйхель, были связаны родствен­ными узами с копенгагенской колонией. Под влиянием нового дви­жения столичная община раскололась на две группы: прогрессистов и ортодоксов. Однако до гражданского равноправия датским евре­ям было еще далеко.

Совершенно новая ветвь германского еврейства выросла в пос­ледней четверти XVIII века в Швеции. В этой архипротестантской стране установилось с XVII века правило: не пускать ни одного ев­рея, «дабы предохранить чистую евангельскую веру» от влияния иудейства. От прибывавших в Стокгольм евреев требовалось ни бо­лее ни менее, как принятие крещения по лютеранскому обряду. Этот «страх иудейский» был рассеян энергичным прусским евреем, Аро­ном Изаксом, который убедил шведов, что евреи не принадлежат к дьявольской породе. Полукупец и полухудожник, занимавшийся в Мекленбурге ювелирной торговлей и гравированием печатей и ме­далей, Арон Изакс осмелился приехать в 1774 г. в запретную страну. Снабженный рекомендательными письмами мекленбургских вла­стей, он явился в Стокгольме к некоторым влиятельным сановни­кам. Его приняли хорошо, но сказали, что разрешить ему житель­ство может только король. После долгих ходатайств король Густав III разрешил Изаксу остаться в Стокгольме в качестве гравера и ювели­ра и вызвать туда своих родных из Мекленбурга. Когда об этом опо­вестили в газетах, народ стал волноваться. За евреями бегала улич­ная толпа и выкрикивала оскорбительные слова. Писались даже пас­квили против короля, который решился «осквернить страну» допу­щением евреев. Скоро, однако, народ успокоился, и король дозволил Изаксу пригласить из Германии еще несколько семейств, за честность которых он ручался. Так образовалась в столице Швеции маленькая община с частной молельней и особым кладбищем. Городской маги­страт, желая устранить торговую конкуренцию пришельцев, выра­ботал проект регламента, которым евреи обязывались жить в осо­бом квартале, носить желтый бант на шляпе, не торговать ничем, кроме старого платья, и не заниматься ремеслом. Но правительство отвергло этот средневековый устав и поручило торговой палате со­ставить другой проект. В результате этой партийной борьбы появился в 1782 г. общий регламент, определявший права евреев в Швеции. Новый закон разрешал евреям совершать свое богослужение, но без употребления церемоний, «могущих возбудить беспокойство в христианском населении». Еврейские общины, с раввином и си­нагогами, допускались только в трех городах: Стокгольме, Гете­борге и Норкепинге. Иностранные евреи допускались на житель­ство после представления документов о своей личности и матери­альных средствах. Правительство охотно давало концессии бога­тым людям, имевшим капитал, достаточный для открытия круп­ной торговли или фабрики в отраслях производства, мало разви­тых в Швеции; мелкие же промыслы и торговля в розницу были обставлены тяжелыми ограничениями. Основатель еврейской ко­лонии в Швеции и официальный ее представитель, Арон Изакс старался смягчить суровость регламента и часто успевал в этом благодаря своим связям со двором. Он был поставщиком распо­ложенной в Финляндии шведской армии во время войны с Росси­ей (1788) и пользовался полным доверием Густава III. Он умер в 1803 г., когда еврейская община в Стокгольме насчитывала уже 69 «привилегированных» семейств. Регламент 1782 года оставил свои следы и в законодательстве шведской провинции Финлян­дии, которая допускала только горсточку «терпимых» евреев даже после присоединения края к России.

§ 10. Внеевропейские страны: Старый и Новый Свет

Полумиллионное еврейское население мусульманского Восто­ка {число, основанное только на догадках) состояло в подавляющем большинстве из сефардов и древних туземцев. Сефардский элемент преобладал в землях Азиатской Турции: Палестине, Сирии и Месо­потамии, а также в турецком Египте. В Святой Земле с ним еще со­перничал постепенно усиливавшийся приток ашкеназов из Евро­пы, но в прочих странах общины были почти сплошь сефардски­ми. В североафриканском Магребе: в Триполитании, Алжире, Ту­нисе и Марокко сефарды принадлежали в общинах к зажиточно­му классу, а туземные арабские евреи (мустарабы) к пролетариа­ту. В Персии, наоборот, преобладают туземные среднеазиатские евреи, рассеянные еще в Туркестане, Бухаре и на Кавказе. Мы знаем судьбу всех этих жалких остатков былого восточного центра ев­рейства. Люди живут здесь под двойным гнетом мусульманского фанатизма и восточной деспотии. Каждая провинция имеет свою систему беззакония и произвола. Каждый сатрап то «мирно» вы­сасывает из населения соки, отбирая лишнее у богатых и насущ­ное у бедных, то опустошает еврейский квартал чрезвычайным набегом. Забитые, запуганные общины в каждой сатрапии прила­живаются к местным порядкам вне гетто и хранят свою скорбную тайну внутри его.

В Палестине, превращенной турецким владычеством в страну развалин, тысячи еврейских семейств сосредоточены вокруг некро­полей, охраняя эти города мертвых, святые гробницы. Эти бедняки питались подаяниями благочестивцев из Европы. Иерусалим, Хев­рон, Сафед, Тивериада составляли тетрархию благочестивого нищен­ства. Раньше тут властвовали в закоулках гетто раввинизм и аскети­ческая каббала; к концу XVIII века из Польши и России проникает более активная мистика новых хасидов из школы Бешта, образую­щих значительные центры в Тивериаде и Хевроне. Таков элемент «реформы» в сонном, темном царстве...

А дальше, на необозримых пространствах Сирии, Египта и Бер­берии, тянется цепь еврейских колоний — безмолвных памятников давно угасшей цивилизации, великих исторических переворотов. Волна варварства, тирании и фанатизма затопила всю эту средизем­ную полосу, колыбель еврейской и мировой культуры. Дремлет Вос­ток на пороге бурного XIX века. Только к концу этого века туда до­несется гул европейских движений и над старыми гробницами раз­дастся благовест жизни.

В то время как седая мать Европы, Азия, была еще погружена в глубокую летаргию, юная дочь Европы, ставшая независимой Се­верная Америка, вступала в новую политическую жизнь. Освобо­дившись от английской опеки, она поспешила отречься от старых европейских предрассудков и провозгласила начала свободы и ра­венства. Через 22 года после того как в Лондоне отказали евреям в натурализации, американская Декларация независимости 1776 года провозгласила принцип равенства всех граждан в будущей респуб­лике Соединенных Штатов. То был первый в мире политический акт, гарантировавший равноправие евреев. В тот момент действие этого акта распространялось только на несколько тысяч евреев За­атлантической республики (в Соединенных Штатах жило тогда око­ло 5000 евреев и приблизительно столько же в остальных американс­ких колониях), но моральное действие его было велико: через три­надцать лет на этот акт сошлются борцы за эмансипацию в револю­ционном Национальном собрании в Париже.

II. ГЛАВНЫЕ ПРОЦЕССЫ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ

§ 11. Эмансипация и реакция

Два ряда процессов параллельно проходят перед нами в новейшей истории еврейского народа, взятой в гранях 1789—1914 годов, от первой французской революции до последней мировой войны. В политической истории народа чередуются гражданская эмансипация (или борьба за нее) и реакция (общая или специально-антиеврейская). В культурной истории этому соответствует чередование или соперничество ассимиляции и национального движения. Эти два ряда процессов переплетаются между собою в цепи событий XIX и начала XX века, и причинная связь их придает динамике всего периода характер стройной исторической эволюции.

Термин «эмансипация», для обозначения законодательного уравнения евреев в правах с прочими гражданами страны, есть продукт новейшего времени. При старом порядке, когда евреи в каждой стране занимали положение не группы граждан, а чужой внегражданской касты, которой государство отпускало ограниченное количество концессий, или «привилегий», могла идти речь об отдельных правах, но не о праве, не о гражданском равенстве. «Эмансипация» могла стать политическим фактом только с момента возникновения современного правового государства, пришедшего на смену старому, сословному или полицейскому. В Европе такой момент наступил для Франции с 1789 года, для других стран Запада с 1848 года, а для России только в XX веке[12] . По мере утверждения нового конституционного строя в разных странах, процесс эмансипации проходил обыкновенно через ряд ступеней. При самом установлении правового государства равноправие только подразумевалось, как прямой вывод из общего принципа гражданского равенства, начертанного в основных законах или «конституции». Так было после провозглашения Декларации прав во Франции и первых статей либеральных конституций в других странах. Но общие формулы гражданского равенства оказывались недостаточными для юридического установления равноправия евреев. Громко раздавались голоса, что на евреев не следует рас­пространять основной закон о равенстве всех перед законом; так было и при самом рождении гражданской свободы, после обнаро­дования Декларации прав. Тогда начиналось специальное парла­ментское обсуждение еврейского вопроса (во французском Наци­ональном собрании 1789—1791 гг., в германских и австрийских парламентах 1848-го и следующих годов), и после некоторых ко­лебаний равноправие евреев формально узаконивалось в силу необходимости, ибо невозможно было совместить бесправие одной части население с обновленным государственным стро­ем. Но и это официально признанное еврейское равноправие наталкивалось на препятствия двоякого рода: либо после ре­волюции, вырвавшей у правительства конституционную хар­тию, наступала реакция с отменой основных законов, либо хри­стианское общество не мирилось с фактическим осуществлени­ем еврейского равноправия. В первом случае равноправие юри­дически отменялось, в последнем проведение его в жизнь фак­тически тормозилось. Правительственные реакции имеют характер временный, и отмененные конституции в полном или урезанном виде, после некоторого перерыва, вновь вступают в силу. Гораздо более длительны общественные реакции, т. е. противодействие христианского общества осуществлению юри­дически уже признанной эмансипации. Такая реакция часто проявляется в форме организованной борьбы (антисемитизм на Западе). Местами она является враждебным откликом не на признанную уже эмансипацию, а на предварительную борьбу евреев за свою свободу против упорно держащегося старого ре­жима (Германия до 1848 года, а позже Россия).

Экономический фактор играл большую роль и в либераль­ных и в реакционных движениях. Век политических переворотов был также веком глубоких изменений в экономическом строе Европы. Век пара и электричества, новых путей сообщения и величайших технических изобретений до бесконечности расширил производство товаров и рынки их сбыта, создал мировой капитализм и обострил классовую борьбу. Открылось широкое поле для исконных посреднических функций еврейских масс и для индустриальных предприятий зажиточного класса. Гражданская эмансипация, полная или частичная, открыла евреям доступ к свободным профессиям инженеров, врачей, адвокатов, журналистов, чиновников. Расширилась сфера хозяйственной деятельности, но вместе с тем расширилась и площадь трений между евреями и окружающим населением, обострилась конкуренция, всегда питавшая юдофобию. Здесь главный источник вышеупомянутых «общественных реакций», тормозивших ход политической эмансипации. В Западной Европе эти экономические трения в связи с проникновением евреев в национальную культуру окружающей среды породили антисемитизм к концу XIX века, а в Восточной Европе с ее отсталым общественным строем усилили старую юдофобию в средневековых формах, с погромами и ритуальными процессами.

Все эти перевороты совершались на протяжении 125 лет (1789— 1914), периода очень короткого по масштабу еврейской истории, но наиболее «динамического» из всех ее периодов. Резкие колебания этой динамики заставляют историка делить новейший период на следующие короткие эпохи, которые в общем совпадают с эпохами политической истории современной Европы:

1) Эпоха первой эмансипации (1789—1815), когда французская революция провозгласила равноправие евреев, а некоторые другие государства либо установили равенство граждан, либо начади вводить реформы с целью улучшения еврейского быта (вошедшие в состав Наполеоновской империи Голландия, Италия и части Германии, а до некоторой степени и Россия в начале царствования Александра I).

2) Эпоха первой реакции, общеевропейской (1815—1848), когда эмансипация сменилась повсюду, кроме Франции и Голландии, полным или частичным возвратом к прежнему гражданскому бесправию евреев.

3) Эпоха второй эмансипации (1848—1880), когда после ре­волюций 1848 г. в Германии, Австрии и Италии установился либе­ральный конституционный режим, который привел к юридическо­му, хотя и не фактическому, равноправию евреев, а «эпоха великих реформ» в России вызвала там эмансипационное движение среди ев­рейских масс.

4) Эпоха второй реакции, антисемитической (1881—1914), когда общественный антисемитизм в большей части Западной Евро­пы сделался силою, препятствующей проведению в жизнь полного равноправия евреев, а юдофобия реакционной России боролась пу­тем гнета и погромов с освободительным и революционным движе­нием еврейских масс.

§ 12. Ассимиляция и национальное движение

В тесной связи с внешними процессами эмансипации и реакции находятся внутренние процессы ассимиляции, с одной стороны, и национального сознания —с другой. Под «ассимиляцией» под­разумевается либо стихийное поглощение евреев культурою окружа­ющих народов, либо сознательное отрицание своей национальности вне чисто религиозной сферы и причисление себя в каждой стране к господствующей нации. В основе этой денационализации лежат два разнородных двигателя: гуманистический и утилитарный. Первый из них не нов в еврейской истории. В различные эпохи, под влиянием мировых культурных движений в известных слоях еврейства центро­бежная сила получала перевес над центростремительной, тяготение к «общечеловеческой» культуре периферии — над тяготением к са­мобытной национальной культуре. Так было в Палестине в эпохи господства финикийской и ассиро-вавилонской культуры, затем в ди­аспоре Передней Азии и Египта (Александрия) при господстве гре­ко-римской культуры, а позже в эпоху арабского ренессанса на Востоке и в Испании. С особенной силой проявился подобный кризис в новей­шее время. После ряда веков крайней замкнутости западное еврейство поддалось европейскому просветительному движению XVIII века и его космополитической идеологии. Эпоха Мендельсона и французской ре­волюции развили в верхних слоях еврейского общества огромную цен­тробежную силу. Лозунгом дня стало: от национального к общечело­веческому! Начался процесс приобщения евреев к европейской куль­туре; но так как в действительности однородной культуры Европы не было, а была культура французская, немецкая, английская и во­обще окрашенная в тот или другой национальный цвет, то и различ­ные группы еврейского народа фактически усваивали в каждой стране его национальную культуру, т. е. сливались с французами, немцами и т. д. Гуманистическое устремление выродилось в отречение от ев­рейской национальности ради другой, господствующей в данной стране.

Если бы это нормальное (при ненормальности положения ев­рейского народа в диаспоре) центробежное движение было предос­тавлено самому себе, оно было бы с течением времени уравновешено естественным противодействием своей соперницы, центростреми­тельной силы; односторонний процесс ассимиляции натолкнулся бы на историческую тягу к своему, национальному, или к синтезу его с универсальным. Но тут к гуманистическим мотивам ассимиляции присоединились мотивы утилитарные. Ассимиляция была втяну­та, как боевой лозунг, в борьбу за и против эмансипации. Про­тивники эмансипации из христиан доказывали, что гражданское равноправие не может быть дано обособленной группе людей, имеющей характер нации. Во всех странах повторялся в XIX веке довод аббата Мори во французском Национальном собрании (1789): «Слово «еврей» есть название не секты (религиозной труп­пы), а нации». На это эмансипаторы возражали характерными словами либерала Клермон-Тоннера в том же собрании: «Евреям, как нации, следует отказывать во всем, но евреям, как людям, еледует все предоставить». После долгой борьбы побеждали сторон­ники эмансипации: гражданское равноправие давалось евреям в предположении, что они в данной стране составляют не нацио­нальную, а только религиозную группу среди господствующей нации. Когда, уже после эмансипационного акта 1791 года, Напо­леон I усомнился в отношении самих евреев к этому вопросу, он созвал в Париже собрание еврейских представителей из всей Фран­цузской империи и, под угрозою лишения гражданских прав, выр­вал у них признание, что «евреи ныне не составляют нации» («Aujourd’hui que le juifs ne forment plus une nation[13] et qu’ils ont 1’avantage d’etre incorpores dans la grande nation» ...). Перед Парижским Синедрионом (1807) стояла альтернатива: либо объявить ев­рейство нацией, а не только религией и сразу лишиться благ граж­данской свободы, распространявшейся на всю Наполеоновскую империю, либо отречься от своей национальности, признав себя частями господствующих наций, и пользоваться равноправием[14]. Утилитарные соображения взяли верх — и акт отречения был под­писан.

Впрочем, многие могли bona fide подписать такой акт за себя и своих единомышленников, ибо число, стихийно ассимилирован­ных на Западе было уже тогда весьма значительно, а с каждым годом оно росло. Одним из проявлений ассимиляции был отказ германских и французско-эльзасских евреев от своего народного языка, подготовленный пропагандою мендельсоновской школы со времени немецкого перевода Библии; общегосударственный язык проложил себе путь во все сферы народной жизни, в семью и шко­лу, в литературу и даже в синагогу. Новые поколения постепенно отчуждались от еврейства. Поколения Генриетты Герц, дочерей Мендельсона и Рахили Левин, героинь «берлинского салона», за­тем Берне и Гейне, Маркса и Лассаля — таковы этапы культурной революции. Правда, параллельно шли ряды деятелей культур­ной реформации: Фридлендера и Якобсона, Риссера и Гейгера, но что же говорили реформаторы от имени своего народа? Они повторяли лозунг парижского Синедриона: мы по национально­сти принадлежим к окружающим народам; нет еврейской нации, а есть немцы, француза, англичане, исповедующие иудейскую религию. В этих заявлениях, делавшихся обыкновенно в пылу борьбы за эмансипацию, гуманистический мотив до такой сте­пени сливался с утилитарным, что трудно было отличить, где кон­чался один и начинался другой. Там, где у борцов эмансипации не хватало уверенности в фактическом упразднении еврейства как на­ции, властный голос повелевал: так следует говорить, ибо иначе мы не добьемся гражданского равноправия. Тут была налицо не­сомненная «pia fraus», благонамеренный обман или самообман. Не родилась еще в умах та идея, что и безгосударственная и даже нетерриториальная нация может требовать для себя полноты граж­данских прав наряду с определенными национально-культурны­ми правами. В первой половине XIX века национальный вопрос в политической истории Европы еще не стал на очередь; он выдви­нулся во второй половине века, после ряда освободительных на­циональных движений, последовавших за 1848 годом.

На время могло казаться, что XIX век действительно поло­жил резкую грань в еврейской истории; казалось, что древняя на­ция, которая восемнадцать веков отстаивала свое существование против всех бурь всемирной истории, не устояла против шквала XIX века, поддалась, отреклась от себя, низвела себя до степени религиозной секты, дроби которой входят в состав других наций. Казалось, что «bona fides» одних и «pia fraus» других в деклараци­ях национального самоотречения, а чаще микстура из обоих этих элементов приняты на веру народами, что культурный кризис, со­вершившийся на западе, неминуемо совершится и на востоке Ев­ропы. Но тут произошел кризис кризиса. Вторая реакция, поро­дившая антисемитизм в последние десятилетия XIX века, остано­вила начавшийся процесс национального распада. Антисемиты всех народов сказали евреям, достигшим эмансипации путем на­ционального самоотречения: мы не верим вашему отречению; вы остаетесь чуждыми нам, несмотря на старания ваши ассимилиро­ваться с нами; вы не только иноверцы, но и инородцы. В то же время трагическая судьба российского еврейства вернула нацио­нальное сознание многим, его утратившим.

После культурного перелома эпохи Мендельсона и французской революции пути западного и восточного еврейства разошлись. Былая гегемония германско-польских евреев, основанная на граж­данской и национальной обособленности, раздвоилась: германские евреи отвергли старую основу и пошли по пути европейского про­свещения и ассимиляции; польские же евреи, ставшие тем време­нем российскими и австрийскими, сохранили свою самобытность и туго поддавались новым, культурным влияниям. Веяния с Запа­да, проникая на Восток, пролагали и здесь пути к просвещению, к ассимиляции, к эмансипационной борьбе с ее испытанной такти­кой замаскирования еврейской национальности (период 1860— 1880 гг.), но не успел еще этот культурный кризис проникнуть в глубокие слои еврейских народных масс, как началась российская реакция 1880-х годов с ее средневековыми гонениями и погром­ными ужасами. Удары посыпались на восточное ядро еврейства в такой момент, когда, с одной стороны, в толще его еще не иссяк старый запас национальной энергии, а с другой — на интеллиген­тных верхах накопилось известное количество политической и социальной энергии, толкавшей к борьбе за свободу. Сочетание этих элементов создало здесь более сложные, чем на Западе, фор­мы борьбы: параллельно пошли два движения — национально-освободительное и социально-революционное, часто пе­реплетавшиеся в различных комбинациях.

Новое движение, возникшее на грани XIX и XX веков, раз­ветвилось в трех направлениях: одно пошло в сторону территори­ального выделения еврейства или его части из мировой диаспоры для реорганизации на автономных началах (сионизм, территориализм); другое направление, считая такой идеал неосуществимым в размерах, могущих изменить жизнь всей нации, стремилось к со­циальному и национально-культурному обновлению еврейской диаспоры путем одновременной борьбы за гражданские и нацио­нальные права в каждой стране (автономисты, сторонники идеи еврейских национальных меньшинств); третье направление совме­щало в разных степенях национальный и социалистический прин­ципы (еврейские социалистические партии). Сторонники всех этих направлений сходились в общем принципе, что своего равнопра­вия и диаспоре евреи всех стран должны добиваться, как части еврейской нации, а не как частицы чужих национальных организ­мов. Эти стремления вылились в определенные политические ло­зунги в момент русской революции 1905 года, когда большинством еврейских политических партий борьба за эмансипацию велась под национальным флагом. Если бы фатальные условия тогдашней русской действительности не нанесли удара всему освободитель­ному движению, оно уже тогда привело бы к «третьей эмансипа­ции» — российской, предоставленной не евреям в русской националь­ной маске, а миллионам русских граждан еврейской национально­сти. Но судьбе угодно было отодвинуть момент этой третьей эман­сипации до русской февраль-мартовской революции 1917 года, все завоевания которой погибли вскоре среди ужасов гражданской вой­ны в разрушенной России.

Мы указали на закономерность исторических явлений в период времени между французской революцией 1789 года и мировой вой­ною, начавшейся в 1914 году. Эта война положила глубокую грань и в истории мирового еврейства. То, что было пережито нашим наро­дом во время этой четырехлетней войны, затем в годы революции и долгой гражданской войны в России, наконец в возрождающемся палестинском центре, с одной стороны, и разрушаемом ныне герман­ском центре с другой, — все это составит предмет особого обзора в конце настоящего цикла новейшей истории.

Эпоха первой эмансипации 1789-1815

ГЛАВА I. ЭМАНСИПАЦИЯ ЕВРЕЕВ ВО ФРАНЦИИ ВО ВРЕМЯ РЕВОЛЮЦИИ И ИМПЕРИИ

§ 13. Борьба за равноправие на почве Декларации прав

В ту историческую весну 1789 года, когда в Париже собрались Ге­неральные Штаты Франции, превратившиеся вскоре в Учредительное Национальное собрание, французские евреи сознавали, что поднявша­яся освободительная волна может и их поднять со дна бесправия. От­страненные от гражданской жизни, еврейские массы не могли участво­вать в общественном движении, предшествовавшем созыву народных представителей, не могли избирать депутатов и выражать свои пожела­ния в данных им «наказах» (cahiers). Только группа натурализованных сефардов в Бордо принимала участие в выборах, и одному из ее выбор­щиков (Давиду Градису) не хватило лишь нескольких голосов, чтобы попасть в депутаты. Но ашкеназы Эльзаса и Лотарингии по-своему готовились к борьбе за право. Борьба здесь вызывалась и необходи­мостью самозащиты, ибо во многих округах этого района еврейской оседлости избиратели-христиане из первых двух сословий давали своим депутатам юдофобские наказы. Духовенство епархий Коль­мара и Шлетштадта выразило желание, чтобы «в каждой еврейской семье разрешалось жениться только старшему сыну, во избежание чрезмерного размножения этого племени»; местное дворянство выс­казалось, что само существование евреев есть «общественное бед­ствие». Город Страсбург настаивал на своей старинной «привиле­гии»: не допускать евреев в свои пределы. Юдофобские тенденции высших сословий часто проводились и в наказах депутатам третьего сословия. Если в Париже и некоторых культурных центрах (Мец) депутатам предлагали «принимать во внимание положение евреев» и отстаивать их равноправие, то в большей части Эльзаса и третье со­словие довивалось ограничения роста еврейского населения, стеснения его промыслов, особенно кредитного, и упразднения автономных ев­рейских общин.

Против этих стремлений выступили еврейские общины Эль­заса и Лотарингии. После долгих ходатайств «генеральному син­дику» эльзасских евреев Серф-Берру удалось добиться от пра­вительства Неккера разрешения избирать уполномоченных от об­щин Эльзаса, Лотарингии и Трех Епископств (Trois Eveches, т. е. Мец с округом) для представления правительству записок с жало­бами и пожеланиями евреев (memoires des doleances). Это было в апреле 1789 года, а в мае и начале июня, уже во время заседаний Генеральных Штатов в общинах происходили выборы выборщи­ков, которые в свою очередь назначали по два депутата от каж­дой из трех названных провинций для посылки в Париж. На сове­щании этих депутатов или ходатаев их записки были объединены в одну общую петицию, которая была передана министру юсти­ции для доклада королю. Изложенные в ней требования сводились только к смягчению наиболее жестоких форм еврейского беспра­вия, так как о полном изменении режима депутаты не смели и ду­мать. Но летние события революционного года, открывшие но­вую политическую эру во Франции, дали и еврейскому вопросу совершенно новый оборот.

Июльские дни 1789 года принесли евреям и радость и горе. Ев­реи города Парижа увидели разгромленную Бастилию, унижение деспотизма, торжество народа. Люди, еще вчера трепетавшие перед полицейским надзирателем, который мог любого из «бесправных» изгнать из столицы, сразу преобразились. В Париже группа евреев вступила в армию свободы, в национальную гвардию; то же было и в Бордо. Но в это же время (конец июля) из Эльзаса пришли тревож­ные вести: в связи с аграрным движением крестьян, в деревнях совер­шались разгромы еврейских домов. Раздраженные многовековым гнетом светских и духовных феодалов, крестьяне принялись с ожес­точением поджигать и грабить замки и усадьбы дворян, а попутно также жилища евреев, стараясь в особенности уничтожить там дол­говые обязательства и торговые книги своих кредиторов. Унижае­мые дворянами евреи сделались, по выражению одного историка, товарищами своих тиранов по страданиям. Свыше тысячи евреев рейнских провинций бежали, оставив дома и имущество на произ­вол грабителей, и нашли временный приют в близких местах Швей­царии, особенно в Базеле.

Вопли из Эльзаса дошли до Национального собрания в Пари­же. В защиту гонимых поднял свой голос либеральный священник, поставивший себе целью добиться освобождения евреев. Депутат Национального собрания, аббат Грегуар, только что опубликовав­ший свою написанную еще до революции горячую апологию еврей­ства[15], готовился выступить в собрании с речью в защиту равнопра­вия евреев, когда весть об эльзасском погроме заставила его подняться на трибуну, чтобы требовать для бесправных безопасности жизни и имущества. Собрание, сочувственно выслушав речь взволнованного аббата (в заседании 3 августа), перешло к очередным делам. Оно не могло остановиться на том, что считало только эпизодом аграрного движения, в такой момент, когда оно готовилось к коренному разре­шению вековой проблемы — к отмене дворянских привилегий и ос­вобождению крестьян. Этот акт совершился в тот же момент, в зна­менитую ночь на 4 августа.

Впервые в Национальном собрании коснулись еврейского воп­роса при обсуждении пунктов Декларации прав человека и гражда­нина. 22 августа в собрании обсуждался пункт «о веротерпимости» в следующей формулировке депутата Кастеллана: «Никто не должен подвергаться стеснениям за свои религиозные убеждения». Консер­вативные депутаты говорили о признании католической религии гос­подствующею, великодушно обещая «терпимость» иноверцам. Тут на трибуне показалась негодующая фигура Мирабо. «Господствую­щая религия! — воскликнул он. — Пусть будет изгнано из нашего законодательства это тираническое слово! Ибо если вы допустите та­кой эпитет в области религии, вы должны допускать его и во всех других областях: вы будете иметь господствующий культ, господ­ствующую философию, господствующие системы. Нет, господство­вать должна только одна справедливость; верховное начало — право личности, ему все подчиняется» ... Громовержца Конституан­ты поддержал протестантский пастор Рабо Сент-Этьен. Свою речь о правах протестантов он закончил словами: «Для французских протестантов, для всех некатоликов в нашем королевстве, я требую того, чего вы желаете для себя: свободы, равноправия! Я этого требую и для того народа, оторванного от почвы Азии, блуждающего, гонимого и преследуемою вот уже восемнадцать веков, который усвоил бы наши нравы и обычаи, если б наше законодательство ввело его в нашу среду. Этот народ мы не вправе упрекать и за его нравственные недостатки, ибо они плод нашего собственного варварства, плод того унизительно­го состояния, на которое мы его несправедливо обрекли». После долгих прений 10-й пункт Декларации — о свободе совести — был принят (23 августа) в следующей редакции: «Никто не должен подвергаться стеснениям за свои убеждения, даже религиозные, если их проявления не нарушают установленного законом об­щественного порядка». Если бы вслед за принятием этой ста­тьи были установлены все вытекающие из нее практические вы­воды, то вопрос о равноправии евреев был бы решен немед­ленно, на основе Декларации прав. Но Национальное собра­ние этого не сделало. Оно перешло к обсуждению следующих статей Декларации, а затем к выработке основ конституции. Шум революционной бури, то и дело врывавшийся в зал засе­даний народных представителей, отвлекал их внимание от час­тных вопросов, даже более крупных, чем еврейский. Последне­му предстоял еще длинный, скорбный путь.

Провозглашение Декларации прав и первое сочувственное слово о евреях в Национальном собрании вызвали радостное волнение среди еврейских деятелей. Теперь они могли смелее присту­пить к той политике внепарламентского воздействия, путем пети­ций и депутаций, которую они себе раньше наметили. 26 августа Национальному собранию был представлен адрес парижских ев­реев, подписанный представителями сефардской общины. Восхи­щаясь «великими актами справедливости», исходящими от Национального собрания, и выражая надежду, что эти акты отразятся и на судьбе еврейского населения, авторы петиции просят, чтобы собрание в своих декретах особо упомянуло (faire ипе mention particuliere) о еврейском народе и «освятило его гражданские права, дабы на этот счет не было никаких сомнений и дабы долгий гнет не служил для иных оправданием дальнейшего угнетения». Спустя не­сколько дней такой же адрес поступил от тех «соединенных еврей­ских депутаций» Эльзаса и Лотарингии, которые при созыве Ге­неральных Штатов предполагали ограничиться только скромны­ми пожеланиями о смягчении участи евреев. Теперь они загово­рили смелее. Революция, писали они в своем адресе, провозгласи­ла права человека и гражданина; неужели же мы, евреи, одни бу­дем исключены из этого акта? Мы до сих пор еще гонимы, и даже в последнее время, «когда народная ярость искала жертв», она об­ратилась против нас, ибо народ верит и будет верить, что еврей стоит вне закона, пока торжественным декретом не будет провоз­глашено его равноправие. Характерное разногласие бросается в глаза в этих двух адресах, из которых один исходил от привилеги­рованных столичных евреев, а другой — от еврейских масс «чер­ты оседлости». Парижане, требуя равноправия, выражают готов­ность «ради общественного блага и нашей собственной пользы, отказаться от данной нам привилегии — иметь своих особых начальников, избираемых из нашей среды и назначаемых прави­тельством», т.е. отказываются от отдельного общинного само­управления. Эльзасцы же в своем адресе настоятельно просят «сохранить нашу синагогу (общину), наших раввинов, наших синдиков» и оставить неприкосновенным то общинное само­управление, без которого внутренние дела евреев придут в рас­стройство. Так оторванные от народа столичные верхи, в од­ном чаянии равноправия, уже отрекались от своей культурной автономии, между тем как сплошные массы еврейства не пред­лагали никаких унизительных уступок в благодарность за рав­ноправие... В заседании 3 сентября эти и некоторые другие ев­рейские петиции были доложены Национальному собранию. Грегуар потребовал слова для защиты этих петиций, но заня­тое очередными делами собрание решило передать их на рас­смотрение в особую комиссию.

Между тем из городов Эльзаса и Лотарингии продолжали до­носиться жалобы еврейских семейств, разоренных во время аграр­ного движения. Погромная эпидемия еще не утихла; в некоторых местах восставшие срывали крыши с еврейских домов, стреляли в синагоги, угрожали избиением людей. 28 сентября депутаты Гре­гуар и Клермон-Тоннер потребовали от Национального собрания перерыва в занятиях для немедленного вотирования мер против погромов. «Приближается еврейский праздник искупления (Йом-Кипур), — говорил Клермон, — а собрания в синагогах ос­таются беззащитными против народной ярости; место молитвы ев­реев может сделаться их кладбищем». Оба депутата требовали не­медленного воздействия на эльзасскую администрацию. Собрание, выразив свое возмущение против совершенных в Эльзасе жестокос­тей, поручило своему председателю тотчас написать циркуляр к мес­тным властям о принятии чрезвычайных мер к защите евреев, а так­же просить короля поддержать это требование «всей силой своего авторитета».

Торжественная сцена произошла в Национальном собрании вечером 14 октября, через несколько дней после того, как собра­ние вслед за королем переместилось из Версаля в Париж... Аббат Грегуар заявил, что депутация от евреев Эльзаса и Лотарингии давно уже дожидается очереди представиться собранию, и просил немедленно принять ее. Приказано было ввести еврейскую депу­тацию. Она вошла и заняла место у решетки. Во главе депутации стоял известный еврейский деятель, земляк Грегуара, Берр-Исаак Берр из Нанси. Обращаясь к собранию, Берр дрожащим от вол­нения голосом произнес следующую речь: «Милостивые госуда­ри! Во имя Вечного Творца всякой правды и справедливости; во имя Бога, который, предоставив людям одинаковые права, пред­писал им и одинаковые обязанности; во имя человечности, оскор­бляемой в течение многих веков позорным обращением, которо­му подвергались почти во всех странах земли потомки древней­шего из народов, — мы заклинаем вас: обратите внимание на нашу плачевную участь! Повсюду преследуемые, повсюду унижаемые и тем не менее всегда покорные, несопротивляющиеся; будучи у всех народов предметом ненависти и презрения, между тем как они зас­луживали терпимости и сострадания, — евреи, представителями которых мы являемся пред вами, позволяют себе надеяться, что среди важных работ, занимающих вас, вы не оставите без внима­ния и их жалобы; что вы выслушаете с некоторым интересом их робкие заявления, с которыми они осмеливаются обратить­ся к вам из глубины своего унижения. Мы не станем злоупотреб­лять вашим временем, господа, чтобы входить в подробные суж­дения о характере и справедливости наших требований: все это изложено в записках, которые мы имели честь вам представить. От вас зависит поставить нас в положение менее прискорбное, чем то, на которое мы доселе были обречены. Пусть будет разорвана та позорная завеса, которая так долго отделяла нас от мира! Пусть Люди увидят в нас своих братьев! Пусть распространится и на нас та божественная любовь к ближнему, которою вы так дорожите! Пусть последует коренная реформа во всех тех позорных учреж­дениях, которые нас порабощают, и пусть эта реформа, которой мы доселе тщетно добивались и о которой мы теперь молим со слезами на глазах, пусть она будет вашим благодеянием, делом ваших рук!»

С глубоким вниманием выслушало собрание речь представи­теля евреев. Многие были тронуты ею. Перед французским обще­ством стояли послы веками гонимой нации и, обещая забыть все исторические обиды, молили о справедливости, о братском союзе, о прекращении тысячелетней вражды... Когда Берр кончил, пред­седатель собрания Фрето встал и, обратившись к еврейской депу­тации, сказал: «Великие мотивы, приводимые вами в поддержку ваших требований, не позволяют собранию выслушать вас без уча­стия. Собрание примет к сведению ваше прошение и сочтет себя счастливым, если ему удастся доставить вашим братьям спокой­ствие и счастье. Вы можете об этом нашем заявлении донести ва­шим доверителям». Ответ президента вызвал громкие рукоплес­кания собрания. По предложению Грегуара еврейским депутатам, в знак особого внимания и почета, позволено было остаться в па­лате до конца заседания.

В это время неутомимый Грегуар опубликовал в особой бро­шюре ту речь в защиту евреев, которую ему не удалось в сентябре произнести в Национальном собрании вследствие отсрочки обсуж­дения еврейских петиций. Свою апологию он кончает следующим па­тетическим восклицанием, обращенным к представителям народа: «Пятьдесят тысяч французов встали сегодня рабами; от вас зависит, чтобы они легли спать свободными людьми!»[16]

§ 14. Дебаты в Национальном собрании об активном гражданстве

Под впечатлением торжественного момента 14 октября фран­цузские евреи некоторое время находились в приподнятом настрое­нии. Им казалось, что вырвавшийся из глубины их сердца призыв к братству нашел отклик в сердцах тех, которые только что приняли высокие заповеди Декларации прав. Оптимистам хотелось верить, что ласковый ответ председателя Фрето выражает настроение всего Национального собрания и что последнее действительно «сочтет себя счастливым, если ему удастся доставить евреям покой и счастье». Суровая действительность скоро разбила эти иллюзии. Когда с вы­сот принципов еврейский вопрос сошел на практическую почву, вы­яснилось, что далеко не все члены собрания считают решение его про­стым выводом из Декларации прав. Выяснилось, что консерватив­ные депутаты из партии «черных» (les noirs) будут энергично отстаи­вать старое бесправие евреев. Пропитанные вековыми предрассуд­ками, представители дворянства и духовенства были большею час­тью не способны признать равными людей, с которыми привыкли обращаться как с рабами; многие же из депутатов третьего сословия, буржуазии, не могли мириться с мыслью о равноправии своих тор­говых конкурентов.

Еврейский вопрос стал на очередь в Национальном собра­нии в заседании 21 декабря 1789 г., когда обсуждались условия «активного гражданства», то есть права избирать и быть избира­емым на административные и муниципальные должности. Либе­ралы внесли предложение о распространении активного граждан­ства на некатоликов, главным образом протестантов. Встревожен­ные консерваторы, желая испортить проект, потребовали, чтобы рядом был поставлен вопрос об избирательном праве лиц низких профессий — комедиантов и палачей. Тогда либеральный депу­тат Клермон-Тоннер внес следующую общую формулу: «Нацио­нальное собрание решает, что никакой активный гражданин, удов­летворяющий условиям избираемости, не может быть ни исклю­чаем из списка избираемых, ни лишаем права занимать обществен­ные должности из-за своей профессии или своего вероисповеда­ния». Поднялся вопрос о применении предложенного закона к ев­реям. Эльзасский депутат Ревбель (Reubeil), ярый юдофоб, сказал: «Я думаю о евреях так, как сами они о себе думают: они себя не счи­тают гражданами. В этом именно смысле я допускаю формулу Клер­мона, ибо, употребив выражение «активный гражданин», он тем са­мым исключает евреев из предлагаемого им закона». На это задор­ное замечание Клермон ответил, что он причисляет и евреев, удов­летворяющих формальным условиям закона, к разряду активных граждан. В собрании поднялся шум, разгорелись страсти, и пришлось отложить прения до следующего заседания.

На другой день стало ясно, что собрание мало интересуется и вопросом о протестантах, положительное разрешение которого было обеспечено, и грубым курьезом о комедиантах и палачах и что все его внимание сосредоточено на споре о политических пра­вах евреев. Этот вопрос был пробным камнем для обеих партий: либеральной и реакционной. В день 23 декабря зал Национально­го собрания огласился такими горячими прениями, которые были в редкость даже в этом бурном парламенте. Клермон-Тоннер, вы­ступив с мотивированной речью в защиту своего предложения, по­святил значительную часть ее евреям. «Вы, — говорил он, — уже успели высказаться, заявив в Декларации прав, что никто не дол­жен подвергаться стеснениям даже из-за своих религиозных убежде­ний. Но не значит ли существенно стеснять граждан, когда желают лишить их самого драгоценного права (избирательного) вследствие их убеждений? Закон не может посягать на исповедание человека, не имеет никакой власти над его душою; закон имеет власть лишь над действиями человека и должен им покровительствовать, если только они не вредны обществу. Бог хотел, чтобы люди сходились в общих нравственных истинах, и позволил нам создавать законы нравственные; но законы догматические и область совести Он пре­доставил самому себе. Оставьте же совесть свободною! Пусть то или другое направление чувства и мысли к небу не считается пре­ступлением, за которое общество должно карать лишением соци­альных прав! В противном случае установите национальную ре­лигию, вооружите ее мечом и разорвите вашу Декларацию прав!.. Всякое вероисповедание должно представлять только одно удостоверение: доказательство своей моральной доброкачественности.

Если бы нашлась такая религия, которая предписывала бы воров­ство и поджог, то ее последователям нужно было отказать не только в избирательном праве, но их следовало бы просто изгнать. Этого, конечно, нельзя сказать о иудаизме. Евреям делают множество упре­ков. Из этих упреков самые важные несправедливы, другие относят­ся только к проступкам. Говорят, евреи занимаются ростовщиче­ством... Но люди, все достояние которых составляют только деньги, могут жить не иначе, как пуская в оборот эти деньги, а вы ведь все­гда препятствовали им владеть чем-либо иным... Евреям, как нации, следует отказывать во всем, но евреям, как людям, следует все предо­ставлять. Необходимо, чтобы они были гражданами. Говорят, буд­то они сами не желают быть гражданами; пусть они это скажут — и их изгонят, ибо не может быть нации в нации... Но в своем проше­нии они требуют, чтобы на них смотрели именно как на граждан. Закон обязан признать за ними это звание, в котором только пред­рассудок мог им отказать».

Речь Клермона вызвала отповедь со стороны аббата Мори (Maury), лучшего оратора правого крыла, «обладавшего острым умом, но сомнительным нравственным цензом»[17]. Вольтерианец в душе, умевший заигрывать с революцией, Мори защищал дело «трона и алтаря» с пафосом, едва ли искренним, прибегая в речах к нечестным полемическим приемам. Этот «черный» аббат был ан­типодом «красного» аббата Грегуара, благородного борца за рав­ноправие. Для своей атаки на еврейство аббат Мори воспользо­вался характерным замечанием Клермон-Тоннера: что евреям надо дать все права как людям, но никаких прав как нации. Коварный Мори сделал этот пункт точкой опоры для своего вывода, что ев­рею ничего нельзя давать, ибо в нем человек неотделим от нацио­нального индивида. Возражая Клермон-Тоннеру, он сказал: «Прежде всего я замечу, что слово «еврей» не есть название секты, а название нации (nation), которая имеет свои законы, постоянно следовала этим законам и желает им следовать впредь. Называть евреев гражданами — все равно что сказать, что англичане или датчане, не получившие права натурализации и не перестающие считать себя англичанами или датчанами, могут стать француза­ми... Евреи прошли сквозь строй семнадцати веков и не смеша­лись с другими народами. Они ничем не занимались, кроме тор­говли деньгами... Пот христианских рабов орошает те нивы, где зарождается еврейское богатство, между тем как евреи, имея свои поля возделанными, занимаются только взвешиванием дукатов и вычислением того, сколько прибыли можно вытянуть из этих мо­нет, не подвергаясь каре закона. В Эльзасе в их руках находятся ипотеки на сумму двенадцати миллионов. Через месяц они могут оказаться собственниками половины земель этой провинции. Че­рез десять лет они ее, пожалуй, завоюют целиком, и она сделается еврейскою колонией. Народ питает к евреям ненависть, которую возрастание еврейского благосостояния неизбежно приведет ко взрыву. Ради блага самих евреев не следовало бы и толковать об этом вопросе. Евреев не нужно преследовать: они люди и, следо­вательно, наши братья, — и проклятие тому, кто стал бы гово­рить о нетерпимости! Никто не должен терпеть притеснения из-за своих религиозных убеждений. Вы признали этот принцип и тем самым обеспечили евреям самое широкое покровительство. Пусть же им покровительствуют, как людям вообще, но не как францу­зам, ибо они не могут быть гражданами».

Многие в парламенте и вне его отметили извращение фактов истории и современности в речи Мори. «Journal de Paris» раскрыл на другой день в обширной статье ряд фактических ошибок в речи Мори и заметил по поводу ее заключительных слов о «покрови­тельстве» евреям: «Люди не должны покровительствовать людям: такое покровительство пахнет тиранией. Покровителем всех лю­дей без различия является только закон, но закон есть акт наси­лия, если в выработке его не участвовали те, к которым он приме­няется». Должную оценку нашел себе также в прессе софизм Мори, что евреи должны остаться навеки иностранцами, так как до сих пор их не натурализовали во Франции, т. е. что нужно продолжать насилие, так как оно совершалось раньше. Но едва ли кто из друзей евреев решился бы тогда — в ответ на верное замечание Мори, что евреи не «секта», а нация, — возразить, что отсюда вытекает необхо­димость предоставления им, наряду с гражданскими, и национальных прав. Последнего термина не было в лексиконе французской рево­люции, где слово «нация» было синонимом «государства». Она до­пускала равноправие сословий, религиозных групп, но не националь­ностей. Устами Клермон-Тоннера тогдашний либерализм выразил это формулой: все права евреям как людям, никаких — как нации. Это значило, что условием активного гражданства является полная ассимиляция еврейства.

Аббату Мори возразил Робеспьер, тогда еще не выступав­ший в первых рядах деятелей революции. «О евреях, — заметил он в своей короткой речи, — вам тут рассказали вещи, до крайно­сти преувеличенные и часто противоречащие истории. Недостат­ки евреев проистекают из состояния унижения, в которое вы их погрузили. Они станут хорошими, когда увидят, что выгодно быть таковыми... Я думаю, что нельзя отнимать ни у кого из индиви­дов этого класса тех священных прав, которые дает им звание че­ловека. Это вопрос общий, и его следует решить согласно прин­ципу».

Робеспьер снова поставил еврейский вопрос на почву общих принципов Декларации прав. Такая постановка была невыгодна противникам евреев, к числу которых принадлежал и епископ Ла­фар из Нанси. Единомышленник аббата Мори и юдофоба Ревбеля, нансийский епископ не мог, однако, по своему сану прибегать к их полемическим приемам. Его речь была сдобрена елеем слу­жителя церкви. «Евреи, — говорил он, — претерпели много обид, которые следует загладить. Необходимо уничтожить законы, ко­торые законодатель установил, забывая, что евреи люди, и люди несчастные. Необходимо дать им покровительство, безопасность, свободу. Но следует ли впустить в семью племя (tribu), ей чуждое, непрестанно обращающее свои взоры к общей своей родине, стре­мящееся покинуть землю, которая теперь его носит?.. Чтобы быть справедливым, я должен сказать, что евреи оказали большие ус­луги Лотарингии и преимущественно городу Нанси; но бывают вынужденные положения: мой наказ (депутатский) велит мне воестать против предложения, которое вам сделано. Интерес самих евреев этого требует. Для народа они предмет ужаса; в Эльзасе они постоянно являются жертвами народных движений. Четыре месяца тому назад хотели в Нанси разграбить их дома. Я отпра­вился на место восстания и спросил: что вы имеете против евреев? И вот одни мне заявили, что евреи скупают хлеб; другие жаловались, что они слишком размножаются, покупают красивейшие дома и вскоре завладеют всем городом. Один из мятежников прибавил: «Да, владыко, если мы вас лишимся, то мы еще, пожалуй, увидим еврея в сане нашего епископа: так ловко они захватывают все». Декрет, который предоставил бы евреям права граждан, может вызвать большое возмущение... Я предлагаю: образовать комитет и возложить на него пересмотр всего законодательства, относящегося к евреям».

По поводу угрозы Ревбеля и епископа Лафара, что провозглашение равноправия евреев вызовет против них погром, в парижской прессе («Le Patriote fran^ais от 24 декабря) было сделано меткое замечание: «Странно, что ссылаются на одну несправедливость с целью доказать необходимость совершить другую. Неужели закон должен быть постоянным соучастником изуверства и бессмысленных предрассудков?» На эту точку зрения стал в своем возражении нансийскому епископу депутат Дюпор (Duport), один из влиятельнейших вождей либеральной партии, которому впоследствии суждено было завершить дело еврейской эмансипации. Закон, говорил он, есть воплощение строгой справедливости, и если обычаи и нравы противоречат справедливости, то закон должен их к ней склонить, ибо «в конце концов нравы сойдутся с законом». Ради компромисса Дюпор предложил общую формулу закона: «Ни один француз не может быть лишаем прав активного гражданства иначе, как по причинам, указанным в декретах Национального собрания». Но эта неопределенная формула была отклонена большинством пяти голосов (408 против 403).

Когда на другой день (24 декабря) дебаты возобновились, герцог де Брольи (Broglie) внес примирительное предложение: принять формулу Дюпора с оговоркой, что решение данного вопроса по отношению к евреям отсрочивается на другое время. За это предложение ухватились обе партии: правые надеялись отсрочкой оттянуть «опасность равноправия», и Ревбель тут же высказал это со свойственной ему циничной откровенностью; либералы же, боясь из-за еврейского вопроса рискнуть всей формулой Дюпора, касавшейся главным образом протестантов, согласились на отсрочку. Даже Мирабо присоединился к предложению об отсрочке до той причине, что «вопрос недостаточно выяснен». Трибун Национального собрания думал, что отсрочка будет непродолжительна и что дело права и свободы скоро восторжествует; он не предвидел, что он умрет, не дождавшись эмансипации евреев... Ре­шение Национального собрания гласило, что некатолики получают активное и пассивное избирательное право и права государственной службы наравне с католиками, «причем не вводится ничего нового по отношению к евреям, о положении которых собрание предостав­ляет себе высказаться впоследствии».

В шуме прений было упущено одно весьма важное обстоятель­ство. Отсрочив решение вопроса об «активном гражданстве» евреев, т.е. о предоставлении им политических прав, Национальное собрание вместе с тем отодвинуло и решение вопроса об элемен­тарных гражданских правах евреев, против которых не спорила и умеренно-правая оппозиция. Аббат Мори и епископ Лафар согла­шались, что евреям закон должен «покровительствовать, как лю­дям» и что многое в старом репрессивном законодательстве о них следует отменить, а между тем вотум палаты гласил: «не вводится ничего нового (sans entendre rien innover) по отношению к евре­ям», т. е. оставлял их в прежнем состоянии личного бесправия. Дважды, таким образом, палата отложила решение еврейского вопроса: 23 августа, при вотировании пункта Декларации прав, касающегося свободы совести, и 24 декабря, при обсуждении ус­ловий активного гражданства.

§ 15. Сепаратизм сефардов и признание их равноправия

Решение 24 декабря повергло евреев в уныние. Увлеченные пер­выми идеальными порывами революции, они верили, что еврейский вопрос будет очень скоро разрешен Национальным собранием в духе гуманных начал Декларации прав человека и гражданина, а между тем им пришлось убедиться, что Декларация может существовать без признания за евреем прав не только «гражданина», но и «человека». Им пришлось услышать, в стенах великого трибунала свободы, го­лоса религиозной и национальной вражды, голоса «черных», заглу­шившие голос поборников эмансипации. Это был моральный удар всему еврейству во Франции. Так поняли дело национально настро­енные «немецкие» или эльзас-лотарингские евреи, это угнетенное большинство французского еврейства. Иначе отнеслось к делу при­вилегированное меньшинство — бордоские сефарды, готовившиеся стать «французами Моисеева закона». Они оценили новое пораже­ние не с национальной, а с групповой точки зрения. Они давно при­выкли считать себя аристократией еврейства; они пользовались пра­вами натурализованных в Южной Франции и, следовательно, пра­вами «пассивного гражданства»; они уже были фактически близки к получению «активного гражданства» во время выборов в Генераль­ные Штаты (§ 13) — и вдруг их, привилегированных, смешали в ре­золюции об отсрочке еврейского вопроса с «несчастными немецки­ми евреями, лишенными даже элементарных прав гражданства и до­рожащими своей народной обособленностью»! Огорченные не судь­бою более страдающих братьев, а только умалением своей группо­вой чести, сефарды совершили постыдный акт отречения от нацио­нальной солидарности[18].

Как только была обнародована резолюция 24 декабря, бордос­кие евреи обратились к Национальному собранию с протестующей петицией (31 декабря 1789 г.). Они напомнили собранию, что посе­лившиеся на юге Франции евреи «португальского происхождения» издавна пользовались гражданскими правами на основании королев­ских патентов, что недостает только санкции «активного граждан­ства», чтобы установить их полноправие. Вот почему они, бордос­цы, считают себя оскорбленными тем, что их поставили в резолю­ции Национального собрания на одну доску с «евреями иного про­исхождения». Они выражают свой протест против поведения «евре­ев Эльзаса, Лотарингии и Трех Епископств, которые стремятся жить во Франции под своим партикулярным (общинным) управ­лением, сохранить свои особые законы и образовать класс граж­дан, отделенный от всех прочих». Авторы петиции возмущаются такой «неразумной пылкостью религиозного рвения» и надеются, что это не скомпрометирует сефардов или португезов, которые «никогда не смешивались и не объединялись с толпою прочих по­томков Якова».

Петиция (адрес) бордосцев, подписанная их уполномоченны­ми и 215 главами семейств («chefs de maison»), была распространена в публике и разослана всем депутатам Национального собра­ния. И все таким образом узнали, что есть два еврейских племени: «португальское», патентованное, патриотичное и заслуживающее полноправия, и «немецкое» — фанатичное, обособленное и граж­дански неправоспособное. Петиция поступила в конституционный комитет при Национальном собрании. Комитет поручил одному из своих членов, епископу Отенскому (d’ Autun), знаменитому впос­ледствии дипломату Талейрану, составить доклад по поводу хо­датайства бордосцев. 28 января 1790 г. доклад был представлен палате с следующим заключением Конституционного комитета: «Революция, восстановившая права всех французов, не может от­нимать у какой-либо группы граждан дарованные ей права. По­этому, не предрешая ничего относительно отсроченного общего вопроса (об евреях), комитет предлагает собранию предоставить евреям Бордо то, что они по праву требуют, и объявить их актив­ными гражданами на тех же условиях, как всех прочих граждан». Прочитанное предложение вызвало в зале сильный шум. На три­буну взошел присяжный юдофоб Ревбель и начал: «Вам предлага­ют, господа, чтобы евреи Бордо не считались евреями»!.. Он до­казывал, что предложение конституционного комитета противо­речит резолюции 24 декабря, что если дать равноправие бордос­ким евреям, то нет основания отказывать в нем эльзасским, а это опасно, ибо объявление евреев равноправными вызовет в Эльзасе погромы против них. В том же духе говорил аббат Мори. Им возра­жали ораторы левой, доказывавшие, что нельзя смешивать евреев бордоских с эльзасскими: за первыми требуется сохранить их пре­жние гражданские права, а последним дать права, которых они рань­ше не имели.

Поправку большой важности внес аббат Грегуар, заявив, что равноправие следует дать не только бордоским, но и всем евреям Южной и Западной Франции, известным под именем: «португальских, испанских и авиньонских». Что же касается эльзас-лотарингских евреев, то он просил назначить определенный день для разбора вопроса о них и объявил, что займется тогда опровержением ложных доводов Мори и прочих противников эмансипации.

После многих формулировок и поправок приступили к голосованию. Пробовали решить вопрос вставанием, но дважды повторенный опыт дал сомнительный результат. Пришлось прибегнуть к поименному голосованию. Антиеврейская партия решила помешать поименному голосованию и сорвать заседание. В рядах правой поднялся невообразимый шум; депутаты духовенства и дворянства поднимались с мест, выходили и возвращались, разговаривали, шумели. Голос секретаря, вызывавшего имена депутатов, заглушался этим шумом; двадцать раз перекличка начиналась и прерывалась. Скандальная сцена длилась два часа. Левая и центр возмущались наглым поведением юдофобов и решили не уступить скандалистам. Председатель собрания заявил, что никто не помешает ему довести голосование до конца. Наконец «черные» устали шуметь, поименное голосование пошло правильно. За благоприятное евреям предложение с поправкою Грегуара было подано 373 голоса, против — 225. Принятое таким значительным большинством решение гласило: «Национальное собрание постановляет, что все евреи, известные во Франции под именем португальских, испанских и авиньонских, продолжают пользоваться правами, какие им доселе предоставлялись королевскими патентами, а потому они могут пользоваться всеми правами активных граждан, если будут удовлетворять условиям, установленным на этот счет собранием[19].

Декрет Национального собрания был тотчас представлен на утверждение королю и через несколько дней вступил в законную силу. Жившие в Париже сефарды отправили в Бордо курьера, чтобы сообщить землякам радостную весть. Однако бордосцам пришлось пережить еще несколько тревожных дней. «Черная сотня», огорчен­ная своим поражением, пыталась поднять городскую чернь в Бордо против евреев. В Париж приходили тревожные вести о происшед­ших там эксцессах; реакционная пресса торжествовала, видя в этом подтверждение своего мнения, что «король французов не может быть королем жидов». Но слухи оказались преувеличенными. 9 февраля депутат Гара сделал в Национальном собрании успокоительное за­явление, прочитав письмо, присланное евреями Бордо через нароч­ного. Оказалось, что там произошла незначительная демонстрация, выразившаяся в том, что кучка молодежи кричала в театре, в здании Биржи «Долой евреев!» и пыталась удалить еврейских зрителей. Боль­шая часть публики была, однако, возмущена выходкою буянов, а на другой день почетнейшие горожане из христиан выразили предста­вителям еврейской общины сожаление по поводу скандального ин­цидента. Вокруг здания Биржи была поставлена военная охрана, но она оказалась излишней: явившиеся в театр в следующий вечер ев­рейские посетители были встречены аплодисментами христианской публики.

§ 16. Агитация в Парижской коммуне в пользу евреев

Отмечая торжество либеральных идей, проявившееся в декрете 28 января, «Journal de Paris» заметил: «Но в этом торжестве есть оса­док горечи. Евреи Эльзаса и Лотарингии могут сказать Националь­ному собранию, как Исав своему отцу: «неужели у тебя только одно благословение?» ... Обойденные пасынки отечества, эльзас-лотарин­гские и парижские ашкеназы не ограничились, однако, скорбными жалобами. Они научились требовать равноправия как должного, а не просить, как дара. Еще после отсрочки 24 декабря эти «немецкие» евреи, возмущенные медлительностью Национального собрания, из­готовили петицию к нему, где заявили, что они ждут гражданского равноправия не путем постепенных улучшений, а безотлагательно. Они требуют своих прав «с настойчивостью людей, жаждущих не ми­лости, а акта справедливости», ибо, участвуя в общественных обя­занностях, они должны иметь долю и в преимуществах обществен­ности. Это для них «вопрос жизни и смерти в области социальной». Петиция, подписанная генеральными синдиками Эльзаса и Лотарин­гии, Серф-Берром и Исаак Берром, была подана Национальному собранию 28 января 1790 г., но не имела успеха. Роковая «отсрочка» осталась в силе.

Особенно глубоко почувствовала обиду ашкеназская коло­ния в Париже. Она находилась в самом центре революционного движения и принимала в нем деятельное участие. Свыше ста евре­ев служило в национальной гвардии столицы, вступив туда доб­ровольцами вскоре после взятия Бастилии. В некоторых участках Парижа, особенно Кармелитском, еврейские жители, вопреки ог­раничениям, состояли членами муниципальных советов и других городских учреждений. Евреи жертвовали также немало денег на общественные нужды. Бедный ученый, автор известной нам «Апо­логии евреев» Залкинд Гурвиц, состоявший переводчиком при ко­ролевской библиотеке в Париже, уделял из своего скудного годо­вого жалованья в 900 франков четвертую долю в общественную кассу. Такие люди не могли дольше мириться с клеймом беспра­вия. И вот парижские евреи прибегли к новому способу борьбы за свои права: они решили воздействовать на Национальное собра­ние через Парижскую коммуну или городскую думу. В коммуне были сосредоточены наиболее радикальные элементы столицы, которые не раз своими резолюциями производили давление на Национальное собрание. Расчет евреев состоял в том, что если го­родское управление, орган общественного мнения Парижа, выс­кажется в пользу эмансипации, то и Национальное собрание не замедлит поставить на очередь отсроченный еврейский вопрос и разрешит его в положительном смысле.

В тот самый день 28 января, когда в Национальном собра­нии решался вопрос о южнофранцузских евреях, в зале общего со­брания Парижской коммуны (Assemblee generale de la commune) про­исходила торжественная сцена. Многочисленная депутация от сто­личных евреев, в которой находилось до 50 национальных гвар­дейцев в трехцветных кокардах (между ними и Залкинд Гурвиц), предстала пред коммунальным собранием с просьбою, чтобы об­щина столицы, в лице своих гласных, вступилась за уравнение прав еврейского населения. Оратором этой депутации был христианский адвокат, член Коммуны Годар (Godard), уполномоченный хо­датай ашкеназов. Оставив свое место среди коммунальных глас­ных, Годар выступил вперед и, став во главе еврейской депута­ции, обратился к собранию с речью: «Господа, я оставил на ко­роткое время место, которое занимаю среда вас, для того чтобы занять место, более подобающее мне в момент, когда я говорю за просящих и являюсь ходатаем за несчастных. Уполномоченный большею частью евреев в королевстве защищать их интересы пред Национальным собранием, я являюсь вместе с тем и представителем евреев, живущих в Париже. И в качестве такового я могу засвидетельствовать вам их глубокое почтение, могу заверить вас в их преданности и представить доказательство их признательности. Ибо благородные жители нашей столицы опередили благодеяние закона по отношению к евреям, воспользовавшись нынешней достопамятною революцией для того, чтобы сделать из них товарищей по оружию и облечь их в гражданский мундир (национальной гвардии), в котором некоторые из них являются пред вами. Население уже обращается с евреями как с братьями, прежде чем зажить с ними как с согражданами» ... Указав далее на патриотическое рвение парижских евреев, пославших из своей среды сто воинов в национальную гвардию, Годар высказал пожелание еврейской депутации: «Ходатайствуя пред Национальным собранием и ожидая от него мудрости закона себе благоприятного, евреи придают большое значение тем знакам поощрения, которые они замечают в столице. Они полагают, что расположение к ним столичного населения дает им право просить вас, чтобы вы возвысили ваш голос в их защиту и произнесли то слово, которое могло бы ускорить решение их участи. Ваше торжественное заявление, которое будет только данью истине, должно споспешествовать не только делу парижских евреев, но и делу евреев во всем королевстве, и таким образом подготовить счастье пятидесяти тысяч человек». На речь Годара президент коммунального собрания, аббат Мюло, ответил, что собрание обсудит ходатайство еврейской депутации, и выразил уверенность, что решение коммуны «будет вполне сообразно с законами разума и человечности».

Но еврейские деятели и их христианские соратники на этом не успокоились. Они подняли агитацию в «секциях», или участковых собраниях, гласных города Парижа (город делился на 60 участков, из которых каждый имел свой совет гласных), побуждая их посылать свои отзывы о необходимости равноправия в центральное городское управление. Первым откликнулся Кармелитский участок, где жило наибольшее число евреев, имевших своих представителей в учас­тковом совете гласных. 30 января в общее собрание коммуны яви­лась депутация от гласных Кармелитской секции и вручила пре­зиденту единогласно принятую ею резолюций: просить коммуну всеми способами содействовать тому, чтобы Национальное собра­ние признало за евреями права активного гражданства. При этом глава депутации, прокурор-синдик де Жервиль произнес горячую речь: «Из всех участков парижской общины в Кармелитском про­живает наибольшее число евреев. Более чем какой-либо другой участок, Кармелитский имел возможность с самого начала рево­люции наблюдать поведение еврейских жителей, ознакомиться с их принципами, составить себе суждение об их нравственности... Вы не удивитесь поэтому, если представители Кармелитского уча­стка первые осмелятся отдать публично дань их патриотизму, их храбрости и благородству. Никакие граждане не выказали себя более ревностными в деле завоевания свободы, чем евреи; никто так не рвался к мундиру национальной гвардии, как они... Евреи, живущие в Париже, не провозглашены еще французами, но поверь­те нам, это они вполне достойны этого названия. Я даже осме­люсь сказать, что среди нас они уже на деле являются француза­ми. Да, господа, Кармелитский участок не желает, чтобы в нем различали граждан. Евреев допускают в наши советы, они раз­деляют с нами честь и труд военной службы, и ни малейшего ропота не слышно против предоставления им прав граждан — прав, которым недостает только санкции закона... Удостойте же, господа, принять к сведению наши справедливые и настоя­тельные заявления в пользу новых братьев наших. Присоеди­ните и ваше заявление к нашему и представьте их вместе Национальному собранию. Не сомневайтесь, господа: вы без труда добьетесь для парижских евреев того, в чем не отказали евре­ям, известным под именем португальских, авиньонских и ис­панских. Да й почему давать последним предпочтение перед первыми? Разве учение всех евреев не одно и то же? Разве наши политические отношения к тем и другим не одинаковы? Если предки тех евреев, интересы которых мы защищаем, терпели от жестокости и произвола прежних властей в большей мере, чем евреи португальские, то разве само это ужасное и продол­жительное угнетение, перенесенное ими, не дает им еще боль­ше прав на национальную справедливость?»

Настояния депутаций подействовали. В тот же день, 30 января, общее собрание Парижской коммуны обсуждало вопрос о поддерж­ке ходатайства евреев пред Национальным собранием. Шли горячие прения: большинство стояло за оказание поддержки, меньшинство колебалось. Чтобы уничтожить эту нерешительность и подготовить единогласное решение в пользу евреев, взошел на трибуну один из лучших ораторов коммуны, аббат Бертолио, и произнес длинную речь, в которой затронул все важнейшие стороны еврейского вопро­са. Начав с указания, что Франция дожила наконец до времени, ког­да можно разрушить перегородки между людьми, воздвигнутые пред­рассудками, Бертолио воскликнул: «Но она останется незакончен­ной, эта столь же удачная, сколь неожиданная революция, если по­нятия людей не последуют в своем росте за ростом конституции, ею порожденной. Поднимемся же до высоты нашей конституции! Прин­ципы, освященные Национальным собранием, возвратили уже граж­данскую жизнь трем миллионам французов. Французские протестан­ты восстановлены во всех своих гражданских правах. Эти новые прин­ципы на днях восторжествовали и над другим предрассудком, еще более закоренелым. Гражданское положение евреев бордоских, байонских и авиньонских было упрочено торжественным декретом... Об оказании такой же справедливости хлопочут теперь французские евреи, живущие в Париже и в других частях королевства. Мож­но ли отказать им в этом? Какое существенное различие можно провести между ними и их братьями из Бордо? Скажут, что одни имеют королевские патенты и права состояния, каких не имеют другие. На это скажу, что патенты французских евреев начертаны в природе, а печать природы стоит печатей всех канцелярий Ев­ропы, вместе взятых». Оратор закончил свою речь конкретным по­желанием: «Я думаю, что мы должны высказаться в том смысле, чтобы Национальное собрание поставило на очередь как можно скорее еврейский вопрос, обсуждение которого им отсрочено, и чтобы оно издало декрет, приравнивающий всех евреев к евреям Бордо, Байоны и Авиньона. Но такое заявление должно быть вне­сено в Национальное собрание не раньше, чем оно будет разосла­но во все шестьдесят секций Парижа и одобрено большинством голосов».

Оратор вполне достиг своей цели. Нерешительность и колеба­ние исчезли после его речи. После кратких прений, собрание комму­ны приняло резолюцию: 1) публично засвидетельствовать о добром поведении, патриотизме и личных добродетелях евреев, 2) громо­гласно заявить желание парижского населения, чтобы за евреями были признаны все права активных граждан. Чтобы придать этому акту характер плебисцита, коммунальное собрание постановило ра­зослать свою резолюцию во все участки города Парижа и, по полу­чении их согласия, представить ее Национальному собранию. Резо­люцию подписали знаменитый в истории революции парижский мэр Бальи и президент Мюло. Адвокат Годар, поблагодарив собрание от имени парижских евреев, закончил свою речь повторением исто­рической фразы мэра Бальи: «Будем благословлять революцию, ко­торая делает нас всех братьями!»

Парижский муниципалитет мог скоро привести в исполнение свое решение. Созванные экстренно участковые собрания поспеши­ли высказаться в пользу ходатайства об эмансипации. Из 60 секций прислали свои отзывы в этом смысле 53; отзывы шести секций оста­лись неизвестными, и только одна секция предлагала обождать с эмансипацией евреев до выслушивания отзывов провинциальных коммун. Было ясно, что почти «весь Париж» высказался за равно­правие евреев. 25 февраля депутация от Парижской коммуны, в со­ставе президента Мюло, Годара, аббата Бертолио и других, предста­ла пред Национальным собранием. Депутация передала собранию законодателей письменную резолюцию о необходимости поспешить с рассмотрением еврейского вопроса и решить его в смысле предос­тавления всем евреям активного гражданства. Чтение резолюции сопровождалось горячею речью президента коммуны, аббата Мюло. Коммунальной депутации ответил председательствовавший в тот день в Национальном собрании Талейран: «Национальное собрание поставило себе священным долгом возвратить всем людям их права. Оно объявило условия, необходимые для того, чтобы быть актив­ным гражданином. В этом именно духе и сообразно этим условиям оно рассмотрит по всей справедливости доводы, выставляемые вами в столь трогательной форме в пользу евреев». Однако, когда на следующий день герцог Лианкур потребовал, чтобы Национальное со­брание назначило день для рассмотрения вопроса о гражданском положении евреев, один из депутатов возразил: «Вопрос о евреях, несомненно, очень важен, но ведь у нас на очереди имеются вопросы еще более важные, касающиеся всех граждан. То, что мы решим от­носительно евреев, затронет интересы одной только части народа; но установить порядок судебной власти, определить количество и состав французской армии и регулировать финансы — вот три воп­роса, занимающие всю страну и требующие всего нашего времени. А потому я предлагаю: снова отложить вопрос о евреях». Это предло­жение было принято. Разрешение еврейского вопроса в Националь­ном собрании опять было отсрочено до рассмотрения важнейших очередных вопросов.

§ 17. Дальнейшая борьба и провозглашение эмансипации (1791)

Невольно мирясь с новой отсрочкой решения еврейского воп­роса, евреи и их либеральные друзья утешали себя тем, что на этот раз отсрочка обусловлена только необходимостью рассмотреть ближайшие общие вопросы и, следовательно, некоторая очередь для еврейского вопроса уже установлена в Национальном собра­нии. Но юдофобская партия имела свою тактику. Она мешала вся­кой попытке вновь поставить на обсуждение неприятный вопрос, придумывая все новые поводы для проволочек и в то же время уси­ливая антиеврейскую агитацию вне парламента, с целью воздей­ствовать на депутатов. Когда 15 апреля 1790 г., после пасхальных ваканций наступила очередь обсуждения еврейского вопроса, эль­засский депутат Ревбель заявил, что в Эльзасе снова поднимается антиеврейское движение, которое разразится погромами, как толь­ко будет провозглашена эмансипация. На это один либеральный депутат возразил, что именно постоянные отсрочки подвергают евреев опасности терпеть насилия от черни. «Представители ев­рейского населения, — добавил он, — уверяют, что их единовер­цы будут спокойно жить лишь тогда, когда собрание окончатель­но выскажется об их судьбе. Да и в самом Эльзасе так ждут объяв­ления их полноправности, что некоторые общины, приступив к разделу общественных земель, готовы наделить земельными учас­тками и евреев (которые не имели права владеть недвижимостью)». Собрание не вняло этому голосу правды и постановило: передать еврейский вопрос в конституционный комитет. Но на другой день оттолкнутый тревожный призрак еврейского вопроса опять по­явился пред Национальным собранием.

В Эльзасе велась сильная антиеврейская агитация, очаг кото­рой находился в Париже, в кружке реакционных депутатов этой про­винции. Желая помешать провозглашению эмансипации, «черные» в Париже и их провинциальные агенты пустили в ход все средства, чтобы создать в Эльзасе видимость народного возмущения против евреев. Распространялись юдофобские брошюры и листки; реакци­онная пресса пестрела крикливыми клеветническими статьями, ядо­витыми фельетонами и стихами против евреев и их либеральных за­щитников; имена Мирабо, Грегуара, Талейрана, Бальи безжалостно трепались наемными газетными ругателями, которые выставляли одного «подкупленным евреями», другого — «христопродавцем», третьего — «желающим принять обрезание». Когда в Страсбурге «Общество друзей конституции» предприняло шаги к поддержке рав­ноправия евреев, «черные» заволновались. Они созвали большое со­брание «активных граждан» для обсуждения еврейского вопроса; после того как либеральных ораторов, пытавшихся говорить за эман­сипацию, освистали или силою вытолкали, было достигнуто единогласие. Резолюция собрания гласила, что страсбургские граждане-христиане, преимущественно купцы, опасаясь конкуренции со сто­роны евреев, высказываются против предоставления им равнопра­вия (8 апр.). Покрытая тысячами подписей, эта откровенная резолю­ция «конгресса фанатиков» была отправлена Национальному собра­нию. Такая же резолюция поступила и от жителей города Кольмара.

Пропаганда не осталась без осязательных последствий; в воз­духе запахло погромами. Неутомимый эльзасский синдик Серф-Берр сообщил Национальному собранию, что в провинции ведется откры­тая агитация с целью вызвать нападение черни на евреев. Местные власти не только ничего не предпринимали для предотвращения насилий, но своим грубым обращением с евреями и подчеркива­нием их бесправия еще более поощряли насильников. В заседании Национального собрания было прочитано заявление одного муни­ципалитета в Эльзасе, что «неопределенность положения евреев под­вергает их опасностям, которые предупредить может только декрет собрания». Ввиду серьезности выставленного мотива, радикаль­ный депутат Редерер предложил огласить декрет в следующей форме: «Национальное собрание еще раз объявляет евреев Эльза­са и других мест под охраною закона, запрещает посягать на их интересы и повелевает городским магистратам и национальной гвар­дии употребить всю свою власть для защиты евреев и их имущества» (16 апреля). Эта формула была почти единогласно принята собрани­ем. Через два дня декрет был подписан и королем. Погромные опа­сения миновали, но цель юдофобской партии была достигнута: На­циональное собрание, не желая обострить отношения между различ­ными частями населения в провинции, считало отсрочку решения еврейского вопроса актом политической мудрости, желательным будто бы в интересах самих евреев.

Этим соображением собрание успокоило свою совесть спустя две недели, когда оно опять упустило удобный случай для разреше­ния еврейского вопроса. Обсуждался проект закона о предоставле­нии прав активного гражданина всякому иностранцу, прожившему во Франции не менее пяти лет (30 апр.). Ревбель потребовал, чтобы была внесена оговорка: «не предрешая ни в чем вопроса о гражданском положении евреев, который считается отсроченным». Коварная оговорка была принята, и даже либеральные депутаты не подумали, сколько для евреев горькой обиды в этом решении, дающем право натурализации иностранцам после пятилетнего пребывания во Фран­ции и отнимающем это право у группы туземцев, предки которых были еще в числе жителей древней Галлии и Франкской монархии. Одно только облегчение было дано евреям в это время попутно: в связи с общею податною реформою Национальное собрание отме­нило унизительные и тягостные специальные налоги, взимавшиеся с евреев Меца и других мест за право жительства, за «покровитель­ство», «терпимость» и т. п. (20 июля 1790 г.).

Еврейские деятели стали терять терпение. 9 мая 1791 г. группа парижских евреев обратилась к Национальному собранию с адресом, в котором слышится более протестующий, чем просительный тон: «Национальное собрание издало декрет, в силу которого все иност­ранцы, после пятилетнего пребывания во Франции, пользуются пра­вами французских граждан. По какой же фатальной причине пода­тели сего почитаются менее достойными, чем иностранцы? Почему они одни исключены из всех прав, которые природа дает, а декреты Национального собрания возвращают всем людям? Рассматривае­мые как евреи, они (просители) составляют часть французских граж­дан, ибо удовлетворяют всем условиям и исполняют все гражданские обязанности; рассматриваемые как иностранцы, хотя большая часть их родилась во Франции, они в силу закона уже приобрели звание французских граждан, которое им дает многолетнее пре­бывание в столице. Во всяком случае, они должны пользоваться все­ми правами, из этого звания вытекающими». Участь этого протеста была такая же, как всех предыдущих петиций и заявлений: он был передан в конституционный комитет.

Спустя две недели сделана была последняя попытка воздейство­вать на медлительное Национальное собрание через Парижскую ком­муну. Вследствие декрета 7 мая 1791 г. о свободе публичного бого­служения, парижские евреи получили возможность официально от­крыть синагогу в одном из общественных зданий. Этим случаем воспользовался их неутомимый адвокат Годар. Он обратился в со­вет коммуны с прошением, в котором выразил желание, чтоб вслед за объявлением религиозной свободы объявлена была и гражданская свобода евреев, ибо одна без другой немыслима. «Получив от закона право воздвигать синагоги, могут ли они быть лишены прав и звания граждан? Могут ли они быть гражданами только в своих синагогах, а вне их — чужеземцами и рабами?.. Свобода вероисповедания остается пустым словом, если она влечет за собою как нака­зание лишение гражданских прав. Нет, возвысив людей до религи­озной свободы, вы тем самым возвысили их до свободы гражданской. Полусвободы не может быть, как не может быть полусправед­ливости». Выслушав это прошение в заседании 26 мая, Парижская коммуна приняла следующую резолюцию: «Муниципальное собра­ние, убедившись в справедливости требования, возобновляемого ев­реями с такой похвальной настойчивостью; хорошо зная факты, на которых это требование основывается и которые уже побудили вре­менных представителей города (прежнего состава Думы) внести его самолично в Национальное собрание, — постановило: вновь на­писать Национальному собранию, представляя ему просьбу евре­ев и желание муниципалитета, и побудить его к скорейшему фор­мальному распространению на евреев столицы последствий тех благодетельных принципов, которые оно недавно еще раз освяти­ло провозглашением свободы религиозных убеждений». Резолю­ция, подписанная парижским мэром Бадьи, была отправлена по назначению. Но не до евреев было в это бурное время. Летом 1791 г., среди политических тревог, вызванных бегством Людовика XVI в Варенн, о еврейском вопросе забыли. Страна волновалась, колеба­лась между роялизмом и республикой; в Париже зарождался но­вый фазис великой революции, и частные вопросы государственной жизни временно отступили на задний план.

Наконец настал момент, когда дальнейшая отсрочка решения еврейского вопроса сделалась невозможной. После двухлетних тру­дов, Учредительное Национальное собрание закончило составление конституции, а король утвердил ее (14 сект.). Из общих основ кон­ституции, установивших равенство всех граждан пред законом, ло­гически вытекала равноправность евреев. Оставалось только декре­тировать эту равноправность формально, провозгласить ее особым законодательным актом. В новом обсуждении вопроса не было на­добности, после того как все доводы «за» и «против» эмансипации были в течение двух лет выслушаны Национальным собранием в ре­чах ораторов, в петициях, адресах и резолюциях различных учреж­дений и общественных групп. В один из последних дней Националь­ного собрания, в заседании 27 сентября 1791 г., депутат Дюпор взо­шел на трибуну и сказал: «Я полагаю, что установленная конститу­цией свобода вероисповедания не позволяет более делать различия между людьми разных исповеданий по отношению к политическим правам. Вопрос о политическом положении евреев был отсрочен, а между тем турки, мусульмане и люди всех сект уже допущены во Франции к пользованию политическими правами. Я требую поэто­му, чтобы отсрочка была отменена и, как следствие этой отмены, чтобы издан был декрет о том, что все евреи во Франции пользуются правами активных граждан». Заявление Дюпора было выслушано собранием как нечто не допускающее возражений. Юдофоб Ревбель попытался говорить против предложения Дюпора, но тут встал де­путат Реньо (Regnault) и воскликнул: «Я требую, чтобы были при­званы к порядку все те, которые осмелятся говорить против этого предложения, ибо, отвергая его, они нападают на самую конститу­цию». Этот гневный окрик подействовал: правые притихли, и боль­шинство собрания приняло предложение Дюпора. Тотчас же был со­ставлен короткий, но выразительный декрет, который на следующем заседании (28 сентября) был пополнен некоторыми поправками, со­гласно замечаниям депутатов.

Декрет гласил:

«Национальное собрание, принимая во внима­ние, что условия, необходимые для звания французского граждани­на и для пользования правами активных граждан, определены кон­ституцией; что всякий человек, соединяющий в себе означенные ус­ловия, дающий гражданскую присягу и обещающий исполнять все обязанности, налагаемые конституцией, имеет право на все предос­тавляемые ею преимущества, — отменяет отныне все отсрочки, ого­ворки и исключения, имевшиеся в прежних декретах по отношению к евреям, дающим гражданскую присягу, причем эта присяга долж­на быть рассматриваема как отказ от всех привилегий и исключи­тельных законов, установленных раньше в их пользу»[20].

Юдофобы в Национальном собрании не могли и в последнюю минуту примириться с торжеством равноправия. Не имея возможно­сти помешать этому акту, они постарались, по крайней мере, влить каплю горечи в радость евреев. В заседании 28 сентября, во время обсуждения поправок к редакции эмансипационного декрета, Ревбель попытался вновь запугать палату призраком «народных волне­ний, которые будут вызваны этим декретом в Эльзасе». Для предот­вращения погромов он предложил дать эльзасским христианам ком­пенсацию за еврейское равноправие, а именно: ввиду крайней задол­женности христиан у евреев (сумма таких долгов будто бы достигала в Эльзасе 12—15 миллионов ливров), правительство должно взяться за ликвидацию этих долгов путем сокращения долговой суммы до одной трети, на что будто бы согласны и евреи; а потому следует поручить местным властям потребовать от всех евреев-кредиторов, чтобы они в течение месяца представили точные счеты по всем ссу­дам, затем ознакомиться с платежеспособностью должников, выра­ботать проект ликвидации и представить весь этот материал в Па­риж на усмотрение Законодательного собрания. Этим способом, уверял Ревбель, палата докажет, что она заботится о народных интересах, и примирит христианское население Эльзаса с еврейс­ким равноправием. Национальное собрание приняло предложение Ревбеля. Нет сомнения, что запутанные экономические отноше­ния в Эльзасе, возникшие на почве кредитных операций, требова­ли официального вмешательства и урегулирования для пользы обе­их сторон, завязших в этом финансовом болоте, наследии старого порядка. Но тяжелое впечатление производило совпадение такого вотума с торжественным актом эмансипации. Оба декрета — о рав­ноправии и о ликвидации долгов — были приняты в один день, и получилось впечатление, будто евреям дали равноправие за выкуп, взамен частичного аннулирования причитавшихся им долгов.

Оба декрета были представлены на утверждение королю, кото­рый подписал их только 13 ноября, уже после того как Учредитель­ное Национальное собрание (Конституанта) закрылось и уступило тесто Законодательному собранию (Легислатива).

Больше двух лет французским евреям пришлось бороться за достижение того, что с логическою необходимостью вытекало из Декларации прав. Плод еврейского равноправия не упал созревшим с дерева свободы: его пришлось с большими усилиями сорвать. Ев­реи завоевали свое равноправие, и звуки победы слышатся в том во­сторженном послании к общинам Эльзаса и Лотарингии, которое обнародовал после объявления декрета 1791 года печальник народ­ный Исаак Берр. Этот нансийский фабрикант, представитель лота­рингских общин, который двумя годами раньше стоял у решетки На­ционального собрания и со слезами молил о справедливости для го­нимого народа, мог теперь принести своим братьям благую весть о свободе: «Наступил наконец день, когда разорвалась завеса, отде­лявшая нас от братьев-сограждан! Мы наконец добились тех прав, которые у нас отняли 18 веков тому назад. Не должны ли мы в этом признать дивную благость Бога наших предков? Благодаря Верхов­ному Существу и суверенитету народа мы теперь признаны не толь­ко людьми, не только гражданами, но и французами. Какой счастли­вый переворот, великий Боже, совершил Ты с нами! 27 сентября мы были еще единственными жителями этой великой страны, которые, казалось, были осуждены на вечное унижение и порабощение, — а на следующий день, в этот достопамятный день, который мы будем всегда праздновать, Ты внушил бессмертным законодателям Фран­ции, чтобы они произнесли слово, которое превратило более 60 000 несчастных, оплакивавших свою судьбу, в людей, упоенных истин­ною радостью... Бог избрал благородную французскую нацию для того, чтобы возвратить нам наши права и содействовать нашему возрождению, как некогда избрал он Антиоха и Помпея, чтобы унижать и угнетать нас» ... В то время, когда Берр писал эти стро­ки, еврейское общество было охвачено пафосом революционного патриотизма. Революционный пожар разгорался, и фигуры еврейс­ких бойцов мелькали в самом центре огня.

§ 18. Патриотизм свободы. Жертвы террора

С первых дней революции многие французские евреи, увлечен­ные освободительным движением, прониклись тем патриотизмом, который тогда обозначал любовь к свободе и родине свободы, к стра­не, впервые провозгласившей права человека и гражданина («патри­отами», как известно, назывались сторонники революции). В новых лозунгах «свободы, равенства и братства» потомкам древних проро­ков послышались родные звуки, заглушенные в веках звоном раб­ских цепей. Этим могучим влиянием революционной атмосферы, в связи с более ранним действием просветительных идей XVIII века, объясняется быстрое приобщение к политической жизни людей, вче­ра еще замкнутых, граждански обособленных. Наибольшую поли­тическую активность проявили, конечно, парижские евреи. О степе­ни этой активности можно судить по тому, что небольшая еврейская колония в Париже дала уже в первый год революции сто доброволь­цев в национальную гвардию. В то же время евреи усердно записы­вались в члены влиятельных политических клубов — якобинцев, фельянтивов и других. Они участвовали и в секционных, или участко­вых, собраниях Парижской коммуны. В этих политических очагах еврейские деятели черпали тот опыт и ту энергию, которые они про­явили в борьбе за свое равноправие, в своей внепарламентской аги­тации, в настойчивом воздействии на Национальное собрание, на сто­личную коммуну и прессу.

В прессе евреи имели немногих представителей. Наиболее дея­тельным был боец за эмансипацию, вышеупомянутый писатель-пат­риот Залкинд Гурвиц. Его статьи в радикальных органах Парижской прессы («Chronique de Paris» и др.), подписанные обыкновен­но эпитетом «Polonais» (из Польши) при имени автора, обращали на себя внимание своим оригинальным, остроумным стилем, пред­вестником саркастического стиля Берне. После отсрочки еврейс­кого вопроса в Национальном собрании Гурвиц опубликовал письмо в «Парижской хронике» (22 февр. 1790 г.), где он ирони­чески просит «казуистов всех религий» разрешить следующее муча­щее его сомнение: с одной стороны, он, автор, дал требуемую зако­ном «гражданскую присягу» в том, что будет охранять конституцию, основанную на признании прав человека, а с другой — постановле­ние Национального собрания обязывает его не признавать этих прав за людьми, молящимися Богу по-еврейски и не имевшими счастья родиться в Бордо и Авиньоне... Гурвиц откликался едкими полеми­ческими статьями и на парламентские речи аббата Мори, и на вы­ходки клерикальной прессы. Когда католическое духовенство, раз­драженное декретом об отчуждении церковных имуществ в пользу нации, стало травить евреев, Гурвиц напечатал сатирическую ста­тью, в которой просил сведущих людей разъяснить ему, профану, «некоторые физические и нравственные явления из естественной ис­тории духовенства».

После провозглашения эмансипации патриотическое настро­ение евреев поднимается. В газетах появляются восторженные письма, благодарственные гимны освобожденных. С особенным умилением читалось следующее письмо, подписанное неким Са­муилом Леви, присвоившим себе странный титул «князь диаспо­ры, начальник восточных и западных синагог»: «Франция, кото­рая первая сняла позор Иегуды — наша Палестина, ее горы — наш Сион, ее реки — наш Иордан. Будемте пить живую воду ее источ­ников: это вода свободы... У свободы один язык, и все люди знают его азбуку. Нация, более других порабощенная, будет молиться за ту, которая развязывает узы рабов. Франция есть убежище угнетен­ных» ... Принося «гражданскую присягу», многие евреи выкрикива­ли революционный лозунг того времени: «Жить свободными или умереть!» Свою привязанность к родине евреи старались доказать «патриотическими дарами», т. е. обильными пожертвованиями на общественные нужды, особенно ценившимися в те годы финансово­го кризиса и напряжения всех сил страны для войны с европейской коалицией (1792—1793 гг.). Жертвовали деньгами и вещами, иногда отдавая последнее: была пожертвована на нужды войны и мебель некоторых синагог. Война требовала также жертв кровью, и еврейс­кие солдаты устремились к границе, под пули и ядра пруссаков и ав­стрийцев. Пограничные Эльзас и Лотарингия были на военном по­ложении, и еврейское население переживало все тревоги смутного времени. В 1793 г. во французской армии насчитывалось около 2000 евреев. Это, впрочем, не помешало юдофобскому обществу города Нанси в том же году вынести решение о желательности изгнания всех евреев из Франции. Когда это решение было сообщено яко­бинскому клубу в Париже, клуб постановил: «Республика не знает слова «еврей», ибо это слово обозначает теперь не народ, а секту; республика же не признает сект и не намерена изгнать сектантов, за исключением тех, которые нарушают общественный порядок». Не­вольно напрашивается мысль: а что было бы, если б евреев признали тогда народом, нацией?..[21]

Резкие уклонения революции в сторону деспотизма и террора в годы Конвента (1793—1794) иногда чувствительно задевали и еврей­ских граждан. Декрет Конвента от ноября 1793 г. о введении «культа Разума» взамен христианского культа был на практике распростра­нен и на иудейскую религию. Среди евреев повторились те сцены добровольного или вынужденного отречения от религии, которые в широких размерах происходили среди католиков. В установленные революционным календарем праздничные дни, «декады», еврейские школьные учителя в Париже, Арон Поляк и Яков Коген, водили сво­их учеников в «храм Разума», переделанный из католического собоpa Notre Dame. По примеру многих католических церквей, этих «ла­вочек лжи» (boutiques du mensonge) на языке того времени, некото­рые синагоги отдавали в распоряжение Конвента или городских коммун свою «добычу», т. е. ценные принадлежности богослуже­ния. Депутация одной из парижских синагог, заявляя об этом у решетки Конвента, воскликнула: «Наши предки передали нам за­коны, объявленные с вершины одной горы (Синай); законы, кото­рые вы даете Франции, исходят от Горы[22], не менее нами почита­емой. Благодарим вас за них» ... Один «еврейский священник», Соломон Гессе, преподнес секционному собранию «Друзей отече­ства» в Париже свою вышитую серебром молитвенную ризу (та­лес) и при этом заявил, что «не имеет другого бога, кроме бога свободы, и другой религии, кроме религии равенства». Однород­ные сцены происходили и в провинции. В Авиньоне «граждане, известные под именем евреев», принесли в окружное управление «все золотые и серебряные машины», которыми они пользовались при богослужении. В раввинском центре Лотарингии, в Меце, были выброшены из синагоги «Моисеевы скрижали» и пергамент­ные свитки Торы. «Кожа, на которой писаны законы этого ловкого обманщика (Моисея), — торжествующе заявляет по этому поводу га­зета «Республиканский курьер», — будет служить материалом для барабанов, чтобы бить атаку и опрокидывать стены нового Терихона». И газета уверяет, что никто из евреев об этом не сокрушался, кроме нескольких женщин, «пропитанных глупыми предрассудками». В Нанси евреям пришлось отдать, по требованию муниципального чиновника, свои «мистические хартии», вместе с золотыми и сереб­ряными украшениями и эмблемами своего культа. В Париже санкю­лотские листки требовали, чтобы евреям запретили совершать об­ряд обрезания над новорожденными мальчиками; но Конвент не об­ратил на это внимания. Были попытки воспрепятствовать евреям праздновать субботу ввиду того, что для отдыха установлена граж­данская суббота, декада; купцов-евреев в некоторых местах (Труа, Страсбург) заставляли открывать свои лавки в субботний дни. В Меце евреи со страхом пекли пасхальный хлеб (маца), опасаясь доноса и обвинения в «суеверии»; но одна женщина добилась разрешения вла­стей на празднование Пасхи, объяснив, что это праздник политичес­кого освобождения израильского народа. Бывали случаи насилий: фанатики «культа Разума» или разнузданная чернь врывались в си­нагоги, сжигали свитки Торы и священные книги («предавали их лживые книжки огню патриотических костров», как гласили офици­альные донесения) и запирали синагоги; некоторые раввины в Эль­засе подверглись преследованиям.

Весною 1794 г. «культ Разума» был заменен робеспьеровским деистическим культом Верховного Существа; религиозные насилия прекратились, но политический террор продолжал свирепствовать. Революция пожирала своих детей: под ножом гильотины последова­тельно падали головы жирондистов, гебертистов, дантонистов; оче­редь была за партией Робеспьера. Так как евреи участвовали в раз­личных политических партиях и клубах, то террор и их задел своим красным крылом. Уже конвентские декреты 1793 года о задержании подозреваемых в несочувствии республике и о высылке «аристокра­тов» и иностранцев создали нестерпимое положение для многих ев­реев в Париже. Одних арестовывали по подозрению в иноземном происхождении, других по обвинению в «закоренелом аристократиз­ме», третьих за принадлежность к той партии, которая в данный мо­мент обрекалась на гибель революционными комитетами. Еврейс­кий политический деятель в Бордо, жирондист Авраам Фуртадо, дол­жен был бежать, чтобы не подвергнуться печальной участи идеалис­тов революции, жирондистов. Задерживали и томили в тюрьмах ча­сто по ложным доносам, допрашивали и затем большею частью от­пускали; но бывали и серьезные последствия. Некоторые еврейские банкиры и негоцианты в Бордо были оштрафованы на крупные сум­мы за то, что они некогда имели сношения с королевским двором и аристократией или обнаружили недостаточное рвение к интересам республики. Банкир Пейксото, сверх этих грехов, обвинялся еще в том, что при старом порядке добивался звания дворянина, ссылаясь на свое происхождение от библейского священнического рода Леви; на основании таких курьезных обвинений военная комиссия в Бордо присудила его к уплате огромного штрафа в 1 200 000 ливров. Штра­фами дело не ограничивалось. Нескольких еврейских голов косну­лась гильотина.

Одним из первых взошел на эшафот Яков Перейра. Уроженец юга, он в 1790 г. переселился в Париж, основал табачную фабрику и окунулся в политический водоворот столицы. Он примкнул к край­ним левым партиям и сделался видным деятелем якобинского клуба. Когда был установлен «культ Разума», Перейра вместе с космополи­том Анахарсисом Клотсом, «оратором рода человеческого», участво­вал в одной антикатолической демонстрации, которая взволновала всю Францию. Оба якобинца явились к парижскому епископу Гобелю с предложением отправиться в Конвент и там публично отречься от своих «заблуждений», т. е. сложить свой духовный сан. После некоторого сопротивления устрашенный епископ отправился в за­седание Конвента; там он объявил об отказе от своего сана, снял с себя крест и надел красную шапку, которую кто-то накинул ему на голову среди восторженных аплодисментов Конвента. Участие Перейры в этой комедии решило его судьбу. Когда вскоре после отмены «культа Разума», Робеспьер ополчился на миссионеров «религии атеизма» и затеял процесс против террористов из партии Гебера, Перейра оказался в числе обвиняемых вместе с Анахарсисом Клотсом. После пятимесячного заключения Перейра был при­говорен революционным трибуналом к смертной казни за мни­мое «участие в заговоре, поставившем себе целью уничтожить на­циональное представительство (Конвент), убить его членов и ни­спровергнуть республику». Его повезли к эшафоту в одной карете с Гебером, Клотсом и другими осужденными. Голова еврейского де­магога скатилась под громкие клики толпы: «Да здравствует респуб­лика!» (март 1794 г.).

Спустя месяц разбирался процесс дантонистов, и в нем оказа­лись замешанными два лица еврейского происхождения — братья Фреи. Выходцы из Австрии, где их отец, богатый поставщик армии, принял христианство[23], братья Юний и Эммануил Фрей вместе со сво­ей юной сестрой Леопольдиной переселились в Париж, чтобы там «наслаждаться благами свободы» (1792). Здесь семья Фреев сблизи­лась с монтаньярами, в особенности с демагогом Шабо, бывшим ка­пуцином. Чтобы закрепить свой союз с революцией, братья Фрей выдали замуж за Шабо свою 16-летнюю сестру, почти навязав ему эту красавицу с придачею большого капитала. Семейный союз ока­зался гибельным для его участников. Когда вскоре Шабо запутался в сетях революционного шпионажа, ему вменили в вину то, что он женился на австрийке и получил иностранные деньги с целью произ­вести государственный переворот. Фреи обвинялись в составлении заговора с целью «путем лихоимства подорвать престиж республи­канского правительства». Оба брата (одному было 36 лет, а другому 27) были осуждены революционным трибуналом и казнены вместе с Шабо, Дантоном, Демуленом и другими героями революции (апрель 1794 г.). Была оправдана и осталась в живых только Леопольдина Фрей, овдовевшая после полугодового замужества, — нежный цве­ток, сорванный революционным вихрем и растоптанный.

Другая трагедия разыгралась в семье еврейского барона Лифмана Калмера, выходца из Голландии, натурализовавшегося во Фран­ции задолго до революции. Из его сыновей один, Исаак Калмер, сто­ял в рядах ярых санкюлотов («санкюлот с двумя сотнями тысяч лив­ров годового дохода»), а другой питал симпатии к роялистам, но обоих братьев, с двух полюсов политического мира, террор привел к подножию эшафота. Исаак Калмер, деятельный член революцион­ного комитета в Клиши (близ Парижа), был обвинен своими поли­тическими врагами в деспотизме, в оскорбительном обращении с муниципальными чиновниками и в терроризировании граждан Кли­ши. Приговоренный революционным трибуналом к смерти, он был казнен в июне 1794 г. Его младший брат, Луи-Бенжамен, был бро­шен в тюрьму по обвинению «в поддержке крайних роялистов и сто­ронников контрреволюции». Уликою против обвиняемого выстав­лялось то, что, будучи гренадером одного батальона во время пре­бывания королевской семьи в Тюльери, он приходил во дворец и имел беседу с королем и королевой, а также исполнял распоряжения «пре­зренного царедворца» Лафайета и раздавал от него медали. В мае 1794 г. революционный трибунал осудил второго Калмера на смерть, и вскоре он был гильотинирован. Сестре казненных Калмеров, Саре, также грозила гильотина, и она спаслась от смерти только случайно: она засиделась в тюрьме несколько дольше своих братьев, а тем вре­менем произошел термидорский переворот, положивший конец кро­вавой диктатуре Робеспьера (июль 1794 г.). Еврейская узница была освобождена вместе с другими арестованными, ранее обреченными на смерть.

Еврейские имена мелькают и в политических процессах следу­ющих лет, времени «успокоения». Если при Конвенте сажали в тюрь­му по подозрению в недостатке левого радикализма, то в годы Ди­ректории (1795—1796) затевались процессы против подозреваемых в крайнем якобинстве. Все это, однако, затрагивало только интере­сы отдельных лиц и не ставилось в счет еврейскому населению в целом.

§ 19. Первые плоды эмансипации (1796—1806)

Десятилетие, протекшее от Директории до утверждения Напо­леоновской империи, не ознаменовалось в жизни французских евре­ев крупными событиями, но оно подготовило события следующих лет. В этот промежуток созревают первые плоды эмансипации — и сладкие, и горькие. Социальный рост еврейского населения вызыва­ет противодействие интересов, задетых этим ростом, и под солнцем свободы созревает плод, сосавший свои соки из почвы рабства.

Со времени революции еврейское население Франции заметно росло. Из соседней Германии усилилось переселение евреев в восточные департаменты Франции — Эльзас и Лотарингию; бесправные обитатели немецкого гетто находили здесь среду, родствен­ную им по быту и языку (еврейско-немецкий диалект), и быстро акклиматизировались. Многие шли дальше, преимущественно в Париж, еврейское население которого за 15 лет утроилось (около 1806 г. там жило до 3000 душ). В прежде запретном для евреев Страсбурге образовалась значительная еврейская община. Завое­вания французской революции и Наполеоновской империи (час­ти Германии и Италии, Бельгия, Голландия, Швейцария) вызвали механическое увеличение еврейского населения, которое в первые годы империи (1804—1808) превышало 135 тысяч человек. При­близительно половина этого числа приходилась на коренные де­партаменты Франции.

Вся эта эмансипированная масса стремилась развернуть свои силы, но условия того бурного времени не благоприятствовали нор­мальному росту освобожденного народа. На смену внутренним ре­волюционным кризисам пришли непрерывные внешние войны и свя­занные с ними экономические кризисы. Расцвел бонапартизм. Жаж­да свободы уступила место той жажде военной славы и владычества над Европою, которая дала такой пышный рост милитаризму Напо­леона I. Евреям поневоле пришлось пойти по этому течению, унес­шему гражданскую доблесть в солдатскую казарму и на поля крова­вых битв. Они доставили немало материала для того пушечного мяса, в котором нуждалась «слава Франции». Усиленные рекрутские на­боры (conscriptions) вырывали массу юношей из рядов еврейского населения. Евреи шли под знамена республики и империи, отбывая воинскую повинность лично или поставляя за себя наемников; нема­ло было и волонтеров и профессионалов военной службы, дослужив­шихся до офицерских чинов. Положение еврея-солдата среди това­рищей-христиан было нередко весьма тягостно: это побуждало мно­гих евреев в войсках скрывать свое происхождение и избирать себе военный псевдоним (пот de guerre). По мере усиления рекрутских наборов «налог крови» становился все более непосильным, и уве­личилось число уклонявшихся от воинской повинности. Префек­ты восточных департаментов доносили, что многие не являются на рекрутский призыв, что у евреев неправильно ведутся метри­ческие книги и что иные родители записывают своих мальчиков под именами девочек для освобождения их от военной службы.

Хотя случаи неявки на службу и даже дезертирства все более учаща­лись и среди христиан, тем не менее евреям такие случаи вменялись в особую вину: в этом видели недостаток гражданского чувства. Ук­лонение от участия в гекатомбах Наполеона, который за 15 лет при­звал под знамена более трех миллионов человек, являлось для мно­гих доказательством того, что евреи не заслужили равноправия. Тра­гизм истории был в том, что заря эмансипации взошла для француз­ских евреев в кровавом тумане террора, в пороховом дыму сраже­ний, что не было дано освобожденным постепенно приспособляться к новым условиям гражданской жизни.

Это вызывало аномалии и в культурном росте: внезапные скачки на одной стороне, неподвижность — на другой. Верхние слои еврейского общества, особенно в Париже и в Бордо, среди сефардов, быстро поддались процессу офранцужения. Вместо со­здания реформированной еврейской школы многие родители от­давали детей в общие школы и в «приличные пансионы», где дети воспитывались в христианской среде и отрывались от своего на­рода. Военная служба также разрывала связь молодого еврея с его национальною средою. Ряд лиц выдвинулся на государственной службе и среди представителей свободных профессий; так, напри­мер, занял видное место во французской адвокатуре молодой юрист Михаил Берр, сын известного ходатая за права лотаринг­ских евреев Исаака Берра. Но в широких слоях населения Эльзаса и Лотарингии этот культурный сдвиг был еще мало заметен. В торжественном послании, опубликованном после акта эмансипа­ции 1791 года (выше, § 17), Исаак Берр увещевал освобожденных братьев бросить свою обиходно немецко-еврейскую речь и заме­нить ее французской, посылать своих детей во французские шко­ды, где в подрастающем поколении устранится взаимное отчуж­дение и подготовится почва для «братской любви» между евреями и христианами. Первые опыты в этом направлении показали, од­нако, что до братской любви еще далеко. Спустя 15 лет тому же Берру пришлось писать своему другу и соратнику в эмансипаци­онной борьбе аббату Грегуару следующие печальные строки (1806): «Нет спора, благодетельный декрет 28 сентября 1791 года восстано­вил нас в наших правах и обязал нас чувством вечной признательно­сти, но до сих пор наше пользование им было лишь кажущимся, и на практике мы лишены того, чего добились де-юре. Это презрение, свя­занное с именем «еврей», является одним из главнейших препятствий к нашему возрождению. Является ли еврейский юноша к мастеру-ремесленнику, фабриканту, художнику, земледельцу, чтобы позаим­ствовать у них знания, — его отталкивают, потому что он еврей. Вы­зывается ли еврей в суд, противная ему сторона редко откажет себе в удовольствии пуститься перед публикой в общие неприличные тол­ки о евреях и обрушиться на них со всеми упреками, какие выставля­ются против них спокон веков... Даже в театрах не задумываются выставлять нас на посмешище».

Причины социальной розни лежали в экономических отно­шениях, которые в Эльзасе сильно обострились в десятилетие, пос­ледовавшее за эмансипацией. Изданный одновременно с актом рав­ноправия декрет о ликвидации задолженности христиан у евреев (выше, § 17) не способствовал улучшению отношений между обеими сторонами. Сокращение долгов и мораториум по ним разорили мно­гих кредиторов, но не успокоили должников. Непрерывные войны революции, Бонапарта и империи вызвали длительный экономичес­кий и финансовый кризис. К тому же вело и внутреннее хозяйствен­ное переустройство: изменение аграрных отношений вследствие па­дения феодализма и эмиграции дворян, нарождение нового класса крестьян-землевладельцев, которые нуждались в деньгах для устрой­ства самостоятельного хозяйства. В это смутное время евреи, рань­ше занимавшиеся мелкими кредитными операциями, перешли на зе­мельную спекуляцию и торговлю ипотеками: они скупали заложен­ные дворянские имения и перепродавали их крестьянам в кредит или просто давали ссуды под землю. Этим облегчали крестьянину пере­ход от прежнего батрачества к земельной собственности, но часто обременяли нового собственника непосильными долговыми обяза­тельствами. Шаткость кредита в годы валютных кризисов заставля­ла заимодавцев взимать высокие проценты, что вызывало сильней­ший ропот. Донесения префектов рейнских департаментов от 1801— 1806 годов вызывали большое волнение в парижских правительствен­ных сферах[24]. Маршал Келлерман послал в 1806 г. Наполеону «част­ный доклад», в котором черными красками изобразил положение Эльзаса под экономическим «господством» евреев. От юдофобского доклада получалось представление, что евреи разоряют эльзасскую деревню, держат в кабале чуть ли не все крестьянское население и фактически являются собственниками большей части земель в крае. Такие односторонние донесения производили сильное впечатление на Наполеона, который в первые годы империи очень заинтересо­вался еврейским вопросом. Не подозревали евреи Эльзаса и Лота­рингии, что в Париже против них готовится грозный обвинитель­ный акт и что на очереди стоит даже вопрос об отмене их гражданского равноправия...

§ 20. Наполеон и евреи; декрет 1806 года

Новая сила, вторгшаяся в жизнь Европы, одновременно разру­шавшая и созидавшая, сочетавшая произвол деспотизма со свобо­дой революции, — эта буйная сила задела и еврейский народ. Как для всей Европы, Наполеон I явился и для евреев одновременно по­работителем и освободителем, гением зла и добра; низость и вели­чие сочетались в отношениях покорителя мира к нации, которую мир не мог покорить.

Первая встреча Бонапарта с евреями произошла на древней ро­дине их, во время сказочного похода славолюбивого генерала в Си­рию и Египет. После взятия Газы и Яффы (февраль—март 1799 г.), стоявший у ворот Иерусалима Бонапарт обнародовал воззвание к азиатским и африканским евреям, в котором предлагал им оказы­вать помощь французскому войску, обещая восстановить древний Иерусалим. То был политический маневр, попытка приобрести в лице восточных евреев доброжелательных посредников при поко­рении палестинских городов. Евреи не откликнулись на зов Бона­парта и остались верными турецкому правительству. Слухи о же­стокостях французских войск побудили евреев Иерусалима при­нять горячее участие в приготовлениях к обороне города. Фанта­стический план покорения Азии не осуществился, и Бонапарт вер­нулся на Запад, чтобы приручить Францию ударом 18 Брюмера, а затем покорить Европу.

Мысль об устройстве евреев в современном государстве впер­вые привлекла внимание Бонапарта, как первого консула, когда заключение конкордата с Папою (1801) поставило на очередь воп­рос об организации религиозных культов во Франции. Желая ус­тановить и отношения еврейского культа к государству, первый консул поручил министру исповеданий Порталису составить док­лад по этому вопросу. Доклад был изготовлен и прочитан в заседании Законодательного корпуса (5 апр. 1802 г.), но в нем, вместо проекта устройства духовных дел еврейских граждан, оказались доводы относительно трудности проведения такого проекта. «За­ботясь об организации различных исповеданий, — писал Порталис, — правительство не упускало из виду и еврейскую религию: наравне с другими она должна пользоваться свободою, установ­ленною нашими законами. Но евреи представляют собою не столько исповедание, сколько народ (forment bien moins ипе religion qu’un peuple); они живут среди всех наций, не смешиваясь с ними. Пра­вительство обязано было принять во внимание вечность этого наро­да, который дошел до нашего времени сквозь перевороты и круше­ния веков, который в области своего культа и духовного устройства обладает одною из величайших привилегий, имея своим законодате­лем самого Бога». В этой тираде уже сказалась позднейшая двойствен­ность наполеоновского правительства в еврейском вопросе: с од­ной стороны — исторические комплименты стойкости еврейства, а с другой — опасение, что такая стойкая нация не сможет при­способиться к строю французской государственности, т. е. сохра­нит и впредь свою историческую стойкость. Вследствие таких опа­сений решение вопроса о внутренней организации еврейства было отложено.

Императору пришлось довершить то, что предпринял первый консул; на в основе этого нового дела лежало уже больше опасе­ний и подозрений, чем уважения к «вечности еврейского народа». Совершенно незнакомый с еврейскою жизнью, Наполеон соста­вил себе понятие о ней по мимолетным впечатлениям во время военных походов, по частным жалобам или официальным донесе­ниям. В походах он не замечал еврейских солдат среди пестрой, разноплеменной армии, нивелированной мундиром, тем более что эти солдаты часто скрывали свое происхождение под военными псевдонимами (§ 19); но зато ему бросались в глаза толпы еврейс­ких маркитантов, следовавших за армией и жадно искавших тор­говой добычи там, где вождь французов искал добычи военной. Возвращаясь после Аустерлицкого сражения через Страсбург (ян­варь 1806 г.), император выслушал здесь ряд жалоб на эльзасских евреев, которые своими кредитными операциями «закабалили все сельское население края». Христианские жители Страсбурга, из­давна охранявшие свою старую «привилегию» недопущения евре­ев, все еще не могли примириться с актом эмансипации 1791 года и с возникновением равноправной еврейской общины в стенах города, где раньше еврей не имел права переночевать. От Наполе­она страсбургские и прочие эльзасские юдофобы ждали того, чего они напрасно добивались в годы революции: недопущение факти­ческого равноправия евреев. Они не обманулись; император обе­щал рассмотреть жалобы и принять меры.

В Париж Наполеон вернулся в состоянии крайнего раздра­жения против евреев, с твердой решимостью повоевать с ними, не останавливаясь перед нарушением их равноправия. Он приказал Государственному совету (Conseil d’etat) немедленно обсудить этот вопрос. Докладчиком был назначен известный впоследствии кон­сервативный государственный деятель, граф Моле, тогда еще мо­лодой чиновник, приверженец наполеоновского режима, очень це­нимый императором. Когда Моле в своем докладе в секции Го­сударственного совета упомянул о необходимости подчинить евреев исключительным законам, либерально настроенные члены возмутились. Раздались голоса против реакционной попытки воесоздать для евреев старый порядок. В следующем полном заседании совета, состоявшемся под председательством императора (30 ап­реля 1806 г.), докладчиком выступил представитель либеральной оп­позиции Беньо (Beugnot); он произнес горячую речь против проекта ограничения евреев в правах, причем образно выразился, что всякая исключительная мера такого рода была бы «сражением, проигран­ным на поле справедливости». С оратором было согласно большинство собрания. Но людям закона возразил человек меча. В очень рез­кой речи Наполеон выразил свое презрение к тем «идеологам», ко­торые жертвуют действительностью ради абстракции», а действитель­ность представлялась ему в ужасном виде. «Правительство, — раз­драженно говорил Наполеон, — не может равнодушно видеть, как нация, униженная, опустившаяся, способная на всякие подлости, овладевает двумя прекрасными департаментами старого Эльзаса. Евреев нужно рассматривать как нацию, а не как секту: это — на­ция в нации... Их нельзя поставить в один разряд с протестантами или католиками; к ним нужно применять не гражданское право, а политическое, ибо они не граждане... Я хочу отнять у евреев, по крайней мере на известный срок, право брать в залог недвижи­мость. Целые деревни уже экспроприированы евреями: они заня­ли места прежних феодалов. Это сплошные стаи воронов... Мож­но было бы запретить им и торговлю, которую они пятнают рос­товщичеством, и признать недействительными их прежние сдел­ки, основанные на обмане». В заключение император открыл ис­точник своих сведений о евреях: жалобы христианских жителей Страсбурга и донесение местного префекта.

В соображениях Наполеона, освобожденных от случайных впечатлений, была система: революция дала евреям равноправие как религиозной группе или «секте» внутри французской нации; если же они составляют особую нацию, то к ним, как иностран­цам, применим не гражданский, а «политический» кодекс — опас­ный вывод, ибо политический кодекс Наполеона был в такой же мере плох, в какой его «Code civil» был хорош. На деле, однако, император отказался от последовательности, которая дала бы ему сомнительную славу гонителя евреев. Он спохватился, что в пре­дыдущем заседании Государственного совета он впал в тон юдо­фобской полемики, и поспешил исправить ошибку. В следующем заседании (7 мая) он отверг крайнее предложение докладчика: изгнать из страны еврейских странствующих торговцев и отдать ростовщиков под надзор судебных трибуналов. «Я далек от мысли, — говорил он, — сделать что-нибудь в ущерб моей славе, что могло бы вызвать осуждение потомства. Было бы слабостью гнать евреев, по проявлением силы будет исправить их». Под исправлением Наполеон подразумевал не только репрессии против вредных сторон еврейской торговли, но и коренное изменение общественного строя евреев. Высказав мысль, что «причиняемое евреями зло проистекает не от отдельных лиц, а из самой конституции этого народа», он тут же заявил о необходимости созвать в Париже еврейские «генеральные штаты». Представители подсудимого народа должны ответить, можно ли исправить дурную «конституцию» еврейства и подчинить ее государственной конституции, или евреи для гражданской жизни непригодны.

Результатом всех этих совещаний был императорский декрет 30 мая 1806 года, состоявший из двух частей. В одной повелевалось приостановить на один год исполнение судебных решений по всем искам еврейских кредиторов к крестьянам в департаментах Нижнего и Верхнего Рейна и в других «немецких» провинциях. Во второй части возвещалось, что к 15 июля 1806 года должно быть созвано в Париже «собрание лиц, исповедующих еврейскую религию и обитающих на французской территории», в числе не менее ста человек, назначаемых префектами из духовных и светеких представителей еврейских общин. Обе части декрета мотивированы во вступлении к нему желанием, с одной стороны, прийти на помощь земледельцам, которых закабаливают ростовщики, а с другой — оживить среди евреев чувства «гражданской морали, которые ослабели у очень значительной части их вследствие долтого пребывания в унизительном состоянии, которое мы, однако, не намерены ни поддерживать, ни возобновить».

Приказ о приостановке взысканий по обязательствам нанес жестокий удар не только интересам частных лиц, между которыми было много неповинных в ростовщичестве, но и самому принципу гражданского равенства, ибо тут наказывались не ростовщики вообще, а ростовщики-евреи. План же созыва еврейских народных пред­ставителей, сам по себе грандиозный, был опорочен связью с унизительной репрессией и обидной официальной мотивировкой. Здесь над евреями назначалось следствие; им предстоял допрос, публичный экзамен на звание граждан. Однако еврейское общество во Франции и вне ее было тогда склонно видеть не теневую, будничную сторону декрета, а светлую, парадную. Созыв «еврейского парламента» был сам по себе актом очень внушительным и казался началом новой эры для еврейского народа.

Одновременно с правительственными сферами еврейский вопрос обсуждала и французская печать. Поднявшая голову католическая реакция, идеологом которой был известный Бональд, выступила против самого принципа эмансипации евреев. В статье, опубликованной в феврале 1806 года (в «Mercure de France») Бональд объявляет, что эмансипация евреев была одною из самых фатальных ошибок революции, порожденных философией XVIII века. «Уже давно, — говорит он, — евреи пользуются благоволением философов и вниманием правительств. В основе этих чувств лежат филантропия, индифферентизм ко всем религиям и, может быть, некоторая доля ненависти к христианству. Философия, которой надоело господство в литературе, взяла бразды политического управления во Франции, открыла дорогу всяким проектам усовершенствования человечества и всемирного доброжелательства. Евреи были первым объектом философических страстей Учредительного собрания, которое сломало все преграды религии и политики и провозгласило евреев активными гражданами Франции». Эту ошибку надо исправить теперь, когда евреи воспользовались своей свободой для того, чтобы из состояния унижения подняться до положения «феодалов и могущественных сеньоров в Эльзасе». Бональд приходит к заключению, что «евреи не могут быть и никогда не сделаются, как бы ни старались, гражданами в христианской стране, пока сами не станут христианами». Другой реакционный публицист, некий Пужоль (Poujol) выпустил книгу, в которой требовал отмены эмансипационного декрета 1791 года. Против этого похода темных сил на завоевания революции выступили защитники евреев. Призыв к общей отмене равноправия встревожил сефардов, которых специальные нападки на эльзасцев до сих пор не беспокоили. Образованный купец Исаак Родригес из Бордо выразил свое возмущение по поводу того, что «в XIX веке, под сенью свободной и могущественной Франции, публикуются статьи, направленные к отнятию у евреев гражданских и политических прав, которые предоставлены им не только законами, но и самим разумом». Совпадение юдофобской агитации Бональда с началом обсуждения еврейского вопроса в Государственном совете не было случайным: близкий к придворным кругам реакционер, зная настроение императора, имел в виду повлиять на решение совета. Когда Моле читал свой вышеупомянутый доклад в Государственном совете, либеральные члены указали, что он проникнут идеями «антифилософской партии Фонтана и Бональда». Они знали, откуда дует ветер, но не могли не считаться с тем, что сам император в значительной мере захвачен этим ветром.

§ 21. Собрание нотаблей (1806)

Быстро шли приготовления к «еврейскому парламенту», созванному декретом 30 мая 1806 г. Народных выборов не было. Префекты департаментов, согласно инструкции, назначали определенное число депутатов от своего района, выбирая их из среды раввинов, коммерсантов и знатных лиц — нотаблей. Назначались преимущественно люди образованные, передовые, способные оценить «благие намерения правительства». В коренных департаментах Франции, затем в Эльзас-Лотарингии и примыкавших к ним немецких провинциях подлежали избранию 74 депутата, из коих две трети падали на рейнские департаменты; это число было впоследствии увеличено. Сверх того, прислало своих представителей и вошедшее в состав империи Итальянское королевство (Венеция, Турин, Феррара и др.) — так что к моменту открытия собрания съехалось около 112 депутатов из всех частей империи.

Наиболее заметными фигурами среди депутатов были известные по своей прежней деятельности Авраам Фуртадо из Бордо, Берр-Исаак Берр из Нанси и страсбургский раввин Давид Зинцгейм. Фуртадо был представителем сефардов, которые во время революции так решительно отмежевались от ашкеназского большинства (§ 15). Старый вольтерианец и жирондист, больше француз в душе, чем еврей, Фуртадо не внушал доверия представителям немецких департаментов. Эльзасские депутаты иронически говорили, что Фуртадо знает Библию только из памфлета Вольтера. Тем не менее он был избран председателем собрания депутатов, так как обладал нужными для этой роли качествами: политическою опытностью и оратореким талантом. Виднейшим представителем ашкеназов был Исаак Берр, неутомимый ходатай по еврейским делам, последователь школы Мендельсона, стремившийся к примирению иудаизма с новым просвещением. Незадолго до открытия собрания нотаблей Берр обратился к еврейским капиталистам своего департамента с воззванием, в котором убеждал их идти навстречу намерениям правительства и приостановить на год взыскания по векселям с крестьян, а затем совершенно бросить позорную торговлю деньгами. В группе раввинов выделялся страсбургский ученый, знаток талмудической литературы, Давид Зинцгейм, пострадавший во время Конвента от рвения насадителей «культа Разума». Это был ортодоксальный раввин, считавший, однако, возможным смягчать свою религиозную строгость и делать уступки там, где того требовали политические обстоятельства. К этим лидерам собрания примыкал ряд лиц, выдававшихся своим образованием и общественными заслугами: первый еврейский адвокат в Европе Михаил Берр, упомянутый Исаак Родригес, итальянские раввины Сегре, Колонья (Cologna), Неппи. По свидетельству одного из участвовавших в собрании императорских комиссаров, состав собрания производил очень выгодное впечатление. «Мы находились, — пишет он, — среди людей, высоко стоявших над толпою, людей с развитым умом, которым не было чуждо общечеловеческое знание. Нельзя было не признавать существования еврейской нации, в которой до сих пор бросались в глаза только подонки и которая теперь в лице своих отборных представителей заговорила языком, достойным внимания».

Наполеон назначил трех секретарей Государственного совета комиссарами от правительства в собрании еврейских депутатов. То были вышеупомянутый Моле, Порталис-младший (сын министра исповеданий) и Пакье (Pasquier), оставивший мемуары о деятельности «еврейского парламента»[25]. Официальная задача комиссаров со­стояла в том, чтобы передать и разъяснить собранию вопросные пун­кты, редактированные самим императором, и получить на них отве­ты; неофициально же комиссары (по позднейшему признанию одно­го из них) должны были «сноситься с наиболее влиятельными члена­ми собрания и изыскивать способы, чтобы добиться желанной цели», т. е. путем закулисного давления направлять деятельность собрания в желательном императору смысле.

Когда депутаты съехались в Париж, был назначен день откры­тия собрания: в субботу, 29 июля (1806). Группу набожных депута­тов смущало предстоящее нарушение субботнего покоя, и в частном совещании было много споров о том, не ходатайствовать ли о пере­несении первого заседания на другой день; но голос религиозной совести был заглушен политическими соображениями: надо доказать правительству готовность евреев жертвовать своими законами ради исполнения приказов властей. Первая уступка была сделана: пер­вый экзамен послушания (может быть, умышленно подготовлен­ный правительством) выдержан. Торжественное открытие собра­ния состоялось в назначенную субботу в большом зале, перестро­енном из бывшей часовни при Городском доме (Hotel de Ville). Вступительную речь произнес главный комиссар Моле. В ней обычные вежливые фразы плохо прикрывали враждебность содержания. «При­званные со всех концов обширной империи, — говорил Моле, — вся­кий из вас не может не знать цели, ради которой его величество со­благоволил вас собрать. Вы знаете, что поведение многих последо­вателей вашей религии возбудило жалобы, дошедшие до подножия трона. Жалобы оказались основательными, и тем не менее импера­тор ограничился тем, что только приостановил рост болезни и пожелал выслушать от вас самих указания на способы ее излече­ния». Далее оратор выразил надежду, что милость императора будет оценена депутатами и что они будут работать вместе с правительством, а не против него. «Его величество хочет, чтобы вы были французами (Sa Majeste veut que vous soyes franais), и от вас за­висит принять это звание или лишиться его в случае, если окажетесь недостойными его. Вам сейчас прочтут обращенные к вам вопро­сы, и вы должны высказать по поводу каждого из них свою прав­ду».

По окончании этой речи, в которой было больше угроз, чем приветствий, были прочитаны 12 вопросов, поставленных импера­тором собранию. Первые три вопроса касались семейного строя: дозволено ли евреям многоженство? Действителен ли развод без тре­буемой французским законом санкции суда? Дозволены ли смешан­ные браки между евреями и христианами? Следующие три вопроса касались патриотизма: считают ли евреи французов своими бра­тьями или чужими? Что предписывает еврейский закон по отноше­нию к французам христианского исповедания? Признают ли евреи, родившиеся во Франции, эту страну своим отечеством, которое они обязаны защищать и подчиняться ее законам? Дальнейшие вопросы относятся к деятельности раввинов, в особенности к их судебным фун­кциям. Последние три вопроса касаются профессий, и особенно рос­товщичества: есть ли профессии, запрещенные евреям? Запрещено ли или дозволено давать деньги в рост еврею с одной стороны и ино­родцу — с другой?

Когда при чтении вопросных пунктов Моле дошел до вопроса, считают ли евреи Францию своим отечеством и сознают ли свой долг защищать ее? — депутаты поднялись со своих мест и воскликнули: «Да, до самой смерти!» Председатель собрания, Фуртадо, в своем от­вете на жесткую речь Моле выразил радостную готовность собрания содействовать осуществлению «великодушных намерений» импера­тора, видя в этом способ «рассеять не одно заблуждение и устра­нить не один предрассудок». Была избрана особая комиссия из 12 членов, в которую вошли Исаак Берр, Мишель Берр, раввин Зинцгейм и другие, для изготовления ответов на предложенные вопросы. В течение нескольких дней комиссия успела выработать ответы на первую группу вопросов, и в заседании 4 августа собра­ние приступило к их обсуждению. На первый вопрос (о многожен­стве) было очень легко ответить указанием на давно установив­шийся среди европейских евреев обычай строгой моногамии. Воп­рос о разводе супругов был разрешен в том смысле, что соверша­емый раввином религиозный акт развода получает силу лишь после утверждения его общим гражданским судом; при этом было ука­зано, что со времени эмансипации раввины во Франции строго исполняют гражданскую присягу и подчиняют религиозно-семейные акты контролю государственных учреждений. Больше трудностей представлял ответ на третий вопрос — о смешанных браках; но и тут нашелся компромисс: ответ гласил, что браки евреев с христианами имеют силу гражданских, а не религиозных актов, подобно тому как смешанные браки признает и католическое духовенство, не благо­словляя их, причем еврей, женившийся на христианке, «не перестает быть евреем в глазах своих соплеменников».

Ответам предшествовала характерная «декларация», принятая собранием. В ней говорилось, что «движимое чувством признатель­ности, любви и благоговения к священной особе императора», со­брание «готово во всем сообразоваться с его отеческою волею»; что иудейская религия повелевает в делах гражданских и политических ставить законы государства выше законов религиозных, так что в случаях противоречия между теми и другими религиозные законы теряют свою силу.

Став с самого начала на наклонную плоскость уступчивости и угодничества, собрание катилось по ней все дальше. И когда оче­редь дошла до второй группы вопросов — о совместимости граж­данского патриотизма с национальным чувством, сервилизм со­брания перешел всякие границы. Вместо того чтобы ограничить­ся установлением такой совместимости, ответы собрания клони­лись дальше, к отрицанию национального единства евреев. Тезис, что евреи признают французов братьями, поясняется в ответе де­путатов следующим образом: «В настоящее время евреи уже не об­разуют нации; так как им досталось преимущество — войти в со­став великой нации (французской), и они в этом видят свое поли­тическое искупление». Тут же отмечается отсутствие солидарности между евреями различных стран: французский еврей среди сво­их соплеменников в Англии чувствует себя чужим; французские ев­реи охотно сражаются против своих соплеменников, служащих в вой­сках враждебных Франции государств... Так была провозглашена формула национального самоотречения. Не все искренно присоеди­нились к этой формуле: многие не возражали только ввиду явной уг­розы, прозвучавшей в «приветственной» речи Моле от имени импе­ратора. Евреям грозили лишением гражданских прав в случае, если они не исполнят желания императора, «чтобы евреи были француза­ми», и испуганным депутатам пришлось подчиниться и заявить, что евреи суть французы, исповедующие иудейскую религию, и что даже из этой религии они готовы исключить все, что несогласно с требо­ваниями правительства.

С такой же наружной легкостью, но, вероятно, не без тяжелой борьбы в душе лучших депутатов, собрание отказалось от притяза­ний на широкое общинное самоуправление. В своих ответах на воп­росы о раввинате собрание, заявив об упразднении раввинского суда и об оставлении за раввинами только религиозных функций, не ре­шилось даже поставить вопрос о будущей организации еврейских общин; этот вопрос был возбужден позже, по почину правительства. Ответы собрания на последнюю группу вопросов, «о ростовщиче­стве», представляли собою длинную апологию еврейского законода­тельства, которое никогда не покровительствовало ростовщикам. Собрание с негодованием отвергло мысль, будто евреи имеют «есте­ственное расположение к ростовщичеству»; есть среди них, конечно, известная группа лиц, «отдающихся этому позорному ремеслу, зап­рещенному их религией», но должны ли за вину этой кучки распла­чиваться десятки тысяч людей?

Ответы собрания, выработанные в августовских заседаниях 1806 года, были представлены комиссарами Наполеону и в общем удовлетворили его[26]. Чутьем привычного завоевателя император по­нял, что он одержал еще одну победу — над еврейством. Результаты этой победы нужно было закрепить. Решения случайного собрания лиц, среди которых было очень мало особ духовного звания, могли быть необязательны для всего еврейского населения. Нужно, следо­вательно, создать компетентный орган, который подтвердил бы эти решения и превратил бы их в обязательные постановления. И вот Наполеон, любивший величественные позы, остановился на мысли созвать еврейский великий собор: Синедрион. Из представленных ему ответов собрания нотаблей он узнал, что со времени падения Иудеи еврейский народ не имел такой авторитетной коллегии, ка­кою был древний иерусалимский Синедрион, выработавший допол­нительное к Торе законодательство. Чтобы придать вес новым ре­шениям относительно преобразования еврейского быта, необходимо созвать в Париже особый синедрион, который дал бы им свою санкцию. Новый собор должен, по образцу древнего, состоять из 71 члена, преимущественно духовных лиц и ученых. Опасаясь, однако, что «фанатичные раввины» возьмут верх над либералами в будущем соборе, Наполеон принял меры к обеспечению в нем послушного состава. Нужно, писал он министру внутренних дел Шампаньи (3 сент.), создать внушительное «собрание людей, которые боялись бы потерять свое достояние (т. е. равноправие), собор еврейских главарей, которые не пожелали бы, чтобы их считали виновниками несчастия еврейского народа» (в случае принятия нежелательных императору решений); надежное большинство собора «увлечет робких раввинов и воздействует на фанатичных, в случае чрезвычайного упорства с их стороны, ставя их между необходимостью принять решения (собрания нотаблей) и опасностью отклонения их, последствием чего было бы изгнание еврейского народа». То, что Наполеон с такой циничной откровенностью высказал в секретной инструкции министру, не могло сделаться тогда достоянием гласности, но высокое давление этой закулисной политики чувствовалось в кругу еврейских деятелей.

В заседании 17 сентября комиссары объявили членам собрания нотаблей, что император доволен их резолюциями и что теперь предстоит созыв «Великого Синедриона» (Grand Sanhedrin). Моле произнес на сей раз речь в более примирительном духе. Он говорил о величественном зрелище «этого собрания просвещенных людей, избранных среди потомков древнейшего народа»; он уверял, что Наполеон является единственным спасителем «разбросанных по земному шару остатков нации, славной и в своем падении», но этот могущественный покровитель «требует религиозной гарантии» того, что будут точно соблюдены начала, изложенные в ответах собрания нотаблей. Такую гарантию должно дать другое, более компетентное собрание, «решения которого могли бы быть поставлены рядом с Талмудом и приобрести наибольшую авторитетность для евреев всех стран». Предстоящий Синедрион призван быть толкователем действительного смысла еврейского закона и «устранить все ложные толкования прежних веков». Две трети его членов должны состоять из раввинов, частью входящих в собрание нотаблей, частью вновь избираемых общинами; одна же треть должна быть избрана тайным голосованием из светских членов этого собрания. Последнее должно выделить из своего состава девятичленный организацион­ный комитет, в котором имеют быть представлены все три группы депутатов — «португальских», немецких и итальянских евреев. Орга­низационному комитету поручается объявить «всем синагогам Ев­ропы», что они могут послать в Париж своих депутатов для участия в Синедрионе.

Собрание, не посвященное в замыслы Наполеона, выслушало с восторгом известие о созыве Синедриона. Многие восхищались тра­диционною формою предстоящего собора, самим его именем, напо­минавшим о славном прошлом. Под этой исторической декорацией одни не замечали дерзкого притязания реформировать иудаизм по указке правительства, другие замечали это и одобряли. Один из сто­ронников казенной реформации, председатель собрания Фуртадо, произнес длинную восторженную речь в ответ на речь Моле. Он воскурил фимиам императору, «регулирующему судьбы Европы», ко­торый среди своих мировых забот находит нужным думать о «на­шем возрождении», и развил ту мысль, что всякая «положительная религия» должна быть подчинена надзору правительства, дабы она не распространяла суеверия и вредных для морали идей.

Последние месяцы 1806 и начало 1807 г. протекли для собрания нотаблей в подготовительных к Синедриону работах, которые с осо­бенным усердием исполнялись девятичленным комитетом, при учас­тии императорских комиссаров. В начале октября комитет обнаро­довал воззвание ко всем евреям Европы, торжественно возвещая о «великом событии» — предстоящем открытии Синедриона: это со­бытие откроет «для рассеянных потомков Авраама период свободы и счастья». Воззвание, напечатанное на четырех языках — француз­ском, еврейском, итальянском и немецком, производило сильное впе­чатление, особенно на евреев вне Франции, не знавших о настоящей подкладке предпринятой Наполеоном реорганизации еврейства. В декабре собрание нотаблей одобрило выработанный «комитетом девяти» проект устройства еврейских консисторий, как посредству­ющих органов между общинами и правительством. В объяснитель­ной записке к проекту доводом в его пользу выставлялись не столько интересы общинного самоуправления, сколько то, что консистории будут служить видам правительства, наблюдая за исполнением ре­шений собрания нотаблей и Синедриона и, между прочим, заботясь о привлечении еврейской молодежи к «благородной военной про­фессии». Во всех этих декларациях и решениях сквозит одно стрем­ление: угодить Наполеону.

В одном из последних заседаний нотаблей (5 февраля 1807) молодой депутат департамента Alpes-Maritimes, Исаак-Самуил Авигдор из Ниццы, произнес странную речь: он старался «исто­рически» доказать, что высшие представители христианской цер­кви во все времена относились дружелюбно к евреям и запрещали их преследовать, а потому заслуживают благодарность еврейско­го народа. Авигдор предложил собранию резолюцию следующе­го содержания: «Депутаты Французской империи и Итальянского королевства в еврейском соборе, движимые чувством благодар­ности за непрестанные благодеяния христианского духовенства в прошлые века по отношению к евреям различных государств Ев­ропы; исполненные признательности за помощь, которую многие первосвященники (папы) и другие духовные сановники оказыва­ли евреям различных стран в те времена, когда варварство, пред­рассудки и невежество соединились для преследования и изверже­ния их из недр общества, — постановляют: начертать выражения этих чувств в сегодняшнем протоколе собрания, дабы это служи­ло навсегда свидетельством признательности собравшихся здесь евреев за благодеяния, полученные предшествующими поколени­ями от церковных сановников различных стран Европы. Копия этого протокола посылается министру исповеданий». Собрание при­няло странное предложение Авигдора. Потомки средневековых из­гнанников Франции, марранов и жертв папской инквизиции увеко­вечили в актах «благодеяния» римских пап, между которыми были и такие Гаманы в тиаре, как Иннокентий III, Павел IV и современный Пий VI, автор эдикта 1775 года. Такое раболепие удивило даже на­полеоновских комиссаров, присутствовавших в заседании, и один из них (Порталис) сообщил об этом императору, как об очень «пикант­ном» факте: евреи прославляют терпимость и кротость католичес­кой церкви в то время, как многие христиане «во имя мнимой фило­софии непристойно выступают против фанатизма и нетерпимости католических священников». Сколько терпимости было в католичес­ком духовенстве, видно из одной жадобы, поступившей к министру исповеданий одновременно с резолюцией еврейского собрания: один еврей, муниципальный советник в городе Кони, жаловался, что мес­тный католический священник запретил ему войти в церковь в день, когда там пели «Те Deum» за императора... Наполеону, конечно, прокатолическая манифестация еврейских депутатов доставила большое удовольствие: он убедился, что на такое угодливое собрание смело можно положиться и что вожди его сумеют провести планы правительства в предстоящем парижском Синедрионе.

§ 22. «Великий Синедрион» в Париже (1807)

9 февраля 1807 года в Париже открылись заседания Синедриона. В состав его входили 46 раввинов и 25 мирян, при 10 кандидатах и двух писцах; часть вновь избранных раввинов прибыла из Италии и Германии. Президиум, назначенный по распоряжению министра внутренних дел, состоял из трех раввинов, которым присвоены были титулы членов президиума древнего Синедриона: председателем (nassi) был эльзасский раввин Давид Зинцгейм, его первым товарищем (av-bet-din) итальянский раввин Иошуа Сегре, а вторым товарищем (chacham) Авраам Колонья из Мантуи. Первому заседанию предшествовало торжественное богослужение в синагоге. Раввин Зинцгейм, держа свиток Торы в руках, произнес на еврейском языке молитву за «нашего бессмертного императора», за славу его оружия и скорое восстановление мира. Восторженную речь произнес по-итальянски Колонья. Это был панегирик «чудесному человеку», который совершил чудо, явленное Богом в видении пророку Иехезкелю: воскресение Израиля из груды сухих костей. Наполеон, «творческий гений, который из всех смертных наилучше создан по образу Божию», ныне извлекает отверженный народ из глубины его унижения и приобщает к гражданской жизни, и народ должен показать себя достойным этой великой милости, доказать свой патриотизм, посылать свою молодежь на военную службу, «под славные знамена Наполеона Великого». Из синагоги собравшиеся отправились в зал заседаний, в помещении Городского дома, и здесь повторились те же патриотические манифестации. Ни одним еловом не было упомянуто об эмансипации евреев актом революции в 1791 году, ибо Наполеон тогда резко отвернулся от недавнего революционного прошлого; все ораторы должны были славить императора как первого освободителя и преобразователя еврейского народа. В заседаниях Синедриона много внимания обращалось на декоративную сторону. Все члены Синедриона были одеты, по распоряжению властей, в черные мантии и черные шляпы, а чле­ны президиума — в бархатные или шелковые рясы с широкими поясами и в отороченные мехом шляпы. Члены сидели полукругом, по обеим сторонам президиума, занимая места по порядку старшинства. Заседания были публичны и составляли любопытное зрелище не только для еврейской, но и для христианской публики; это стесняло свободу прений и заставляло молчать многих делегатов, которым неловко было отстаивать публично свои искренние, но немодные убеждения.

И действительно, заседания Синедриона представляли собою только церемониальное дополнение к работе, уже сделанной собранием нотаблей. Живая связь между обоими собраниями была налицо: председатель бывшего собрания Авраам Фуртадо состоял докладчиком по важнейшим вопросам в Синедрионе. В семи заседаниях Синедрион успел рассмотреть ответы прежних депутатов на все 12 вопросов и выслушать по каждому вопросу красноречивый доклад Фуртадо; почти без прений, единогласно принимались ответы прежнего собрания, но излагались они в форме «поучительных решений» (decisions doctrinales), с дополнениями и объяснениями. В новой «декларации», предпосланной тексту ответов, высказывалось принципиальное отношение Синедриона к вопросу о совместимости законов иудаизма с государственными. В этой декларации, где чувствовалась рука вольнодумца Фуртадо, говорилось, что законы иудаизма делятся на два разряда: религиозные и политические; первые неизменны и независимы от условий времени и места; политические же законы, приспособленные к эпохе самостоятельного государства или собственной территории в Палестине, неприменимы с тех пор, как еврейский народ перестал быть национальным организмом («depuis qu’il ne forme plus un corps de nation»). Но и религиозные предписания, при столкновении с гражданскими законами современного государства, должны уступить им или приспособляться к ним — последняя мысль не высказывалась прямо во вступительной декларации, но проводилась в ряде решений Синедриона. Так, в решениях по вопросам семейного права Синедрион категорически установил недействительность тех раввинских актов брака и развода, которым не предшествуют соответствующие гражданские акты. Решение по вопросу о смешанных браках изложено в очень уступчивой форме: такие браки граждански действительны и, хотя не могут быть освящены религией, не влекут за собою анафемы.

Об исчезновении национального типа семьи в смешанном браке нельзя было сокрушаться после того, как еврейство было объявлено мертвой нацией... Далее Синедрион решил, что евреи-солдаты во время службы свободны от всех религиозных обязанностей, с воен­ной службой несовместимых. Только в резолюциях по вопросам о промыслах и особенно о ростовщичестве Синедрион заговорил дос­тойным языком, решительно осуждая позорные операции ростовщи­ков и горячо призывая соплеменников к полезным промыслам, ныне всем доступным благодаря равноправию[27].

Ровно месяц продолжались занятия Синедриона. Заключитель­ное заседание состоялось 9 марта 1807 г. Председатель прочел пись­мо императорских комиссаров о том, что правительство считает дело Синедриона благополучно законченным. Синедрион закрылся, но многие его члены вернулись в собрание нотаблей, которое играло роль пленума парламента и возобновило свои заседания 25 марта. Здесь Фуртадо подвел итог деятельности обоих парламентов, при­чем повторил декларацию о принадлежности евреев к французской нации в категорической форме: «Мы заявили, что, не будучи особой национальностью (corps de nation) и пользуясь преимуществом вой­ти в состав великой (французской) нации, мы не можем в моральном отношении делать какое-нибудь различие между нашими согражда­нами и нашими единоверцами». Минорная нота прозвучала в голосе председателя только в момент, когда ему пришлось объяснить смутивший всех факт, что члены Синедриона не удостоились аудиенции у Наполеона: внезапный отъезд императора на войну помешал ему принять еврейских представителей, а последним — лично поблаго­дарить «нашего славного благодетеля». В следующих заседаниях со­брание, после долгих прений, приняло резолюцию о желательности репрессивных мер против тех евреев-ростовщиков и торговцев ста­рьем, которые своим поведением вызывают жалобы и бросают тень на своих «единоверцев»: но в то же время было решено ходатай­ствовать об отмене разорительного для еврейских кредиторов дек­рета 30 мая 1806 г., приостановившего взыскание долгов. 6 апреля 1807 г. собрание нотаблей было закрыто, после прочтения простого уведомления комиссаров, что все порученные собранию работы за­кончены.

Вызванные к жизни капризом Наполеона, оба еврейских «пар­ламента» постепенно теряли для него интерес. Сначала аппетиты Наполеона росли по мере уступчивости еврейских деятелей. От Си­недриона он ждал[28], сверх сделанных уступок, еще следующих мероп­риятий: запрещения евреям ссудных операций и ограничения других видов торговли на известный срок, затем поощрения смешанных браков, даже с установлением нормы: один смешанный брак на два еврейских («дабы еврейская кровь утратила свою особенность»); на­конец, он желал, чтобы Синедрион гарантировал правильное отбы­вание евреями воинской повинности. Вообще, Наполеон желал, что­бы еврейские «представители» дали ему повод к установлению oneки над евреями. Его верный слуга, министр Шампаньи, вполне раз­делял желание своего господина. «Необходимо, — писал он импера­тору, — чтобы эти собрания своими решениями дали нам оружие против себя самих и против того племени, дело которого они защи­щают». Таким образом говорили между собою два авгура политики в те дни, когда еврейские депутаты расточали похвалы «славному благодетелю, Наполеону Великому», которого «Бог избрал орудием своей милости» для спасения униженных «потомков древнего Яко­ва»! Скоро тайные замыслы Наполеона стали явными, и евреи по­чувствовали на себе его «благодетельную» руку.

§ 23. «Позорный декрет» (1808)

Занятый переделыванием карты Европы, Наполеон не мог много думать о евреях. Год «еврейских парламентов» (1806—1807) был годом величайших политических кризисов: создан Рейнский союз, разбита и унижена Пруссия, из прусской и австрийской Польши выкроено Варшавское герцогство. Не до евреев было те­перь низвергателю королей, властелину усмиренной Европы. Ев­реи усмирялись без помощи армии и пушек: императорскими дек­ретами и распоряжениями администрации. Чиновники продолжа­ли дело своего шефа в его духе. Когда весною 1807 г. истекал годо­вой срок действия декрета о приостановке платежей по еврейским ссудам, имперский канцлер Камбасерес простым циркуляром про­длил действие этого произвольного и разорительного декрета на нео­пределенное время, впредь до особых распоряжений императора, быв­шего тогда в походе. Ходатайство собрания нотаблей в этом пункте не было уважено, и не в одном этом. Все надежды «еврейского пар­ламента» рухнули, когда Наполеон вновь удосужился подумать о еврейском вопросе.

Во время своих походов в Германию и Польшу, совпавших с годом заседаний еврейских парламентов, Наполеон имел возмож­ность присматриваться к жизни патриархальных еврейских масс и вынес впечатление, что с такими массами трудно будет справиться путем мирных реформ, а необходимы принудительные меры[29]. В нем опять заговорил завоеватель, привыкший разрубать мечом узел слож­ных вопросов. После роспуска еврейских собраний, в течение лета и осени 1807 г., в Государственном совете оживленно обсуждались ре­шения Синедриона в связи с проектами трех комиссаров и министров. В проектах предлагались различные меры к устранению тех эконо­мических конфликтов в рейнских департаментах, которые годом раньше побудили Наполеона прибегнуть к репрессиям и опросу ев­рейских депутатов; намечались также способы гражданского уст­ройства евреев и аккуратного исполнения ими воинской повинности, священнейшего долга по понятиям императора-солдата. Не от­рекшееся еще от либеральных воззрений большинство Государствен­ного совета отвергало в этих проектах все, что клонилось к наруше­нию конституционного равноправия граждан. Но император не лю­бил церемониться с конституцией там, где она препятствовала его праву. И вот 17 марта 1808 г. он издает декрет, который «своею суро­востью переступил все границы справедливости» (выражение комис­сара Пакье), или, проще выражаясь, грубо нарушил принцип равен­ства граждан, установленный великой революцией.

Два декрета были подписаны Наполеоном в день 17 марта. В одном утвержден выработанный собранием нотаблей «регламент» относительно консисториального устройства еврейских об­щин. Согласно этому регламенту, в каждом департаменте или труп­пе департаментов, имеющих не менее 2000 еврейских жителей, уч­реждается местная консистория, а в Париже — центральная кон­систория. Членами консистории состоят два или три раввина и столько же мирян, избранных небольшою группою (25 человек) именитых людей, нотаблей. И выборщики, и избранники должны быть утверждаемы местною или центральною властью. Задачи консистории, кроме забот о синагогах и раввинате, заключаются в том, чтобы разъяснять законы иудейства в духе «нового Талму­да» — решений парижского Синедриона, поощрять евреев к «по­лезным занятиям», в особенности к военной службе, и сообщать властям ежегодно о числе молодых евреев данного округа, подле­жащих призыву в армию. Так была создана организация еврейс­ких чиновников, призванных служить главным образом полити­ческим и даже полицейским видам правительства. Императорский декрет, утвердивший эту общинную конституцию, считался «ми­лостивым». Это был единственный организационный акт, создан­ный совокупными усилиями еврейских депутатов и наполеоновс­кого правительства. Другая «реформа» состояла в том, что в офи­циальных актах стали чаще употреблять изобретенное парижским Синедрионом слово «Israelites» вместо слова «Juifs», с которым в обиходной речи связывалось нечто обидное, родственное немец­кому «Juden» или русскому «жиды»[30]. В официальных актах Пер­вой империи эти два термина употребляются еще параллельно, но в позднейшее время «израильтяне» окончательно вытесняют «иудеев».

Очень далеким от реформы оказался другой декрет Наполеона от той же роковой даты 17 марта, регулирующий экономическую жизнь евреев. В трех разделах этого акта, изданного без согласия Государственного совета, император расправился с евреями по-военному. Первый раздел регулирует кредитные операции. Взамен декрета 1806 г. о временной приостановке платежей евреями, установлены следующие правила: недействительны все долговые обязательства, выданные евреям лицами военного звания, женщинами и несовершеннолетними без разрешения начальства, мужей или родителей; вексель, предъявленный евреем к лицу неторгового класса, удовлетворяется судом лишь по представлении истцом доказательства, что капитальная сумма выдана должнику сполна, беспроцентных вычетов; ссуды, по которым взимается больше 10 процентов, считаются лихвенными и неподлежащими взысканию судом. Таким образом, одним росчерком пера были нарушены имущественные права многих тысяч граждан, виновных разве только в том, что они еще не успели вырваться из круга экономических отношений, сложившихся под гнетом веков. Но император не удовольствовался экспроприацией торгующих деньгами: он отменил свободу торговли и промыслов вообще. Второй раздел декрета содержит ряд статей, запрещающих евреям заниматься какою бы то ни было торговлею без особого «патента» от префекта своего департамента; такой патент выдается только по предъявлении свидетельства от муниципального совета и еврейской консистории о нравственной и торговой благонадежности данного лица и ежегодно должен быть возобновляем; все торговые сделки непатентованных евреев недействительны. Идя далее по этому пути, Наполеон отменил и элементарное право гражданина: свободу передвижения. Третий раздел декрета запрещает евреям вновь селиться в департаментах Верхнего и Нижнего Рейна, чтобы не увеличивать населения прежней «черты оседлости» в Эльзасе; в других же департаментах империи новое поселение разрешается лишь евреям, которые приобретут там землю для личной обработки, но отнюдь не для коммерческих целей. В деле отбывания воинской повинности вводится специальное ограничение: еврей обязан служить в армии лично, без права замещать себя охотником, которое предоставлялось рекрутам-христианам. Декрет 17 марта оканчивается двумя «общими распоряжениями»: а) декрет издается только на десятилетний срок, ибо правительство надеется, что по прошествии этого срока евреи, благодаря принятым мерам, «не будут отличаться от прочих граждан»; в противном же случае действие репрессий будет продолжено; б) все установленные декретом правоограничения не распространяются на евреев Бордо и департаментов Жиронды и Ланд, которые «не подавали повода к жалобам и не занимались недозволенными промыслами».

Таким образом, совершился наполеоновский coup d’etat в еврейском вопросе. Вместо того чтобы путем реформ постепенно изменить сложившийся веками ненормальный экономический строй, император приказал сразу изменить его путем разорения тысяч семейств. Вместо того чтобы лечить болезнь, приказано было избить больного. На скверные кредитные операции одной части еврейского населения император ответил скверной военно-хирургической oneрацией, коснувшейся почти всех частей этого населения. Была совершена одна из тех экспроприаций, к которым так привык смелый полководец в своих походах, но ведь декрет 17 марта был издан не в военном лагере, а во дворце Тюильри в Париже, где еще не был отменен гражданский кодекс, образцовый Code civil того же Наполеона... Был нарушен не только гражданский кодекс: основные статьи конституции были грубо попраны этой суспензией гражданского равноправия, установленного актом эмансипации 1791 года. На десять лет у большей части французских евреев были отняты свобода промыслов, свобода передвижения, а у многих также личные имущественные права. Последствия официальной экспроприации были ужасны. В Эльзасе христиане-должники отказывались платить евреям даже капитал по бесспорным искам. Мэры многих городов оглашали декрет Наполеона с нарочитой торжественностью, при барабанном бое, и христианское население делало отсюда надлежащий вывод: еврей стоит вне гражданского закона. Торговые занятия евреев были опутаны системою «патентов», а лишение свободы передвижения причиняло неисчислимые бедствия подвижному еврейскому населению.

Тягостнее материального разорения был моральный удар, нанесенный декретом народу, освобожденному революцией, потратившему немало сил в борьбе за свободу и немало жизней в военных жертвоприношениях Наполеона. Декрет 17 марта остался в истории под именем «decret infame» (позорный декрет). Его гнусный характер особенно поразил тех нотаблей, которые еще недавно верили в рас­положение Наполеона к евреям и славили его, как творца еврейс­кого возрождения. Когда незадолго до 17 марта бывший президент собрания нотаблей Фуртадо и некоторые видные члены узнали о го­товящемся декрете, они поспешили в резиденцию императора, Фонтенбло, с целью выразить свой протест против беззакония; но им было отказано в аудиенции[31]. Наполеон теперь уже не нуждался в услугах еврейских нотаблей: ласкою или угрозами он взял от них все, что ему нужно было, а потом произвел внезапную атаку. Наполеон не «обманул евреев», как думают некоторые историки, но евреи об­манулись в нем, приняв его театральные декорации за действитель­ность. Император остался верен себе: двумя годами раньше он гово­рил в Государственном совете, что к евреям нужно применять не граж­данский, а «политический» кодекс, и он теперь применил к ним свой международный кодекс — войны и экспроприации.

Незакономерность и насильственный характер «позорного дек­рета» делали крайне трудным его применение. Посыпались жалобы от евреев разных департаментов, в особенности итальянских и неко­торых южнофранцузских, которых Наполеон в своем широком раз­махе уравнял в бесправии с «провинившимися» в рейнских провин­циях. Правительству пришлось сделать ряд исключений (exceptions) из действия закона 1808 года. Прежде всего было сделано исключе­ние в пользу еврейских жителей города Парижа (26 апр. 1808 г.), о которых министр внутренних дел дал хороший отзыв (среди 2543 ев­реев оказалось только четыре ростовщика, на военной же службе со­стояло в тот момент 150 парижских евреев); затем были освобожде­ны от репрессий евреи города Ливорно и двадцати департаментов Южной Франции и Италии. В 1810 г. император уполномочил мини­стра внутренних дел представлять к той же льготе все города, еврей­ское население которых окажется достойным этой милости. В июле 1812 г., когда ангел смерти уже реял над великой наполеоновской армией в России, император отменил и запрет евреям-рекрутам по­сылать за себя охотников из своих соплеменников. Он видел еврейс­ких солдат, умиравших на поде сражения в рядах обреченной армии, и здесь, может быть, понял завоеватель всю гнусность своего нападения на народ, вверивший ему свою судьбу.

Униженное, граждански ограбленное еврейство не могло гром­ко протестовать против нарушителя основной догмы равноправия; но косвенное порицание насильственного акта слышалось во всепод­даннейших докладах министров о том, что евреи, по донесениям пре­фектов и консисторий, быстро «исправляются». «Возрождение евре­ев уже заметно, — докладывал министр внутренних дел императору в 1811 г. — Везде они стремятся быть достойными отеческой добро­ты вашего величества, надеясь добиться изъятия из действия декре­та». Многие префекты доносят, что евреи все более предаются по­лезным занятиям и добросовестно исполняют рекрутскую повин­ность. В итальянских департаментах радостно отмечается начало «полного растворения евреев в массе французов». Восхваляется и патриотическая деятельность консисторий, внушающих евреям в си­нагогах долг повиновения распоряжениям правительства.

В июле 1810 г. центральная консистория в Париже представила министру внутренних дел обширный доклад о положении евреев во Франции, составленный на основании донесений провинциальных консисторий. Еврейские чиновники говорят здесь тем же рабским языком, который был еще извинителен в устах членов недавних ев­рейских парламентов, но являлся неуместным после «позорного дек­рета». Величая Наполеона «героем-законодателем» и «благодетелем», члены консисторий докладывают начальству о «возрождении изра­ильтян»: увеличивается число землевладельцев, фабрикантов, лиц свободных профессий, военнослужащих, ремесленников, учащихся в общих школах. По сведениям консисторий, на все еврейское населе­ние Французской империи (до 80 тысяч душ, не считая населения ав­тономных королевств) приходилось в 1810 г. следующее число глав семейств, занятых полезным трудом: 1232 земледельца, 797 военно­служащих, 2360 детей, посещающих общеобразовательные школы или «готовящихся к полезным занятиям»; фабрик, содержимых евре­ями, было 250. Это возрождение еврейства шло бы еще быстрее, роб­ко замечает центральная консистория, если бы были сняты путы, на­ложенные суровым декретом 1808 года.

Путы, однако, не были сняты. В 44 из 68 департаментов Французской империи еще действовало исключительное положение, созданное «позорным декретом». И должен был пасть Наполеон, должна была совершиться реставрация для того, чтобы это положение прекратилось. По иронии судьбы, людям «старого порядка» пришлось восстановить во Франции одно из завоеваний великой революции, попранное «сыном революции» — Наполеоном.

ГЛАВА II. ЭМАНСИПАЦИЯ В СТРАНАХ ФРАНЦУЗСКОГО ВЛАДЫЧЕСТВА

§ 24. Батавская республика и Голландское королевство

Эмансипационное движение шло по Европе вслед за движени­ем французской армий, республиканской и затем наполеоновской. Там, где под французским влиянием утверждался республиканский или конституционный строй, равноправие еврейского населения ус­танавливалось, сразу или после парламентской борьбы, на все время существования нового государственного строя. Так совершилась эмансипация евреев во всех эфемерных республиках той эпохи: Батавской (Голландия), Цисальпинской и Римской (Италии) и Гельве­тической (Швейцария), из которых первые две превратились в «ко­ролевства» во время Наполеоновской империи. Эмансипация оказа­лась эфемерною в Италии и Швейцарии, где она была навязана из­вне, но пустила корни в Голландии, где французское вторжение дало толчок к самостоятельному разрешению еврейского вопроса.

Раньше всего веяния французской революции проникли в Гол­ландию, страну полу свободы и относительной веротерпимости. Со­рок тысяч голландских евреев[32], из которых большая половина была сосредоточена в Амстердаме, не были равноправными гражданами, но они не испытывали тех унижений, которые выпали на долю их братьев в соседних странах до эмансипации. Широкая общинная ав­тономия поддерживала в них национально-культурную связь, кото­рая лишь отчасти ослаблялась разделением общин на ашкеназов и сефардов. Твердая общественная дисциплина накладывала на массу голландского еврейства печать консерватизма, который являлся за­держивающей силой в новом просветительном и эмансипационном движении. Только немногие представители амстердамского еврейского общества, находившиеся под влиянием идей XVIII века и мендельсоновской школы, оказались на первых порах восприимчивыми к лозунгам французской революции и вытекавшим из них требованиям внутренней реформы. Эти единичные пионеры освободительного движения примкнули к либеральному клубу «Felix libertate», образовавшемуся в Амстердаме еще до занятия страны французами (1794). В этом клубе, стремившемся к осуществлению идей французской Декларации прав, участвовали наряду с христианами и еврейские нотабли Амстердама: юридически образованный коммерсант Моисей Ассер, врач де Лемон и другие. В 1795 г. мечта голландских республиканцев, или «патриотов», осуществилась: в союзе с французской оккупационной армией они изгнали из страны штатгальтера Вильгельма V Оранского и преобразовали Нидерландские штаты в Батавскую республику. Была издана Декларация прав голландских граждан, установившая полное гражданское равенство лиц всех вероисповеданий. В день 4 марта 1795 года евреи Амстердама соединились с христианами в республиканской манифестации: еврейские члены клуба «Felix libertate» и питомцы сиротских приютов участвовали в церемонии посадки «дерева свободы» перед зданием ратуши.

Единодушия, однако, не было в амстердамской еврейской общине. В то время как свободомыслящее меньшинство восторгалось совершившимся переворотом и ждало от него счастья для евреев, правоверное большинство видело — или скорее предчувствовало — в этом начало разрушения еврейства, как национальной организации. Консерваторы понимали, что прежняя общинная автономия, регулировавшая не только религиозную, но и общественную жизнь евреев, неминуемо будет уничтожена, как только евреи вступят в состав гражданского общества и распределятся по различным классам: исчезнут еврейский суд, еврейская школа, обиходные языки ашкеназов и сефардов (немецкий и испано-португальский диалекты), а под влиянием модного французского безверия ослабеет и религиозная дисциплина. К этим общим опасениям присоединялись и личные: раввины и старшины, или «парнасы», ашкеназской и сефардской общин Амстердама не могли мириться с перспективами умаления их власти, с предстоящею отменою тех старых регламентов, которые давали им законную возможность играть роль правительства для еврейского населения. Вот почему, когда либе­ральные члены амстердамской общины обратились к парнасам с просьбою прочесть в синагоге республиканскую Декларацию прав, они получили решительный отказ. Парнасы собрали множество подписей под заявлением, что чтение республиканской деклара­ции в синагогах противно требованиям иудейской религии. Тогда либералы написали воззвание с протестом против действий зап­равил и расклеили его в синагогах; но парнасы велели сорвать эти плакаты.

Так возник раскол среди голландских евреев в момент, когда единство было всего нужнее, ибо начались выборы в Националь­ное собрание Батавской республики. Евреи беспрепятственно до­пускались к выборам, но вследствие внутренних раздоров прини­мали слабое участие в избирательной кампании, и поэтому не уда­лось провести ни одного еврея-депутата в первый парламент рес­публики. Когда Национальное собрание открылось, туда посту­пило прошение, подписанное еврейскими членами клуба «Felix libertate» (от ашкеназов — Моисей Ассер и его сын, адвокат Карл, Герц Бромет и Исаак Ионге; от сефардов — врач де Лемон и Яков Саспортас). Вожди еврейской либеральной партии просили чле­нов Национального собрания заботиться об уравнении евреев в правах с прочими гражданами. Сделавшись фактически гражда­нами, говорилось в прошении, евреи ждут юридического призна­ния их равноправия; приняв участие в выборах, еврейское населе­ние вправе считать христианских депутатов и своими представи­телями и требовать от них защиты своих интересов (март 1796 г.). Национальное собрание избрало особую комиссию для рассмот­рения еврейского вопроса.

Перед комиссией стояла трудная задача: разрешить вопрос, с которым было связано так много предрассудков в христианском обществе и который разделил на два лагеря само еврейское обще­ство. Народные представители Голландии должны были считаться с тем исключительным в истории эмансипации фактом, что равнопра­вия добивалось только меньшинство еврейского общества, между тем как большинство тяготело к старому порядку. Чтобы ослабить дей­ствие этого факта, горсть евреев-прогрессистов развила усиленную агитацию. В парламентскую комиссию поступил от них ряд запи­сок в защиту равноправия, между прочим и сочинение Давида Фридрихсфельда, германского уроженца, представителя мендельсо­новской школы.

В августе 1796 г. комиссия представила Национальному собра­нию доклад, составленный в либеральном духе. Начались общие пре­ния в палате, длившиеся восемь дней (22—30 августа) и отличавшие­ся чрезвычайною страстностью. Докладчиком от комиссии высту­пил депутат Ган (Hahn), произнесший убедительную речь в защиту эмансипации. Голландские евреи, говорил он, были приверженцами старого порядка и оранской династии, которая им покровительство­вала, но республика может привязать их к себе гораздо сильнее, если сделает их свободными и равноправными; к таким результатам уже привела эмансипация евреев в Северной Америке и Франции. Ора­тор затронул и самое больное место эмансипационной борьбы: воп­рос о еврейской национальности. «Можем ли мы считать нацией или особым народом людей, которые почти две тысячи лет не имеют сво­его государства? Термин «нация» применим только к государствен­ному союзу людей, но не к религиозному: не называем же мы этим именем группы последователей Лютера или Кальвина в различных государствах. Правда, евреи верят в будущее восстановление их древ­него палестинского государства, но ведь мы-то, христиане, убежде­ны, что эта мессианская вера несбыточна». Гану возражал депу­тат Гамелсфельд: «Евреи — чужие, а не граждане. Гонимые в дру­гих странах, они некогда пришли в Голландию и нашли там при­ют и терпимость; этим они должны довольствоваться, но не требо­вать гражданских прав. Ведь они сами называют себя нацией, да и мы их так называем и не считаем их составною частью голландской нации». Возражая Гану на довод относительно мессианской догмы, оратор говорил: «Я тоже христианин, и тем не менее верю, что обе­тование Бога исполнится и евреи когда-нибудь возвратятся в свою землю». Далее оратор указывал, что из десятков тысяч евреев Гол­ландии только малая часть добивается равноправия, а прочие, мо­жет быть, не желают его; он напомнил, что в 1787 г., во время восстания «патриотов» против штатгальтера Вильгельма Оранского, евреи держали сторону последнего. Он закончил свою речь выво­дом, что можно предоставить евреям равноправие лишь после того, как они откажутся от своих обычаев, автономных общин и учреждений (кроме чисто религиозных) и будут представлять собою только ряд отдельных «индивидов» среди батавских граждан.

За этими двумя речами, в которых ярко отразилась двоякая постановка еврейского вопроса в его политической и национальной форме, последовал длинный ряд речей, повторявших доводы то одного, то другого из первых двух ораторов. С большей выпуклостью, чем во французском Национальном собрании, выступало здесь основное разногласие между сторонниками и противниками эмансипации: обе стороны признавали несовместимость гражданственности с национальностью евреев, но одна сторона отрицала наличность еврейской национальности, а другая — возможность еврейской гражданственности. Депутат Фло (Floh) предложил опрашивать самих евреев: считают ли они себя по национальности батавцами или евреями? Оратор выразил уверенность, что все, кроме кучки «атеистов или натуралистов», признают свою принадлежность только к еврейскому народу; тем не менее он предложил уравнять евреев в гражданских правах условно, а именно: чтобы каждый еврей в течение года выдал обязательство, что он не будет состоять членом иной национальности, кроме батавской. Другой влиятельный депутат, известный государственный деятель Шимельпеник, отстаивал равноправие для евреев, как «отдельных индивидов», но не как народного союза. Эта абстрактная идея (повторение мысли Клермон-Тоннера; выше, § 14) объединила сторонников и противников эмансипации и заставила их под конец забыть о конкретных разногласиях. После восьмидневных прений, в которых приняли участие около тридцати депутатов, Национальное собрание пришло к благоприятному для евреев решению. Этот результат был ускорен давлением французского посланника Ноэля, настаивавшего на провозглашении эмансипации евреев по французскому образцу. 2 сентября 1796 г. было оглашено в форме декрета следующее решение: «Ни один еврей не может быть лишаем прав и преимуществ, которые связаны с батавским гражданством и которым он пожелает пользоваться, при условии, что он удовлетворяет всем требованиям и выполняет все обязанности, установленные общею конституцией для каждого гражданина».

Этим декретом упразднялось прежнее самоуправление еврейс­ких общин с его учреждениями, кроме чисто религиозных, т. е. сбылось опасение, волновавшее консервативно-национальные круги амстердамского еврейства. Они почувствовали удар внутренней свободе нации в том акте, который для прогрессистов являлся торжеством справедливости и гражданской свободы. После этого прогрессисты не могли уже остаться в составе старой общины; небольшая группа их выделилась и образовала в Амстердаме особую общину, под именем «Adat jeschurun», с особым раввином и своей синагогою. Новая конгрегация ввела ряд реформ: она положила в основу религиозного воспитания изучение Библии вместо Талмуда, разрешила в синагоге проповедь на голландском языке, отменила обычай раннего погребения покойников, исключила из молитвенника устарелую формулу проклятия против вероотступников. На этот открытый раскол старая ортодоксальная община ответила «херемом» и репрессиями. Парнасы затеяли против «раскольников» судебный процесс, требуя от каждого уплаты тысячи гульденов за ущерб, причиненный общине выходом из нее и прекращением платежа специальных податей. Амстердамский магистрат и городские судьи поддерживали претензию ортодоксов, основанную на старинных привилегиях, и прогрессистам грозили большие взыскания. Тогда в дело вмешалось правительство, вдохновляемое французским послом Ноэлем. Оно объявило, что старые уставы амстердамской общины, регулировавшие не только религиозные, но и гражданские дела евреев, утратили свою силу с изданием декрета о равноправии, а потому прежняя администрация в лице парнасов лишилась своих полномочий: парнасы подлежат устранению от должностей и на их место должна быть избрана временная коллегия из пяти лиц для управления делами обшины на основании нового положения (16 марта 1798 г.). Тотчас же реформа осуществилась. Новые старшины были избраны из среды прогрессивного меньшинства, мирившегося с урезанным общинным самоуправлением. Таким образом, добытая гражданская равноправность нанесла удар не только косности и фанатизму охранителей старины, но и самой автономной организации еврейства, завоеванной усилиями веков. Эмансипация исцеляла одной рукой, нанося раны другою...

Весенняя атмосфера политической свободы производила между тем свое действие. Евреи все более приобщались к политической жизни страны. В выборах во второе Национальное собрание Батавской республики они участвовали в большом числе, нежели прежде, и провели двух депутатов из своей среды — амстердамских либералов де Лемона и Бромета (1797). То были первые в Европе парламентские депутаты из евреев. Выборы в третье Национальное собрание (1798) выдвинули нового еврея-депутата, Исаака да Коста Атиаса, состоявшего раньше членом городского совета Амстердама. Образованные люди допускались к муниципальным и государственным должностям; вышеупомянутый Моисей Ассер был назначен чиновником министерства юстиции.

Это, однако, не означало, что сразу изменилось социальное положение еврейских масс. В Батавской республике, как и в некоторых других странах, данное на бумаге гражданское равноправие туго прививалось на практике, с трудом преодолевая вековые навыки. В то время как еврейские депутаты заседали в парламенте, еврейские дети не допускались в голландские общественные школы, имевшие яркую христианскую окраску. Оставался в силе еще целый ряд ограничений, дававших себя чувствовать особенно в последние годы эфемерной республики, когда освободительные порывы остыли. Довершить дело эмансипации суждено было уже правительству Голландского королевства, которое волею Наполеона сменило в 1806 г. Батавскую республику. Новый правитель страны, брат французского императора, Людовик Бонапарт заботился о соблюдении либеральных статей конституции и по отношению к евреям, к которым он вообще относился весьма доброжелательно. Людовик, между прочим, отменил старую оскорбительную для евреев присягу «тоге judaico» в суде; во внимание к религиозным убеждениям евреев он приказал перенести ярмарочные дни с субботы на понедельник.

Первый год его царствования совпал с торжественным моментом деятельности «еврейских парламентов» в Париже — собрания нотаблей и Синедриона. Радостное возбуждение охватило передовых людей голландского еврейства. Они напряженно следили за деятельностью собрания нотаблей, решения которого близко подходили к их давнишним идеалам. Когда же осенью 1806 года в Амстердаме получился циркуляр парижского собрания о созыве «Великого Синедриона» с приглашением прислать туда уполномоченных, радости прогрессистов не было границ. Дирекция реформированной общины «Adat jeschurun» постановила (в заседании 15 октября 1806 года) отправить депутацию в Париж для содействия «великой цели» Синедриона, созываемого «Наполеоном Великим, спасителем Израиля». Почетные лица, представившиеся королю Людовику, просили его разрешения на посылку такой депутации; при этом они изъявили свой восторг перед «блестящими добродетелями, свойственными только семье Наполеона», и выразили надежду, что при новом правителе опять вернутся те светлые дни свободы, которые в последние годы Батавской республики сменились частичным восстановлением старого порядка. Король разрешил послать в Париж депутацию, которая составилась из трех лиц: бывшего члена парламента де Лемона, молодого адвоката Карла Ассера и талмудиста-математика Иегуды Литвака, выходца из Польши, ставшего в ряды вождей реформированной амстердамской общины. Депутация прибыла в Париж уже после открытия Синедриона и впервые присутствовала во втором его заседании (12 февраля 1807 г.). Все три члена депутации обратились к собранию с приветственными речами на французском, немецком (вероятно, jüdisch-deutsch) и древнееврейском языках. Речи были наполнены выражениями радости по случаю созыва Синедриона, который создает новую эру в истории еврейского народа — эру счастья, свободы и просвещения. Депутаты передали председателю собрания письменное заявление от общины Adat jeschurun, уполномочивавшее их присоединиться к решениям Синедриона по вопросам, предложенным ему Наполеоном. Поручение было добросовестно исполнено: амстердамские депутаты нашли все решения Синедриона мудрыми, направленными ко благу еврейства, и высказали это в своих прощальных речах, произнесенных в последнем заседании (9 марта). Карл Ассер напомнил в своей речи, что просвещенные принципы Синедриона совпадают с теми, которые вдохновляли учредителей общины Adat jeschurun еще в 1796 г.; оратору рисуется «храм терпимости», в котором народы объединятся в служении «Отцу всех людей», хотя и разными способами. Де Лемон говорил, что просвещенные евреи найдут в решениях Синедриона успокоение для своей совести и санкцию необходимым религиозным реформам.

Литвак предсказал Синедриону вечную славу в памяти потомства... Потомство, однако, не вполне оправдало эти предсказания.

Горькое разочарование в «благодеяниях» Наполеона, последо­вавшее за роспуском Синедриона, не ощущалось в Голландии так болезненно, как во Франции. «Позорный декрет» 1808 года не вы­звал подражания в законодательстве этого королевства. Туго приви­валась здесь и реформа общин по французской консисториальной системе: этому мешали разъединенность общин, разрыв между кон­серваторами и прогрессистами и более старый антагонизм между ашкеназами и сефардами[33]. Правительство пыталось объединить раз­розненные элементы путем создания «сильной власти», в лице цент­ральной консистории, учрежденной в Амстердаме для заведования делами еврейских общин всего королевства (сентябрь 1808 г.). Но власть амстердамской консистории оказалась бессильною как про­тив старой ашкеназо-сефардской розни, так и против общего разва­ла, вызванного быстрым политическим и культурным переломом в жизни евреев. Намеченное открытие провинциальных консисторий тормозилось. Амстердамская консистория, состоявшая преимуще­ственно из близких к правительству реформистов, играла только роль особого правительственного департамента по еврейским делам. В 1809 г. она приняла участие в деле привлечения евреев к отбыванию воинской повинности. Так как различные батальоны голландской гражданской милиции не принимали евреев в свою среду, было ре­шено образовать особый полк из евреев-милиционеров. Одобренный королем Людовиком, этот проект скоро осуществился, и в том же году образовался оригинальный «еврейский корпус»: два баталь­она пехоты, по 883 человека в каждом, с евреями-офицерами во главе. Недолго просуществовала эта самобытная армия. В 1810 г., после отречения Людовика Бонапарта от престола, Голландия вошла в состав Французской империи, и еврейские солдаты были распределены между различными французскими полками. Спустя два года Голландия была занята немецко-русскими союзными войска­ми, изгнавшими французов, а в 1815 г. была восстановлена оранская династия. Переходная эпоха «первой эмансипации» кончилась.

То была бурная эпоха, вызвавшая потрясения во всех областях жизни голландского еврейства. Кризис дал себя чувствовать больше всего в области экономической. Наполеоновская «континентальная система», направленная против торговли Великобритании, но ударившая по всей европейской торговле, в особенности разорила Голландию и ее еврейское купечество, имевшее обширные сношения с Великобританией. Богатые негоцианты закрывали свои торговые фирмы и проживали остатки капиталов; несостоятельные же классы терпели крайнюю нужду. Пауперизм достиг таких размеров, что две трети амстердамской общины ашкеназов жили на средства благотворительности. Население Амстердама в эпоху республики и империи лишь немного увеличилось: в 1808—1813 гг. община ашкеназов состояла из 30 000 человек, а сефардов — 2800. В Гааге жило 2180 евреев; меньшие общины ашкеназов находились еще в Роттердаме, Лейдене и Гронингене. В области духовной культуры шла непрерывная борьба старого с новым. В широких массах ашкеназов еще прочно держался немецко-еврейский язык. На этом языке велось преподавание в традиционных школах, хедерах и иешивах, которые далеко не были вытеснены реформированной школой. О последней, впрочем, мало заботились и реформисты: «новые люди» посылали своих детей в общие христианские школы, с тех пор как их стали туда допускать; но такие школы служили фабриками ассимиляции. Центральная консистория, цитадель новаторов, вела упорную борьбу с «жаргоном» и требовала, чтобы правления синагог писали свои деловые бумаги на голландском языке, но требования эти редко исполнялись. Не был доведен до конца начатый перевод Торы на голландский язык. Вообще, относительная густота еврейского населения в Голландии задерживала здесь рост ассимиляции, которая тогда быстро распространялась в других странах.

§ 25. Римская и Цисальпинская республики; Италийское королевство

Нигде эфемерная эмансипация, проникшая из революционной и наполеоновской Франции, не вызвала такой внезапной перемены в положении евреев, как в Италии, особенно в Церковной Области, где сразу столкнулись враждебные силы — Церковь и Революция, Гетто и Свобода. В большинстве государств раздробленной Италии евреи переходили к гражданской свободе от состояния рабства, а не от полусвободы, как это было в Голландии. Еще гетто города Рима было сковано цепями папского регламента 1775 года (§ 7), еще средневековый желтый знак пестрел на шляпах отверженцев, и гончие псы церкви травили эту массу клейменых людей — а издали слышался уже гул революции, и все ближе придвигалась французская армия свободы к стенам Рима. В январе 1793 г. в Риме произошла первая вспышка восстания, подготовленная французским агентом Бассевилем, но окончившаяся плачевно: Бассевиль был убит толпою фанатиков церкви. Толпа попыталась разгромить живших в Риме французов, но, встретив отпор, направилась по линии наименьшего сопротивления, в еврейский квартал. Здесь она ознаменовала свою победу над революцией разграблением нескольких еврейских лавок. Воспользовалась удобным поводом для грабежа и папская администрация. Она распустила слух, что у одного еврея-торговца нашли несколько тысяч «триколора», трехцветных кокард, приготовленных для революционеров. На этом основании полиция арестовала раввинов и старшин гетто, а затем освободила их под условием уплаты огромного штрафа. Чтобы затруднить сношения гетто с городом, администрация приказала строго следить за исполнением пунктов старого регламента, обязывавших евреев носить желтый кружок даже внутри гетто и запрещавших им выходить в город в ночное время. В течение ряда лет удары, наносимые во Франции абсолютизму светекой и церковной власти, вызывали в Риме озлобление, которое вымещалось на обитателях гетто. Казнь Людовика XVI в Париже дала римской черни повод ограбить еврейский квартал. На революционный «культ Разума» отвечали в Риме крещением евреев, хитростью или силою заманенных в «дом катехуменов». В Париже еврей-якобинец Перейра заставил архиепископа Гобеля снять с себя крест в заседании Конвента, а в Риме на еврейских детей насильственно надевали кресты...

Наконец наступил момент, когда вместо дальних отголосков революции Рим услышал ее близкие шаги. В 1797 г. французские войска наводнили Италию. Военный гений корсиканца Бонапарта творил чудеса: пред ним разлетелись, как пыль, армии австрийцев в Ломбардии, склонились правители Сардинии, Тосканы, Венеции, Генуи; дрогнул и папский престол. Территория Церковной Области была сокращена и разорена французскими контрибуциями, а Папа Пий VI дожидался в Риме своей участи. Столкновение римской клерикальной черни с республиканцами, покровительствуемыми Францией, привело к тому, что французский генерал Бертье занял Рим; местные республиканцы провозгласили низложение Папы и верховную власть народа (15 февр. 1798 г.). В тот же день, первый день «Римской республики», евреи сняли со своей одежды клеймо рабства, желтый кружок (sciamano, евр. siman — знак) и возликовали по случаю наступления нового времени. Спустя два дня гетто было иллюминовано и под звуки музыки пред синагогой посажено было «дерево свободы». Утром 20 февраля вышел из Рима, чтобы больше туда не вернуться, низложенный Пий VI, автор бесчеловечного эдикта 1775 года. Старый тюремщик ушел, когда тюрьма гетто раскрылась и по улицам города свободно разлилась волна узников, теперь вольных граждан республики. Новое правительство одним из первых актов своих установило равноправие евреев: «Так как в силу принципов, освященных конституционным актом Римской республики, законы для всех римских граждан должны быть общи и одинаковы, объявляется следующий закон: евреи, отвечающие всем требуемым для получения прав римского гражданства условиям, подлежат общим законам, установленным для всех граждан республики; вследствие этого, с настоящего момента отменяются все особые законы и распоряжения, касающиеся евреев».

Не сразу свыклась христианская масса с согражданством вчерашних рабов. Многие не могли спокойно видеть, как евреи носят трехцветные офицерские кокарды вместо прежнего желтого знака и гордо участвуют в республиканских манифестациях. Христианские соседи гетто иногда прикрепляли к своим кокардам крестики, чтобы их отличали от евреев. Отряды национальной гвардии сначала неохотно принимали в свою среду еврейских добровольцев, но впоследствии это недоверие исчезло, так как евреи доказали свой республиканский патриотизм и выдвинули даже нескольких офицеров в национальной гвардии (Баррафаль и др.). Еврей Иезекиель Морпурго был назначен «сенатором», членом высшего суда республики. Немало, однако, терпели евреи от режима военной ок­купации. Невыносима была тяжесть непрестанных контрибу­ций, налагавшихся на население французскими генералами. За­ставляли вносить в военную казну огромные суммы; еврейских женщин принуждали шить одежду для солдат даже в субботние дни, что вызвало ропот в гетто. Большие жертвы несли евреи за свободу и за удовольствие видеть унижение своего врага, католического духовенства. Республиканские власти конфиско­вали движимое имущество Папы и кардиналов и продавали его с публичного торга; среди покупателей были и евреи, которым доставались, между прочим, и принадлежности церковного бо­гослужения. Добрых католиков возмущало это участие «вра­гов церкви» в ликвидации ее имущества; но и многие христиа­не относились к реликвиям не с большим почтением. Духовен­ство служило тогда предметом глумления в Риме. В одном со­брании граждан было высказано пожелание, чтобы всем свя­щенникам наложить клеймо на лоб; другие требовали, чтобы патеров отправили на жительство в то гетто, куда они раньше запирали евреев. Нигде так ярко не сказалась историческая Не­мезида, как в этом внезапном повороте судьбы... Но поворот был мгновенный: близился конец эфемерной Римской респуб­лики.

Осенью 1799 года власть французов в Риме сменилась господ­ством неаполитанских войск. Пришлось расплатиться за участие в революции. Пошла полоса штрафных контрибуций, жестоко взимав­шихся с еврейского населения. Кроме огульной суммы, наложенной на пять синагог, с каждого жителя требовалась пеня в размере двух процентов со стоимости его имущества. Хозяйничанье неаполитан­цев было так тягостно, что, когда эти орды удалились и в Рим всту­пил новоизбранный Папа Пий VII (его предшественник, Пий VI, умер в изгнании во Франции), евреи встретили его чуть ли не как избави­теля (3 июля 1800 г.). Им казалось, что новый Папа, наученный горь­ким опытом, не будет применять методов старого, инквизиторского управления. Их надежда отчасти оправдалась. Пий VII несколько смягчил суровый режим гетто: облегчил тяжесть налогов, менее стес­нял свободу промыслов, не настаивал на применении унизительных канонических правил. С разрешения Папы было избрано новое об­щинное правление из 27 лиц, причем избранные раввины и старши­ны были освобождены от той личной ответственности по гражданским и уголовным делам членов общины, которая в прежние времена держала в страхе вождей гетто.

Реставрация была прервана спустя восемь лет новым переворо­том. В начале 1808 г. наполеоновские войска заняли Рим, а 10 июня 1809 г. вся Церковная Область была присоединена к Французской империи. Пия VII увезли, как пленника, в Фонтенбло, где он оста­вался почти пять лет. Снова была объявлена эмансипация евреев; стали вводиться внутренние реформы в духе решений парижского Синедриона. Декретом Наполеона от 4 июля 1811 г. была учреждена в Риме центральная консистория для всех еврейских общин бывшей Церковной Области. Во главе консистории стоял римский «великий раввин» Леон де Леоне. На торжестве открытия консистории один из членов ее произнес речь, в которой, прославляя императора На­полеона как освободителя, сказал: «В короткий двухлетний про­межуток (владычества Франции) среди нас развились земледелие и фабричная промышленность; наши сыновья отважно устреми­лись в область наук и искусств; больше того, они призваны уча­ствовать в славных победах (войнах Наполеона)». Участники тор­жества не подозревали тогда, что не пройдет и трех лет — и они снова будут отброшены во тьму гетто. Когда звезда Наполеона закатилась, Церковная Область была восстановлена под властью возвращенного Папы и для евреев наступила эпоха тяжелой реак­ции (1814).

Этот роковой круг — от рабства к свободе и затем снова к рабству — прошли евреи и в других государствах раздробленной Италии. Аристократическую республику Венеции революция 1797 года, вызванная победами французов, превратила на полго­да в республику демократическую. В этот короткий промежуток совершилась эмансипация евреев. 11 июля в Венеции, среди воеторженных кликов народа, были сорваны ворота гетто, и соеди­ненная с городом еврейская улица получила название «Улица Со­юза» (Contrada dall’Unione), в знак братства и единства всех граж­дан. Много красивых речей было произнесено по этому случаю; даже католические священники участвовали в этой манифестации. В состав нового демократического муниципалитета вошли трое представителей еврейского населения. Новый порядок оказался, однако, непрочным. Введенный под влиянием победного шествия французской армии, он скоро был принесен в жертву политическим расчетам вождя этой армии, Наполеона Бонапарта. Вследствие Кампоформийского мира Венеция была уступлена Австрии, защитнице старого порядка. С утверждением австрийского владычества (январь 1798 г.) все либеральные новшества, в том числе и равноправие граждан, были отменены. В 1805 г. Венеция была присоединена к созданному Наполеоном Италийскому королевству, вошедшему в состав Французской империи; опять установилось равноправие евреев, и на сей раз продержалось десять лет, до торжества реакции в 1814 г.

То же повторилось и в Падуе, где царили порядки старой Венецианской республики. Французское революционное движение рано нашло отклик в падуанском гетто: еще в 1793 г. там был арестован доктор Михаил Салом по обвинению в сочувствии французским идеям. Когда в апреле 1797 г. французы вступили в Падую, евреи встретили их как освободителей. Революционер Салом был избран в члены нового магистрата; еврейская молодежь вступала в ряды национальной гвардии. 28 августа падуанское временное правительство издало декрет следующего содержания: «Евреи могут свободно жить в любой части города, где им кажется более удобным; варварское название Гетто, которым обозначалось их прежнее местожительство, должно быть заменено названием Via Libera (Улица Свободы)». Через две недели издан был декрет о разрушении стены, отделявшей «экс-гетто» от города, «дабы уничтожить всякий след разделения, противного правам свободных людей». Но и тут режим свободы продержался только восемь месяцев. В январе 1798 г. в Падую вступили австрийские войска и были радостно встречены контрреволюционным христианским населением. Свое торжество толпа ознаменовала разбитием стекол в окнах еврейских домов. До 1805 года Падуе пришлось разделять участь своей прежней метрополии, Венеции, с которой она затем вошла в состав эфемерного Италийского королевства.

Менее резкие переходы замечаются в судьбе евреев тех частей Италии (Ломбардия, Герцогство Модена и территории, отнятые у Церковной Области и Венеции), которые в 1797 г., под напором французского нашествия, объединились в Цисальпинскую республику. Эта республика просуществовала восемь лет, до включения ее в наполеоновское Италийское королевство (1805). Такие же, более или менее продолжительные, промежутки свободы выпадали на долю других частей раздробленной Италии в ту бур­ную эпоху. Евреи Тосканы, с их главною общиною в Ливорно, дождались эмансипации в 1808 г., когда это герцогство было присо­единено к Франции. Промышленное еврейское население порта Ли­ворно, не знавшее и раньше унизительных форм бесправия, оказа­лось совершенно готовым к новой гражданской жизни. Более рез­ким был переход для евреев Пьемонта (общины Турина, Алексан­дрии и др.), где при старых правителях сардинской династии царил дух церковного Рима. По донесениям французских префектов, уп­равлявших департаментами Пьемонта, туземные евреи были доведе­ны гнетом сардинских правителей до физического истощения, так что приходилось при рекрутских наборах браковать многих, призы­ваемых на военную службу (1808).

Временно утвердившийся в Италии французский режим, расши­рив гражданские права евреев, сузил их общинное самоуправление. Почти везде условием эмансипации являлся отказ от внутренней ав­тономии. Вместо прежнего самоуправления, которое в таких значи­тельных еврейских центрах, как Рим, Венеция, Ливорно, проявлялось в широкой сети национально-культурных учреждений, правительство империи преподносило плохой суррогат консисториальной органи­зации по парижской моде. Итальянские евреи, в отличие от голланд­ских, мирились с этим казенным самоуправлением и не жалели об утраченной независимости. Их раввины и старшины принимали са­мое деятельное участие в работах обоих еврейских парламентов в Париже. В каждом из этих собраний участвовало около 25 членов из Италии (что приблизительно составляло одну четверть общего чис­ла депутатов первого собрания и одну треть второго). В Синедрионе два итальянских раввина занимали места в президиуме: мантуанский Авраам де Колонья, бывший одно время членом правительства Цисальпинской республики, и пьемонтский раввин Иошуа Сегре; вто­рым докладчиком в Синедрионе, после знаменитого Фуртадо, был венецианский раввин Яков Краковия. Итальянские депутаты в большинстве примыкали к радикальной группе обоих собраний, охотно шедшей навстречу ассимиляторским стремлениям Напо­леона. Выходцем из Италии был и тот угодливый депутат Авиг­дор из Ниццы, который предложил собранию нотаблей увекове­чить благодеяния римских пап в памяти благодарного еврейского народа (§21).

Вольным духом веяло тогда в Италии. Многие устремились к сближению с христианским обществом. Часто дружелюбный прием со стороны христиан окрылял передовых евреев надеждою на близ­кое исчезновение национальных и религиозных перегородок. Пре­фекты департаментов в своих донесениях свидетельствуют об успе­хах этого сближения (1808). Но «сближавшиеся» евреи не всегда пользовались взаимностью. Центральная консистория в Риме доно­сит в Париж (1810), что в католическом населении еще гнездится глубокая неприязнь к евреям. Эти донесения префектов и консис­торий были вызваны наполеоновским репрессивным декретом 17 марта 1808 г., который был сгоряча распространен и на итальянс­кие провинции. Префекты и начальники еврейских общин хлопота­ли в Париже об отмене декрета, доказывая, что он остановит начав­шееся слияние евреев с христианами и раздует еще не угасшую рели­гиозную вражду. «Применение постановлений императорского дек­рета от 17 марта 1808 г. в моем департаменте, — писал, например, префект департамента По (Пьемонт), — не только не даст результа­тов, ожидаемых его величеством от применения его к евреям рейнских провинций, но скорее будет иметь обратное действие: он замед­лит дело возрождения евреев, которое, начавшись с момента рево­люции, может быть продолжено лишь путем предоставления евреям всех прав, коими обладают остальные подданные». Эти ходатайства возымели действие в Париже, и императорским приказом от 11 ап­реля 1810 г. пятнадцать департаментов Италии были изъяты из дей­ствия «позорного декрета». Изъятие не было сделано для евреев Рима, и префекту этого департамента, а также римской центральной кон­систории приходилось еще в ноябре 1810 г. ходатайствовать о льго­те и для Рима, где «существует больше предрассудков против евреев, чем где бы то ни было и где не следует поощрять такие предрассудки».

Принесши итальянским евреям гражданское равноправие, на­полеоновский режим не принес им экономического благополучия. Непрерывные политические кризисы, войны, грабительские кон­трибуции и реквизиции разоряли население Италии вообще и еврей­ское в особенности. Еврейские торговые фирмы портовых городов Ливорно и Венеции сильно пострадали от этих кризисов. Однако выз­ванная равноправием свобода промыслов не осталась без послед­ствий: она привела к более равномерному распределению евреев по разным отраслям экономической деятельности. В Пьемонте, наи­более отсталой части Италии, только треть еврейского населения занималась торговлею, а две трети — ремеслами, искусствами, об­щественной службой и отчасти сельским хозяйством (данные 1808— 1811 гг.). В городском управлении евреи занимали обык­новенно должности помощников мэра, муниципальных советни­ков, почтовых чиновников и т. п. Число таких должностных лиц в некоторых городах Италии было довольно значительно, но мес­тами им приходилось немало страдать от предрассудков христи­анских коллег, которые часто (по свидетельству администрации) «неохотно соглашались занимать места в заседаниях обществен­ных учреждений рядом с евреями».

§ 26. Гельветская республика

В миниатюре картина эфемерной эмансипации повторилась и в Швейцарии, но с яркою местной окраской. Две сотни еврейских се­мейств, ютившихся в двух «городах убежища» Эндингене и Ленгнау, в графстве Баден (кантон Ааргау), возобновили в 1792 г. договор с правительством, дававший им право жить и скудно кормиться в этом районе, под условием не размножаться (выше, § 9). Выход за черту и приезд евреев из других стран допускались временно, на самых тяже­лых условиях: проезжим купцам приходилось уплачивать скотскую пошлину, Leibzoll, и другие специальные поборы. Первая брешь в этой «китайской стене» была пробита орудием французского проис­хождения. Французское правительство времен Директории потребо­вало от швейцарского Союзного совета, чтобы он освободил от спе­циальных податей всех французских евреев, приезжавших по торго­вым делам в Швейцарию, и швейцарское правительство вынуждено было исполнить требование (1797), дав таким образом иностранцам преимущество перед туземцами. Через год Франция утвердила свой протекторат в Швейцарии и разрушила ее средневековый, хотя и рес­публиканский, государственный строй.

В 1798 г. на развалинах старой швейцарской конфедерации образовалась «единая и нераздельная» Гельветская республи­к а, с Директорией во главе и двумя законодательными палатами.

Тотчас после переворота туземные евреи обратились к законодательным палатам с петицией об уравнении их в праве свободного передвижения и в платеже податей с привилегированными французскими евреями. Правительство (Директория) поддержало это ходатайство. После горячих дебатов (31 мая и 1 июня 1798 г.) обе палаты приняли предложение Директории и постановили: «На будущие времена отменяются во всех областях Гельвеции все специально налагаемые на евреев личные налоги и подати, оскорбляющие человеческое достоинство». Так совершилось податное уравнение евреев; очередь была за полным гражданским равноправием.

Вопрос о равноправии всплыл в парламенте в связи с вопросом о гражданской присяге на верность новой конституции. Допущение евреев к такой присяге означало признание их гражданами, а юдофобская партия не могла с этим примириться. Продолжительные прения в обеих палатах и в специальной комиссии (август 1798 г.) выяснили коренное разногласие по вопросу об эмансипации между консерваторами и либералами. Цюрихский депутат Эшер и лозаннский Секретан требовали равноправия для евреев, родившихся в Швейцарии и удовлетворяющих всем условиям гражданской правоспособности. Их противники ссылались на обычные доводы: евреи не могут давать по чистой совести гражданскую присягу, так как они члены особой нации и мечтают о мессии, который восстановит их собственное царство. Был предложен компромисс: допускать к гражданской присяге только евреев, которые представят от местных общин свидетельство о своем хорошем поведении и обяжутся строго подчиняться гельветской конституции, отрекаясь от национальной обособленности. Но и это предложение было отвергнуто. Палаты приняли решение отложить принесение присяги евреями до более подробного обсуждения вопроса в комиссии.

В феврале 1799 г. комиссия представила палатам собранный ею материал, в котором находились отзывы раввинов Франции и Германии и ответы швейцарских евреев на обращенную к ним анкету. Ответы гласили, что иудейская религия обязывает своих последователей подчиняться исключительно законам тех стран, в которых они живут, и не внушает им никакого сепаратизма. В четырех заседаниях нижней палаты, заседавшей тогда в Люцерне (6, 12—13 февраля и 6 марта), происходили бурные прения по поводу доклада комиссии. Вождь эмансипаторов Секретан говорил, что не следует считаться с предубеждением темных слоев народа против евреев: «Мы здесь представляем просвещение и разум, а не предрассудки наро­да». Противник эмансипации, Эльмлигер, нарисовал в своей речи мрачную картину будущности Швейцарии после предоставления ев­реям равноправия; он считал бы наилучшим решением вопроса со­брать всех евреев и отправить их к генералу Бонапарту, чтобы он их поселил в Иерусалиме (то было время сирийско-египетского похода Бонапарта и его воззвания к палестинским евреям). После продол­жительных дебатов палата незначительным большинством отвергла предложение о равноправии.

Швейцарский парламент оказался, таким образом, консерватив­нее правительства. Директория, считая невозможным оставить евре­ев в прежнем бесправии, позаботилась о частичном улучшении их положения: она уравняла евреев «черты оседлости» в правах с иностранцами. Евреям было разрешено проживать не только в двух го­родках, но и на всей территории кантона Ааргау и приобретать там недвижимое имущество. Но даже с этими облегчениями не могло мириться воспитанное в средневековом духе христианское население кантона. В сентябре 1802 г., во время еврейских праздников, толпа разгромила жилища многих евреев в Эндигене и Ленгнау. Эти бес­порядки, вероятно, имели связь с временным уходом французских войск из швейцарских кантонов, где происходили непрерывные стол­кновения партий. Скоро французские войска вернулись с целью под­держать задуманный Бонапартом новый переворот.

«Медиационным актом» 1803 года Гельветская республика по­ставлена была в более тесную зависимость от Франции, но зато в ней было восстановлено старое федеративное устройство: каждый кан­тон снова сделался вполне автономным в своем внутреннем управле­нии. Евреи очутились под непосредственной властью кантона Ааргау, где находилась их «черта оседлости». В том же году они обрати­лись к Союзному совету конфедерации с петицией, в которой проси­ли об уравнении их в правах с христианским населением. Всесиль­ный французский генерал Ней поддержал петицию. Но когда Со­юзный совет послал ее на заключение правительства кантона Ааргау, получился ответ, что по новой конституции кантональные власти не могут допустить вмешательство центрального правитель­ства в свои внутренние дела. Кантональное правительство само вы­работало проект улучшения положения евреев в Ааргау и внесло его на обсуждение в совет кантона; но совет нашел слишком либераль­ным даже этот умеренный проект, признававший гражданами кан­тона евреев, проживших там не менее 26 лет (1805). После долгих приготовлений был выработан и затем принят новый закон о евреях кантона Ааргау (5 мая 1809 года), в котором сделаны самые ничтож­ные уступки либеральному духу времени. В силу этого закона, по выражению швейцарского историка, «евреи имели обязанности, но не права кантональных граждан». «Черта оседлости» была сохране­на, но закон великодушно предоставлял право селиться в других общинах кантона, кроме Эндингена и Ленгнау, тем евреям, которые представят свидетельства о своей отличной нравственности, знани­ях и промышленном успехе. Но таких доказательств на деле не мог­ли представлять люди, которых правительство продолжало ограни­чивать в праве передвижения, в выборе промыслов и ремесел. Сво­бодной профессией для евреев оставалось только коробейничество: бедный обитатель «черты» каждое воскресенье взваливал на плечи свою корзину с товарами и начинал обходить селения и деревни в уездах Эндингена и Ленгнау, где продавал свой товар, а в пятницу вечером возвращался в свой дом, чтобы провести с семьей суббот­ний день. С другой стороны, в новом законе было сохранено старое фараоновское правило — недопущение размножения евреев: им зап­рещалось жениться без разрешения кантональных властей, которое давалось только после представления свидетельства о профессии жениха и его полной материальной обеспеченности.

Таким образом, швейцарцам удалось, после некоторых времен­ных уступок, восстановить старый порядок для евреев еще до наступ­ления общеевропейской реакции. И впоследствии эта консерватив­ная демократия проявит самое упорное сопротивление попыткам эмансипации заброшенной на ее территорию горсти евреев.

ГЛАВА III. НАЧАЛО ЭМАНСИПАЦИИ И КУЛЬТУРНЫЙ ПЕРЕЛОМ В ГЕРМАНИИ

§ 27. Проекты реформ в Пруссии

Внутренняя политика германских государств изменилась не под влиянием французской революции, а под давлением Наполеоновс­кой империи. Французские идеи покорили известную часть немец­кого общества, французское оружие покорило немецких правителей и прямо или косвенно привело их к реформе государственного строя. Моментом политического перелома является 1806 год, год разгрома Пруссии Наполеоном, год создания Рейнского союза и французско­го протектората на значительной части германской территории. В прямой связи с этим переломом находились судьбы германских ев­реев. Темная полоса бесправия в духе старого порядка тянется от 1789 до 1806 года, светлые пятна — попытки эмансипации — выступают в короткий промежуток 1806—1813 г.

В те осенние дни 1789 года, когда в парижском Национальном собрании шли дебаты о признании евреев «активными гражданами» на основании Декларации прав человека и гражданина, прусские чиновники в Берлине решали еврейский вопрос в своих канцеляриях на основании декларации бесправия — регламента Фридриха Вели­кого от 1750 года. К этому времени созрели плоды трудов особой комиссии, учрежденной Фридрихом-Вильгельмом II для смягчения некоторых жестокостей прежних регламентов (выше, § 2). Собрав­шиеся в Берлине уполномоченные, или «генеральные депутаты», еврейских общин, во главе которых стоял Давид Фридлендер, ожи­дали многого от работы этой комиссии. В своей представленной правительству обширной «промемории» они трогательно изобра­зили унизительное положение «покровительствуемых» и «терпи­мых» евреев, бедствия масс, ограниченных в элементарном праве передвижения и в выборе профессии, горе еврейских общин, на которые закон налагает солидарную ответственность за право­нарушения отдельных их членов; они молили о приобщении евреев к прусскому гражданству, о допущении их детей в общие школы и даже на военную службу. После двухлетних размышлений, правительство дало ответ на эти просьбы в проекте «реформ», выработанном комиссией и сильно урезанном в Генерал-директориуме, министерстве внутренних дел. Проект оставлял в силе «основные законы» прежнего регламента с его делением евреев на покровительствуемых и терпимых, но давал следующие ничтожные облегчения: право торговли расширяется только для богатых людей, обладающих состоянием в 15 000 талеров в больших городах, в 5000 в средних и в 1500 талеров в малых, но и они не имеют права открывать торговое дело в местности, где уже есть достаточно христианских купцов в данной отрасли; заниматься ремеслами можно только с согласия христианских цехов, но за исключением важнейших ремесел: столярного, портняжного и сапожного; земледелие допускается только на необработанных землях, принадлежащих христианам; сохраняется круговая порука общин за уплату податей, большая часть которых остается в силе. С другой стороны, новый проект требовал, чтобы евреи употребляли в публичной жизни только немецкий язык и брали немецких учителей для своих детей; тогда еврейская молодежь удостоится со временем великой чести быть допущенною на военную службу. Такие реформированные евреи могут, во избежание неприятностей в обществе, именоваться не «Juden», а «мозаистами» или «деистами», о чем хлопотали некоторые просвещенные евреи. Представляя этот проект королю, Генерал-директориум прибавил: «Впрочем, весьма вероятно, что в третьем поколении, лет через 60—70, евреи утратят отделяющие их от христиан религиозные особенности, за исключением немногих, совершенно безвредных или безразличных для государства, — тогда можно будет отменить и те ограничения, которые в настоящее время еще необходимы».

В конце 1789 года это канцелярское изделие было передано еврейским «генерал-депутатам» для обсуждения вопроса, могут ли они от имени своих общин дать формальное заявление о готовности принять новые льготы, которым должны соответствовать известные обязанности. Проект, суливший евреям блага в третьем поколении и сохранявший позорное бесправие в настоящем, глубоко разочаро­вал депутатов. 28 февраля 1790 года Давид Фридлендер и другие де­путаты подали Генерал-директориуму письменное заявление, что они не уполномочены своими общинами принять новые обязательства при сохранении прежних ограничений. Они просят о полной отмене исключительных законов по части жительства и промыслов, согла­шаясь на строжайшие репрессии против нечестной торговли и рос­товщичества. Заявление уполномоченных кончается следующим тор­жественным обращением к правительству, принадлежащим перу Фридлендера: «Пора снять с нас оковы, долго нас давящие. Прави­тельство должно стремиться ослабить, насколько возможно, граж­данские различия, вызываемые различием религий. Это может осу­ществиться лишь тогда, когда мы будем поставлены в условия пол­ного равенства с прочими под данными... когда в законах страны упо­минание о еврее не будет сопровождаться выражением презрения к нему или недоверия к его нравственности, — словом, когда высокое правительство сочтет достойным себя не только открыть евреям ис­точники пропитания, но и восстановить их гражданскую честь... Если же Провидению угодно будет обмануть нашу надежду, мы с сокрушенным сердцем должны выразить желание, ужасное жела­ние, в котором, однако, сходятся все члены нашей колонии, а имен­но: чтобы его королевское величество соизволил оставить нас в прежнем положении, хотя мы видим, что наше бремя с каждым днем становится все более невыносимым, что мы все глубже по­гружаемся в бездну горя и будем только тяжелым бременем для государства».

Это была гордая, красивая демонстрация. Представители угне­тенных отвергли подачку угнетателей. Глубокий трагизм этого от­каза не тронул, однако, сердец под мундирами прусских чиновни­ков. При рассмотрении ответа еврейских депутатов, член «комиссии реформ» сказал: «Это только остроумная софистика в оправе краси­вой, привлекательной декламации» ... Декламацией казались прусской бюрократии и стоны бесправных, и слова, обличавшие в них чувство достоинства. Спокойно похоронили чиновники «проект реформ», и два года еврейский вопрос не поднимался.

Старый порядок остался во всем своем безобразии. Еще в 1790 г. король подписал приказ о нормировке еврейского населения в од­ном из главных городов, Бреславле. До тех пор еврейские жители Бреславля делились на разряды по следующей степени «терпимости» к ним: общепривилегированные, привилегированные, чернимые, «фиксантристы» (от слова fix-entree — приезжие, платящие фиксиро­ванную подать за въезд), Schutzgenossen или живущие на правах слу­жащих у привилегированных, приказчики, прислуга и иногородние. К ужасу прусского правительства, «с некоторого времени (говорит­ся в королевском приказе) туда под разными предлогами проникло большое число евреев, которые во вред христианским купцам зани­маются различными, им не дозволенными промыслами». Ввиду это­го король устанавливает точную норму еврейского населения в Бреславле, а именно не больше 160 семейств. Главы этих семейств, рас­пределенные по названным разрядам, признаются законно про­живающими Schutzjuden; но и вошедшие в норму счастливцы под­вергаются ограничениям в деле размножения. В каждой семье имеет право жениться только один сын, который унаследует ее семейный нумер; другой же сын может жениться лишь при двух условиях: если он переселится из Бреславля в другое место или если его невеста имеет вакантный нумер из числа 160. Далее идет ряд тончайших правил, регулирующих изменения семейного состава в пределах роковой нормы, временное допущение сверхсметных евреев, спе­циальные подати, круг деятельности общинных старшин, подчи­ненных особому полицейскому комиссару, и т. п. Этот королевский декрет считался в то время еще «мягким», поскольку он уст­ранял некоторые жестокости старого регламента Фридриха II. И король счел себя вправе, во вступлении к декрету, упомянуть о сво­ем попечении о благе подданных, к коим принадлежат и испове­дующие иудейскую религию». Он, впрочем, тут же оговаривается: «Хотя мы желаем уравнять вполне эту нацию с другими гражда­нами государства и допустить ее к участию во всех гражданских правах, однако для осуществления этого нашего намерения встречаются еще препятствия, коренящиеся частью в ее религиозных обычаях, частью во всем ее строе (Verfassung), и делающие невоз­можным полное проведение (равноправия), по крайней мере для настоящего момента».

Таким образом, ад еврейской жизни в Пруссии был вымощен добрыми намерениями короля, от чего, конечно, легче жить не ста­ло. Но все же Фридрих-Вильгельм II был лучше своих министров.

Генерал-директориум с радостью похоронил в канцелярском архиве даже мизерный план реформы, от которого евреи отказались, но ко­роль через два года вспомнил о нем. Тут, вероятно, повлияло про­возглашение эмансипации евреев во Франции, последовавшее после долгих колебаний в сентябре 1791 года. Через четыре месяца после этого акта (янв. 1792 г.), король приказал директориуму возобновить работы по еврейскому вопросу. Снова был составлен план реформы с жалкими льготами, снова еврейские депутаты заявили, что он их не удовлетворяет, и тем не менее он проходил через разные министер­ства и только ждал королевской подписи. Но тут началась война с революционной Францией, армия которой вторглась в рейнские об­ласти, и Генерал-директориум предложил королю отложить «рефор­му», так как при неприязни населения к евреям льготный для после­дних закон может вызвать недовольство, опасное в момент военной мобилизации. Король согласился на отсрочку, но предписал мини­стерству продолжать разработку законопроекта и «наконец осуще­ствить дело, которое уже давно осуществлено в других странах» (21 мая 1792 г.). Этой отсрочке суждено было, однако, длиться двад­цать лет, почти до конца Наполеоновских войн.

Между тем вследствие второго и третьего разделов Польши (1793, 1795) территория Пруссии увеличилась новыми областями с еврейским населением. К прежней польской провинции, именовав­шейся Западной Пруссией, прибавились «Южная и Нововосточная Пруссия» — округа Познанский (новая часть с городом Познанью), Калишский, Варшавский, Плоцкий и Белостокский[34]. Надо было под­вести под прусский государственный ранжир густую еврейскую маесу присоединенных земель, судьбою которых распоряжались по сво­ему усмотрению городские власти. Произвол должен был уступить место строгой регламентации. По проекту управлявшего силезски­ми и польскими провинциями графа Гойма, был издан в 1797 г. «Об­щий регламент для евреев Южной и Нововосточной Пруссии» (General-Judenreglement für Südund Neuostpreussen), которым устанав­ливались следующие правила: разрешается жительство на прежних местах лишь тем из евреев, которые в момент присоединения этих провинций к Пруссии имели там постоянную оседлость и определен­ные занятия; лица же неоседлые, без определенных занятий, должны в установленный срок покинуть страну. Оставшиеся должны быть зарегистрированы и снабжены паспортами или «охранными листа­ми» (Schutzbriefe). Подати значительно увеличены: вместо польско­го «поголовного», установлены разнообразные налоги: за «покро­вительство», за разрешение на брак и т. п. Браки допускаются лишь для мужчин не моложе 25 лет, обеспеченных постоянным заработ­ком или капиталом. Кагально-раввинское самоуправление ограни­чивается сферою религиозных интересов; раввинский суд упраздня­ется; в школах обязательно изучение немецкого и польского языков. В конфирмации этого регламента король обещал смягчение законов в будущем, если изменится к лучшему культурное состояние евреев в польских провинциях.

Этот законодательный акт, последний в царствование Фридри­ха-Вильгельма II, считался тогда «либеральным». Выше ранга «тер­пимого» и «покровительствуемого» еврей не мог подняться. В таком же положении оставалось дело и в первое десятилетие царствования Фридриха-Вильгельма III (1797—1806).

§ 28. Попытка религиозного компромисса и юдофобская агитация

Тягостный для всех прусских евреев режим бесправия был вдвой­не тяжел для крупной буржуазии и новой интеллигенции, которые по своим взглядам стояли ближе к соответствующим классам хрис­тианского общества, чем к массе своего народа. Онемеченные верхи берлинского еврейства видели личное для себя оскорбление в том, что их смешивают с «темною массою», уравнивают с нею в граждан­ском рабстве. Общественные деятели из этой среды старались выз­вать в правительстве сочувствие к трагическому положению образо­ванных полунемцев, но безуспешно. В ответе министерства на одно из ходатайств берлинских старшин (Даниила Итцига и других) было установлено следующее принципиальное отношение к еврей­скому вопросу (1798): правительство сознает, что в законодатель­стве о евреях есть «известная жестокость» и что «к чести человече­ства» следовало бы некоторые ограничительные законы отменить; но оно не может так поступить, ибо эти законы связаны с целой политической системой, цель которой — охранять христианское население от «неудобств», связанных с принятием в состав граж­дан «еврейской нации», при ее обособленности, «национальной ненависти», особой иерархии и порядке воспитания; и хотя при этом часто страдают и «невинные», правительство не может отме­нить репрессивные законы до тех пор, пока не последует общее коренное улучшение в еврействе. «Именно дальнейшее сохране­ние этих законов, — откровенно заявляет министерство, — может дать (евреям) толчок к работе в направлении солидной реформы, дабы они могли удостоиться полного уравнения с прочими граж­данами государства».

Это подстегивание кнутом репрессий продолжало действовать. Богатых и образованных людей пугала мысль о будущности их де­тей, которые, несмотря на получаемое немецкое образование, оста­нутся бесправными и униженными в Пруссии. Еще в 1793 году пред­ставители одной части еврейской общины в Кенигсберге подали ко­ролю прошение, в котором выразили эту тревогу за участь подрас­тающего поколения: лишенные возможности заниматься свободны­ми профессиями, молодые люди либо вынуждены будут, вопреки сво­ему воспитанию, мириться с прежними унизительными промыслами евреев, либо покинуть родину и уехать в более свободную страну, либо, наконец, с отчаяния отречься от веры отцов, чтобы «с испор­ченным сердцем пробраться в среду исповедующих господствующую религию»[35]. То, что в Кенигсберге высказывалось в виде опасения, созрело потом в некоторых кругах высшего еврейского общества Бер­лина в виде практического плана. В этих кругах обсуждалась следу­ющая идея: если нельзя добиться равноправия для всего народа, то не следует ли требовать его для «достойных», уже отрешившихся от обособленности и «религиозных предрассудков»? Так как вышепри­веденный официальный ответ не оставлял надежды на приемлемость этой идеи для правительства, то решено было воздействовать на общественное мнение. За это дело взялась группа еврейских нотаблей в Берлине под руководством неизменного ходатая и «генерал-депутата» по еврейским делам, Давида Фридлендера.

В начале 1799 года в Берлине появилась анонимная брошюра под заглавием «Послание к обер-консисторскому советнику, пасто­ру Теллеру, от некоторых отцов семейств еврейского исповедания». Пастор Теллер славился тогда в Берлине как представитель либераль­ного протестантизма, и авторы «Послания» обратились к нему за разрешением «волновавшего их вопроса совести». Мы, исповедуют­ся «отцы семейств», давно уже заняли определенную позицию между двумя крайностями: слепою верою приверженцев Талмуда и модным безверием молодежи; мы признаем основные истины всякой рели­гии: единство Бога, бессмертие души, стремление к нравственному совершенству. И Моисей, и Христос положили эти начала в основу своих религий, но позже обе религии отклонились от своих основ: иудейство ушло в обрядовый формализм, христианство — в мисти­ческие догматы. Обряды иудейства действительно мешают исполне­нию гражданских обязанностей, и мы, ради счастья нашего потом­ства, должны сбросить иго ритуала. Но в то же время мы не можем прямо перейти в христианство, ибо этому мешают его догматы, его «исторические истины», противоречащие нашим «истинам Разума». Мы, например, не можем без лицемерия признать догмат Сына Бо­жия в его церковном смысле. И здесь-то именно, продолжают ав­торы послания, обращаясь к Теллеру, нам нужен ваш совет. Долг и совесть требуют от нас, чтобы мы улучшили наше гражданское положение путем преобразования нашего религиозного строя, но, с другой стороны, нельзя ведь покупать счастье ценою истины и добродетели. Мы видим, как многие из нашей среды легкомыс­ленно бросаются в объятия церкви: два слова спасают их от бесправия; но размножение таких неофитов не радует разумного чело­века... «Поучайте же нас, благородный друг добродетели! Скажи­те нам: если бы мы решили избрать своим убежищем великое хри­стианское общество протестантов, какого публичного исповеда­ния потребуете от нас вы и другие мужи, заседающие с вами в по­чтенном совете? Число наше очень невелико, но мы надеемся, что еще многие отцы семейств последуют нашему примеру». Авторы не скрывают, что их цель — путем такого заявления добиться граж­данских прав, но они боятся, что цель не будет достигнута, что они останутся «чем-то средним между иудеями и христианами». И тут они делают конкретное предложение: «Если протестантская релития предписывает известные церемонии, мы можем этому подчи­ниться, как простым формальностям, требуемым для вступления в общество. Само собою разумеется, что эти церемонии требуются только как действия или обычаи, обозначающие, что принятый но­вый член общества признает вечные истины с вытекающими из них обязанностями человека и гражданина, но не как доказательство, что совершающий их признает себя верующим в церковные догмы этого общества».

Так горсть осажденных в еврейском лагере готовилась выйти из крепости, стараясь только выговорить себе менее унизительные условия капитуляции. Для берлинцев не было секретом, что автором «Послания к Теллеру» был Давид Фридлендер, и это только усилило интерес к брошюре. Представитель передового еврейства из школы Мендельсона, член еврейского общинного совета в Берлине, высту­пает от имени единомышленников с предложением компромисса меж­ду иудейством и христианством — какое знаменательное явление!.. Теллер тотчас откликнулся. Он опубликовал «Ответ на послание не­которых отцов семейств», в котором, приветствуя заявление об их отказе от обрядов иудейства, сразу вступил в роль миссионера. «Вы уже не против Христа, значит, вы за него. Так почему же вы не хоти­те принять церковный облик тех, которые носят имя Христа? Не яв­ляетесь ли вы орудием Провидения для великого дела? Вы говорите, что не можете признать догмат Сына Божия, и тут же утверждаете, что не хотите быть чем-то средним между иудеями и христианами. Но чтобы быть христианами, вы должны по крайней мере признать таинства крещения и причастия, должны исходить из «исторической истины», что Христос есть основатель высшей нравственной рели­гии. Вас можно освободить только от религиозных мнений (Lehrmeinungen), различных и в самой церкви, но не от основных догматов (Grundlehren)... Это, впрочем, — прибавляет Теллер, — мое личное мнение. Я не знаю, согласятся ли с ним все мои товарищи-теологи. Не могу также наперед сказать, какие гражданские права предоставит вам государство после вашего заявления: это относится совершенно к другой инстанции». Протестантизм подчиняет церковь государству, и последнее может отказать в равноправии той или дру­гой секте, даже христианской.

Шумный спор возгорелся вокруг этой публичной переписка о капитуляции иудаизма. В христианском обществе иронически гово­рили о «сухом крещении», «крещении без воды», на которое евреи готовы идти. Авторов «Послания» приглашали смелее идти вперед — к порогу церкви. Геттингенский профессор де Люк (по-видимому, ре­акционер из французских эмигрантов) возмущался в своем «Письме к еврейским авторам» («Lettre aux auteurs juifs») их философским «на­турализмом», их верою в «прогресс», в «ложную и нелепую идею прав человека»; все это, по мнению профессора, идет от Мендельсо­на и одинаково вредно для иудейства и для христианства. Другой писатель, в брошюре «Моисей и Христос», либерально комментиру­ет еврейское «Послание», проникнутое «благородным духом Мен­дельсона», и советует авторам делать дальнейшие шаги: перейти все­цело в христианское общество. «Мы вместе с вами пойдем через вра­та христианства к религии Разума». Для поощрения анонимный ав­тор прибавляет, что «наш благородный монарх» не оставит этого без внимания.

Из десятка появившихся тогда в Берлине брошюр по поводу «Послания» обратили на себя внимание «Письма проповедника вне Берлина». Этот скрывший свое имя «проповедник» был модный хри­стианский теолог-романтик Фридрих Шлейермахер, автор «Ре­чей о религии», любимец еврейских салонов Берлина, но принципи­альный противник иудаизма. Он не придает значения еврейскому «Посланию»: это — простая попытка улучшить свое гражданское положение, обставленная большой помпой. Такая тактика должна огорчить тех еврейских деятелей, которые раньше иными способами боролись за равноправие, — и тут же Шлейермахер, не зная или лу­каво притворяясь не знающим имени автора «Послания», воскли­цает: «Как должен быть огорчен этим превосходный Фридлендер! Он, может быть, поднимет свой голос против этой измены хоротему делу — он, более верный ученик Мендельсона, чем автор этой книги!» Некрасиво, по мнению Шлейермахера, это рвение к новой вере, продиктованное житейскими соображениями. Рели­гию нынче меняют по курсу, и есть евреи, «готовые одновременно обрезать и крестить своих сыновей». Не радует автора и полоса крещений в еврейском обществе, ибо это — «христианство без Хри­ста»: в христианское общество вступают неверующие, загнанные в лоно церкви политическим гнетом, и церкви грозит прививка «иудео-христианства». Во избежание опасности церковь должна хо­датайствовать, чтобы правительство устранило с пути евреев то, что толкает их на такое лицемерие, и дать кой-какие гражданские права хотя бы их детям, о будущности которых «отцы» (авторы «Посла­ния») хлопочут, готовые даже жертвовать своей религией. Что же касается полной гражданской «натурализации» евреев, то Шлейермахер считает ее невозможною до тех пор, пока евреи составляют особую нацию, имеющую свои законы и мечтающую о пришествии мессии.

Что чувствовал Фридлендер после удара, нанесенного ру­кою замаскированного друга? С одной стороны — пастор Тел­лер, требующий, подобно черту в известной поговорке, всю руку от тех, которые протянули церкви только один палец, с другой — популярный христианский философ, резко изобли­чающий весь этот компромисс с совестью. Вспомнил ли Фрид­лендер, как он девятью годами раньше гордо отверг унизитель­ную подачку, брошенную евреям в правительственном «проек­те реформ»» и отстоял достоинство народа, которое он теперь, под групповою маскою, так грубо попрал?.. Он умолк. Что-то уцелев­шее в ученике от духовного наследия учителя, автора гордого «Послания к Лафатеру», удержало его от дальнейших скандаль­ных шагов[36]. Попытка образовать иудео-христианскую секту ради получения гражданских прав не удалась. Более решительные люди шли дальше: в верхних слоях еврейского общества усилилась эпи­демия крещений, настоящих, без оговорок и без всяких укоров совести.

Скоро «отцы семейств» из группы Фридлендера могли убедить­ся, что вражда к евреям кроется не только в антагонизме иудейства и христианства. В 1803 г. в Пруссии разгорелась небывалая юдофоб­ская агитация, главным стимулом которой была не обособленность евреев, а напротив — боязнь вторжения их в христианское общество и усиления «разрушительных» идей французской революции. Зачиншиком литературного похода против евреев был судейский чинов­ник в Берлине, низкопробный агитатор Гратенауэр. За его спиною стояли, по-видимому, консервативные круги немецкого общества, которые уже давно с тревогою смотрели на упорную борьбу евреев за равноправие и, в частности, — на сближение их с либеральною группою прусской аристократии в богатых салонах Берлина. Гратенауэр выпустил резкий памфлет «Против евреев, предостережение всем нашим согражданам» (Wider die Juden, 1803), где доказывал, что постыдно иметь общение с евреями, что равноправие их не испра­вит, ибо между ними и христианами лежит пропасть: евреи в массе отвратительны, их «элегантная» молодежь — безбожники, франты, моты; их салонные дамы невоспитанны, хотя и дружат с немецкими князьями и графами (намек на еврейские салоны в Берлине; см. даль­ше, § 33); евреи должны носить клеймо отвержения: нужно восстано­вить ношение ими средневекового желтого знака на одежде, дабы от них бежали, как от заразы.

Написанный грубым языком улицы, памфлет Гратенауэра про­изводил зажигательное действие. В короткое время он выдержал шесть изданий и распространился в 13 000 экземплярах. Еврейские деятели Берлина сначала не считали нужным выступить против пас­квилянта, и только отдельные лица мстили ему: один еврей дал пуб­лично пощечину Гратенауэру, а его кредиторы предъявили ко взыс­канию его векселя. Это еще больше разозлило агитатора. Он допеча­тал дополнение к своей брошюре, где с гордостью назвал себя «Гаманом» и страстно призывал к гонениям на евреев. Гаману ответил профессор Косман в книжке, озаглавленной «За евреев: слово обо­дрения друзьям человечества» (Берлин, 1803). Защитник имел, одна­ко, неосторожность напечатать в заголовке книжки посвящение «старшинам берлинского еврейства и всем добрым людям без разли­чия религии» — и этим дал повод думать, что его защита внушена заинтересованными лицами. Вдобавок апология Космана была очень слаба, и в Берлине говорили в шутку, что она вреднее для еврейского дела, чем нападки Гратенауэра. Была распространена следующая эпиграмма от имени еврея:

А Grattenauer hat mich beleidigt, — es sei!

A Kosman hat mich verteidigt, — oj wey!

Снова книжный рынок был наводнен летучими брошюрами «за» и «против» евреев. В течение весны и лета 1803 г. эта полемика зани­мала умы христианской и еврейской публики. В берлинской «Фоссовой газете» печатались объявления и заметки о брошюрах Гратенауэра, его сторонников и противников. Выступали писатели и люди на публики, христиане и евреи, часто анонимы. Была издана в немец­ком переводе вышедшая перед тем латинская диссертация некоего Паальцова «О еврейском государстве, или о Гражданском праве евреев», где доказывалась невозможность терпеть евреев в христи­анском государстве: этот народ уже потому непригоден к хозяйствен­ной жизни, что он, по сведениям нашего ученого, празднует 280 дней в году. Другой такой же ученый, Ф. Бухгольц (в книжке «Моисей и Иисус»), удивляется, как мог Лессинг дружить с Мендельсоном: ведь не может быть ничего общего между представителем совершенного христианства, и приверженцем «скотской религии» иудеев; чтобы растворять евреев в христианской массе, имеются только два сред­ства: смешанные браки и привлечение евреев к военной службе. Про­тив Гратенауэра защищали евреев барон фон Дибич («Космополи­тические мысли в евреях и христианах») и некоторые анонимы. Гратенауэр возражал своим критикам в новых брошюрах, и война кипе­ла по всему литературному фронту.

Видя, что полемика принимает характер опасного подстрека­тельства против евреев, старшины берлинской еврейской общины добились того, что цензура запретила печатать книги и «за» и «про­тив» евреев. Гратенауэр обратился с жалобой к канцлеру и затем к самому королю: его лишают свободы слова, человека, желающего спасти Германию от «чужого азиатского народа, который живет не с нами, а от нас» (nicht mit, sondern von uns lebt), ему, разоренному евреями, не позволяют зарабатывать за свои писания, дающие ему возможность кормить семью, но он будет продолжать свою борьбу, ибо видит в ней «служение государству». Жалобы литературного по­громщика остались без последствий благодаря отзыву министра Гарденберга, который заявил, что, не сочувствуя ограничению свобо­ды печати, он, однако, считает в данном случае строгость цензуры законною, так как Гратенауэр проповедует из личных побуждений страстную ненависть к целой нации и собирается еще расширить свою агитацию изданием специального журнала.

После цензурного запрета полемика продолжалась вне Берли­на. В провинции некоторые образованные евреи выступили в защи­ту своего народа, предлагая разнородные, порою наивные проекты решения еврейского вопроса. Один кенигсбергский еврей предлагал патентованное средство: смешанные браки с христианами; другой, напротив, предостерегал еврейских дочерей от знакомства с со­племенниками Гратенауэра. Бреславский учитель и писатель, со­трудник журнала «Meassef» Арон Вольфсон, выступил с аполо­гией еврейства («Jeschurun, или Беспристрастное освещение дела­емых евреям упреков», 1804). «Беспристрастие» автора состояло в том, что он предлагал правительству реформировать внутренний быт евреев, цензуровать Талмуд и раввинскую литературу и «очи­щать» их от устарелых мнений. Умнее апологетов писали обличи­тели-сатирики. Один еврейский врач, скрывшийся под псевдони­мом Эпифан, опубликовал в Кенигсберге книжку, ироническое заглавие которой характеризует ее содержание: «Неопровержимое доказательство, что без немедленного избиения евреев и продажи всех евреек в рабство неминуемо должны погибнуть мир, челове­чество, христианство и все государства, — послание к юстицкомиссару Гратенауэру от Доминика Гамана Эпифана, врага еврей­ства» (1804). Резкий ответ юдофобам дал С. И. Лефранк из Гам­бурга в книжке: «Беллерофон, или Побитый Гратенауэр, с посвя­щением дьяволу» (1803). Лефранк заговорил с Гратенауэром его же языком, языком улицы. «Ты, — пишет он, — совершаешь величайшее мошенничество в литературе, продавая по шести гро­шей за штуку такое жалкое, злостное вранье, напечатанное на гнилой бумаге, и еще смеешь говорить: обман есть порок, при­сущий евреям!.. Ты не можешь простить еврею, что он правиль­но говорит по-немецки, что он приличнее одевается, что он часто рассуждает более здраво, чем ты, что у него нет бороды, которую можно было бы трепать, что он не говорит уже на ис­порченном наречии и ты не можешь его передразнивать». Ав­тор, однако, не всегда держится обличительного тона и часто переходит в апологию, что портит впечатление. Он не чувство­вал неуместности такой фразы в полемике с уличным писакой: «Вот уже 20 лет еврей всеми силами старается сблизиться с хрис­тианами, но как его принимают? Сколько отступлений он уже сделал от своих канонических законов, чтобы приноровиться к вам, а вы поворачиваетесь к нему спиною!» Жалкая нотка отвергнутой любви звучит в таких фразах — печальный отголосок эпохи, ког­да еврейское общество в Германии так усердно трудилось над своим национальным обезличением во славу немецкой граждан­ственности, в которой ему упорно отказывали.

§ 29. Время революционных и Наполеоновских войн до 1806 года

Между тем как в Пруссии шла словесная борьба «за» и «про­тив» эмансипации, на занятом французами левом берегу Рейна дей­ствовал уже эмансипационный акт 1791 года. Ровно через год после издания этого акта, осенью 1792 года, французские революционные войска заняли города Майнц, Вормс и Шпейер, а через два года они вступили в Кельн, и в течение двух десятилетий весь этот край оставался под властью Франции. Было что-то символическое в том, что впервые в Германии воспользовались благами свободы евреи тех городов, где за семьсот лет перед тем свирепствовали банды кресто­носцев, а к концу средних веков еврейские общины были целиком или частью разрушены. В древнем Майнце, где лишь незадолго до революции было восстановлено еврейское гетто, ворота этой тюрь­мы были сняты 12 сентября 1798 года. В Кельне, где евреям вовсе запрещалось жить с XV века, впервые послышался зов свободы в про­кламации французского комиссара (1798): «Все, что связано с раб­ством, отменяется. Только одному Богу вы должны давать отчет о ваших верованиях, гражданские же права для всех одинаковы, и вся­кий независимо от его убеждений будет пользоваться защитою зако­на». В марте 1798 г. в Кельне поселился первый еврей со времени изгнания 1424 года (в промежуточную эпоху евреи могли жить в Кель­не только временно, проездом), а вслед за ним там поселилась еще группа еврейских семейств, что привело вскоре к образованию об­щины. В семье первого кельнского поселенца, Иосифа Штерна, со­хранилось следующее предание. Когда он жил еще один со своим се­мейством в этом архикатолическом городе, он вдруг ночью услы­шал колокольный набат и крики: «Jüden heraus!» Подумав, что толпа собралась громить его дом, он выбежал на улицу и тут узнал, что в городе вспыхнул пожар и что упомянутый крик означал: выносите бидоны (Büdden) или ведра с водой для тушения огня. Так историчес­кая трагедия завершилась комическим анекдотом... Скоро еврейские общины левого берега Рейна были втянуты в сферу французской политики: с 1806 года они пережили все колебания ее, вызванные капризами Наполеона, начиная с еврейских парламентов в Па­риже, куда рейнские общины посылали своих делегатов, и кончая «позорным декретом» 1808 года.

Гораздо больше потрясений пережила в это бурное время боль­шая еврейская община во Франкфурте-на-Майне, который не­сколько раз был оккупирован французами и затем вошел в сферу французского влияния. В октябре 1792 года армия генерала Кюстина заняла Франкфурт и водрузила трехцветное знамя на башне им­перского города. В некоторых частях населения началось брожение: угнетенные возмечтали о свободе; но наиболее угнетенные обитате­ли гетто не смели даже мечтать о лучшей доле: униженные, запуган­ные, они боялись обнаружить сочувствие к оккупантам и старались показать свою лояльность. Когда в предместье Саксенгаузен совер­шалось торжество посадки «дерева свободы», один из присутство­вавших при этом евреев насмешливо сказал: «Вот замечательное де­рево: оно не имеет корней в земле и вместо зеленой вершины носит шапку (фригийскую)». Одобрительный смех порабощенных подтвер­дил это скептическое мнение о символе свободы. Лояльность евреев дошла до того, что, когда прусская армия подошла к городу и потре­бовала его сдачи, евреи кричали: «Долой французов, да здравствует прусский король!», рискуя навлечь на себя гнев оккупантов. Город сдался после бомбардировки (2 декабря 1792 г.), от которой сильно пострадало и еврейское гетто. Бежавшие из Франкфурта французские офицеры рассказали генералу Кюстину, что и евреи причинили много вреда французам при отступлении, но генерал ответил, что он этому не верит, так как едва ли евреи могли обнаружить такую враж­ду к французской нации, которая впервые в Европе дала им челове­ческие права и сняла с них цепи рабства.

Тяжелые дни пришлось пережить франкфуртской общине в 1796 году, когда город был занят австрийской армией и подвергся жестокой канонаде со стороны французов. Канонада разрушила большую часть гетто, жители которого бежали толпами в сосед­ний Оффенбах. При новой французской оккупации (июль — сен­тябрь 1796 г.) город должен был заплатить огромную контрибу­цию, и значительную часть ее внесли евреи. Разрушения на Еврей­ской улице заставили бюргеров из городского совета отвести по­страдавшим места для жительства в других частях города. В 1798 г. французский комендант Майнца потребовал от франкфуртских властей, чтобы они не стесняли свободу передвижения и торговли евреев, приезжающих во Франкфурт с левого берега Рейна на правах французских подданных. Скрепя сердце, городской совет должен был уступить, но, чтобы не дать преимущества чужим евреям перед своими, он дал льготу и жителям гетто, разрешив им выходить в город также в воскресные и праздничные дни.

Вне стен темного «дома рабства» евреи оказались чувствительнее к веяниям свободы. Они штурмовали франкфуртский городской совет и императора Франца в Вене петициями о расширении их гражданских прав. Так как и местная и суверенная власть оставались глухи к их просьбам, они решили апеллировать к представителям европейских держав на конгрессах мира, которые тогда собирались для обсуждения перемен, вызванных французскими завоеваниями. Еще в начале 1798 года еврейские деятели Берлина, Франкфурта и других общин пытались таким дипломатическим путем добиться хотя бы частичной эмансипации. Заседавшему тогда Раштатскому конгрессу, призванному закрепить за Францией ее завоевания на левом берегу Рейна и в Северной Италии, были представлены две записки по еврейскому вопросу, обращенные главным образом к послам Германии и Австрии. Авторы их принадлежали, по-видимому, к кругу либеральных христианских друзей еврейства. Анонимный автор одной из этих брошюр взывает к членам конгресса о необходимости «восстановить в человеческих правах верный и трудолюбивый народ», который «не может любить государство, его угнетающее». Он ставит покойного австрийского императора Иосифа II в образец «доброму» королю Пруссии и прочим правителям Германии. Евреев нужно отвлечь от торговли, которая «не способна создать благородную нацию, а создает только англичан» (дань англофобии того времени); нужно привлечь их к земледелию, учреждать для их детей немецкие школы, уничтожить их обособленность, коренящуюся, между прочим, «в их безобразном диалекте (жаргоне)», — и тогда все предрассудки против евреев исчезнут. В другой записке адвокатом еврейства выступил немецкий юрист Христиан Грунд. Но голос защитников равноправия не был услышан в думе Раштатского конгресса, деятель­ность которого была прервана новым взрывом австро-французской войны.

В начале 1801 года, во время Конгресса европейских монар­хов и дипломатов в Люневилле, к нему обратился с воззванием известный французско-еврейский адвокат Михаил Берр, по-видимому, уполномоченный общинами левого берега Рейна и франк­фуртцами. Он горячо апеллировал к «чувству справедливости на­родов и королей» (Appel a la justice des nations et des rois, ou adresse d’un citoyen français au Congres de Luneville). Сын Исаака Берра, бор­ца за еврейскую эмансипацию во Франции, Михаил Берр принад­лежал уже к новому поколению, пропитанному духом ассимиля­ции. Он сам заявил в своем воззвании, что «чувствует себя больше французом, чем евреем», и тем не менее счел себя вправе высту­пить «от имени всех жителей Европы, исповедующих еврейскую религию». Его воззвание проникнуто гордостью француза в на­стоящем и еврея в прошлом. «Не как член угнетенного класса, — пишет он, — взываю я к чувству справедливости королей и наро­дов, ибо громко могу сказать: французские евреи наконец вступи­ли в гражданскую жизнь. Как французский гражданин, как друг человечества, выступаю я для защиты правого дела тех, которые своими пороками обязаны жестокой ненависти своих врагов, но своими добродетелями только себе. Вопреки всем пыткам, мукам смерти и ужасам жизни, устояли они против потока времени, смыв­шего в своем беге народы, религии и века. В то время как от Рима и Греции остались только блестящие воспоминания, еще шевелится народ из нескольких миллионов человек, прошедший сквозь трид­цать веков самостоятельной жизни и шестнадцать веков пресле­дований». Автор призывает ближе присмотреться к нации, кото­рую «только несчастие унизило», оценить ее роль во время фран­цузской революции и террора, когда «ни одного еврея нельзя было найти ни в рядах террористов», ни в рядах вандейцев, «внесших огонь и меч в одну часть родины». «Пусть новое столетие, — гла­сит конец воззвания, — откроется этим возвышенным актом ос­вобождения евреев от гнета и унижения, актом полного граждан­ского уравнения их во всей Европе, как они уже уравнены во Фран­ции и Голландии».

Когда после Люневильского мира заседала в Регенсбурге (1802) «имперская депутация» из представителей австро-германс­ких земель, для распределения раздробленных Бонапартом герман­ских территорий, туда поступила записка от имени «немецкого ев­рейства» (im Namen der deutschen Judenschaft), поданная вышеупо­мянутым адвокатом Грундом. В записке указывалось на бедствен­ное положение германских евреев, местами сдавленных в гетто, местами унижаемых скотскою податью Leibzoll и опутанных се­тью ограничений в торговле. Петиционеры просили имперскую депутацию снять с евреев рабское иго и предоставить им граж­данские права, дабы «слить этот народ с немецкой нацией». В то же время франкфуртская община послала в Регенсбург трех своих представителей (один из них был Яков Барух, отец тогда еще юно­го Людвига Берне) для непосредственных переговоров с христи­анскими делегатами Франкфурта и других германских городов. Их рассказы о бедствиях обитателей гетто, угнетаемых бюргер­ством, произвели сильное впечатление на некоторых делегатов. Но регенсбургская конференция не хотела вмешиваться во внут­ренние дела отдельных германских государств и посоветовала фран­кфуртским евреям обратиться с своими жалобами к своему непос­редственному начальству, тому же городскому совету, на который они жаловались. Находившийся в Регенсбурге делегат этого совета, Бетманн, с радостью сообщил во Франкфурт об отклонении еврейс­ких ходатайств конференцией, которая «многократно осуждала эти повторяемые через каждые два слова рекламации во имя прав чело­века». Сердился также и реакционный император Франц II, когда ему докладывали содержание «революционной» записки Франкфурт­ских евреев (1803). Прошло еще три года в бесплодных ходатайствах перед неумолимым городским советом во Франкфурте и императо­ром в Вене. И только в 1806 году совершился исторический кризис: вследствие побед Наполеона и образования Рейнского союза под про­текторатом Франции австрийский монарх Франц II должен был от­казаться от векового титула германо-римского императора и остаться при австрийской короне (август). А через месяц прежний имперс­кий город Франкфурт был отдан Наполеоном в управление бывшему майнцскому курфюрсту, ставшему теперь князем-примасом но­вообразованного Рейнбунда. Средневековая история франкфуртско­го еврейства кончилась.

§ 30. Реформы в Пруссии и эдикт 1812 года

Наполеоновские войны 1806—1807 годов нанесли жестокий удар самому большому из германских государств, Пруссии. Поднявшее меч в XVIII веке государство Фридриха Великого пало от меча в во­енную бурю начала XIX века. Тильзитский мир сократил наполови­ну территорию Пруссии: у нее были отняты почти все ее польские провинции, из которых теперь образовалось Герцогство Варшавское, и области между Эльбою и Рейном, вошедшие в состав Вест­фальского королевства под управлением Жерома Бонапарта, брата Наполеона. Кроме того, проигранная война поставила прусских пра­вителей в унизительную зависимость от французского императора. Тогда король Фридрих-Вильгельм III стал думать о смягчении ре­жима абсолютизма и о внутренних реформах. Началась реформатор­ская деятельность либерального правительства Штейна и Гарденберга, направленная к ослаблению старого сословно-цехового строя и к расширению местного самоуправления. Тут вспомнили о самом угнетенном классе, жертве сословного государства: о евреях. В конце 1808 года, в связи с реформою городского самоуправления, за еврейскими жителями было признано право «местного граж­данства» (Ortsbürgerschaft) и представительства в городских сове­тах. В мещанской грамоте (Bürgerbrief), которая выдавалась еврею, говорилось, что ему предоставляются все права и преимущества местных обывателей, но с «сохранением его общегражданского положения». Таким образом прежние «шутц-юден» получили ме­щанские, но не гражданские права: они стали Stadtbürger, но не Staatsbürger. За гражданско-политические права им предстояло еще долго бороться.

Прерванная в 1792 году борьба за эмансипацию (выше, § 27) возобновилась в 1808-м. Ее вели представители трех наиболее пере­довых еврейских общин: Берлина, Кенигсберга и Бреславля. Вслед­ствие временной оккупации Берлина французами король и министры находились тогда в Кенигсберге, и этим воспользовалось местное ев­рейское общество, чтобы напомнить правительству о необходимости разрешения еврейского вопроса в духе новых реформ. Король поручил составление проекта по этому вопросу своему министру, ба­рону Шреттеру, старому бюрократу, который в прежнее время рев­ностно охранял все жестокие законы Юденрегдамента. Вынужден­ный покориться духу времени, Шреттер уловил в нем именно то, что в тот момент стало модным в самой Франции: наполеоновскую кон­цепцию еврейского вопроса. Он хорошо знал, что властелин Европы вырвал у парижского Синедриона отказ от титула «еврейской наци­ональности» и только что своим «позорным декретом» даже ограни­чил права евреев в Эльзасе и рейнских провинциях. Эта система го­сударственной опеки примирила Шреттера с реформою. Консерва­тивный министр нашел энергичного сотрудника в лице одного либе­рального чиновника в Кенигсберге, криминалрата Бранда, кото­рый уже давно защищал равноправие евреев и теперь находился под влиянием «парижской моды» в еврейском вопросе. Бранд убедил Шреттера, что предоставлением гражданских прав евреям можно нанести удар иудейству, если поставить условием эмансипации от­каз евреев от своей национальной культуры[37]. Министр поручил ему составить в этом духе проект для представления королю. В октяб­ре 1808 года проект был готов. В нем Бранд развил свою мысль, что евреям в Пруссии нужно дать гражданское равноправие с це­лью уничтожить их национальную обособленность. До сих пор, объяснял он, неправоспособность евреев ставилась в связь с их религией, и такая постановка морально выгодна евреям, ибо в наш век веротерпимости нет смысла ограничивать в правах иноверцев; на самом же деле не религия, а национальность и желание евреев в ней оставаться вызывают неприязнь к ним остального населения. Французы с немцами вступают в брак, а евреи нет. Они «остались народом в народе» и останутся таковым, пока не будут допущены свободные смешанные браки, без обязательного крещения еврея, а это станет возможным после включения евреев в состав граж­данского общества.

Получив проект Бранда, Шреттер представил королю доклад, в котором доказывал, что настало время разрешить еврейский вопрос в том же направлении, как это делается в других государствах, то есть дать евреям гражданские права, но вместе с тем возложить на них все гражданские обязанности, в особенности же воинскую повинность. Шреттер не скрывает, что он и теперь считает евреев вредным в государстве элементом, но раньше он думал обезвредить их репрессиями, а теперь убедился, что эту цель можно скорее достигнуть равноправием, как средством нивелировки и обезличения еврейского национального типа. Внешний гнет, рассуждает он в своем докладе, сдавливает евреев в одну густую упорную массу, обладающую огромной силой пассивного сопротивления; репрессии и ограничения в правах «так укрепили связь между членами этой нации, что ни одно правительство не может ее ослабить, а тем менее порвать, пока существует нынешнее устройство евреев... Необходимо дать евреям новую конституцию для того, чтобы подкопать и разрушить их национальность (ihre Nationalität zu untergraben) и постепенно довести их до того, чтобы они не стремились образовать государство в государстве». За этим докладом следовал проект, где были поставлены следующие условия признания евреев гражданами: 1) евреи должны носить фамильные имена, 2) носить одежду немецкого покроя и стричь бороду, 3) употреблять немецкий язык в своих торговых книгах и всяких деловых бумагах. Далее разрешаются смешанные браки между евреями и христианами без перемены религии, с тем чтобы дети от таких браков следовали религии отца до совершеннолетия. Раввинами в общинах могут быть только лица с университетским философским образованием. Особые еврейские школы запрещаются, и евреи должны обучаться в общих государственных школах. При таких гарантиях уничтожения «обособленности», евреям предоставляется свобода жительства и промыслов в городах и селах, но с ограничениями: для отвлечения евреев от исключительного занятия торговлей число торговцев из их среды ограничивается в городах определенной нормой (от 10 до 25 на сто купцов-христиан), а в селах еврей может приобретать землю только под условием частичной обработки ее руками своих единоверцев. Торговля в деревнях и содержание там мельниц и шинков запрещаются. Евреи с образовательным цензом допускаются на дол­жности учителей и профессоров, но на государственную службу «нынешнее поколение» их не допускается. Зато евреи привлекаются к отбыванию воинской повинности натурою и даже с сугубою стро­гостью (im strengsten Sinn) подчиняются правилам военной службы. Евреи из других стран на жительство в Пруссию не допускаются: им разрешается лишь кратковременный приезд по торговым делам на основании особых паспортов.

Этот либерально-репрессивный проект, плод совместных тру­дов Шреттера и Бранда, долго рассматривался в различных мини­стерствах. В течение всего 1809 года писались отзывы на эту новую «конституцию для евреев», как официально тогда выражались. Воз­ражения делались с двух сторон. Юдофобы доказывали несостоятель­ность либерального мнения, что недостатки евреев происходят от их бесправия. Исправить евреев равноправием нельзя, пока они оста­ются верны своим религиозным законам и национальной традиции; поэтому нужно предоставить еврею на выбор: либо сохранить свой быт и, как «враг рода человеческого», подвергаться всяким стесне­ниям в жительстве, промыслах и даже в естественном размножении, либо отказаться от своих обособляющих «ритуальных законов» и тогда получить все права и свободу заниматься всякими промысла­ми, кроме торговли, которую евреям нужно совершенно запретить. Противоположный отзыв дал Вильгельм Гумбольдт, знаменитый идеолог европейского либерализма, занимавший пост директора в прусском министерстве просвещения. По его мнению, внутренняя реформа в еврействе должна быть не предварительным условием, а следствием гражданской реформы. Он требует для евреев безуслов­но го равноправия, которое само по себе ослабит их силу пассивно­го сопротивления окружающему миру. Против опасения внезапного скачка от бесправия к гражданственности он возражает: «Кто из по­ложения раба переходит на положение господина, тот делает скачок, ибо господин и раб — явления ненормальные, но если человеку раз­вязывают скованные руки, то его возвращают только в состояние, естественное для всех людей». Многие замечания были сделаны в отзывах разных министерств по поводу отдельных пунктов проекта Шреттера. Курьезный пункт об обязательной стрижке бороды был признан неудобным. Большое разногласие вызвал пункт о допуще­нии евреев к занятию сельским хозяйством. Против допущения евре­ев к учительским должностям высказался даже Гумбольдт: для звания учителя нужен не только умственный, но и моральный ценз, в смысле чувства долга перед государством, чем евреи нынешнего поколения, по его мнению, еще не обладают. В отзыве по поводу общинной организации и назначения верховного раввина Гумбольдт возражал, что это поведет только к усилению внутренней сплоченности евреев, между тем как правительство должно стремиться к разделению их и растворению в немецком народе. «Нужно, — говорит Гумбольдт, — всячески ослаблять связи между различными еврейскими церквами (религиозными группами) и, при честной терпимости к каждой из них, поощрять расколы среди евреев, так чтобы иерархия их сама собою распалась. Тогда они поймут, что они имели только обрядовой закон, а не настоящую религию, и обратятся к христианству, вследствие врожденной человеческой потребности в высшей религии. В настоящее время переход еврея в христианство извинителен только при известных условиях, ибо тут человек покидает своих угнетенных братьев и сбрасывает с себя иго для того, чтобы попасть в разряд «выкрестов» среди полноправных христиан; но тогда (при равноправии) этот переход будет желательным, отрадным и благотворным».

В 1810 году у кормила правления стал прусский государственный канцлер Гарденберг, которому приписывают крылатое слово: «Я не подам голоса ни за один закон для евреев, который не содержит этих четырех слов: равные права, равные обязанности». Это дало перевес либеральному направлению в правительственных кругах. По ходатайству депутатов еврейских общин, в особенности его личного друга Давида Фридлендера, Гарденберг решил выработать новый проект эмансипации, взамен шреттеровского, и поручил это своему чиновнику Раумеру. Последний составил проект в либеральном духе, но консервативный министр юстиции Кирхейзен выдвинул против него ряд возражений в общем и в частностях. Министр согласен, что закон слишком жесток к евреям и что его нужно изменить, но, поскольку правоограничения являются средством защиты немецкого народа от вредных особенностей еврейской нации, нельзя их сразу отменить, а можно только постепенно смягчать участь евреев, по мере перевоспитания их и исправления их характера. Министр ничего не ждет от смешанных браков, так как еврейская сторона в таком союзе должна быть религиозно ин­дифферентна и, следовательно, морально малоценна. Решительно высказался Кирхейзен против предоставления евреям государствен­ных должностей и требовал даже, чтобы в законе было определенно указано, что евреи не могут на это рассчитывать: иначе через несколь­ко лет департаменты различных министерств будут осаждены кан­дидатами из евреев, окончивших университет и претендующих на места чиновников.

Проект Гарденберга-Раумера путешествовал по канцеляри­ям разных министерств в течение всего 1811 года. Чиновники вноси­ли в него дополнения и поправки. Предлагалось употреблять в офи­циальных бумагах вместо «ставшего презрительным» слова Juden елово Israeliten или «Mosaische Glaubensgenossen»; строго проводить принцип запрещения отдельных школ для евреев, ибо только обуче­ние еврейских детей в общих немецких школах может привести к «пол­ной амальгамации их с прочими гражданами»; сокращать торговые занятия евреев и поощрять их к ремеслам и сельскому хозяйству. Про­ект был передан на заключение также Давиду Фридлендеру, кото­рый внес в него значительные поправки, так как либеральный Гарденберговский проект в общем отвечал стремлениям тогдашних пе­редовых евреев. Замедление реформы вследствие бесконечной кан­целярской переписки заставило еврейских деятелей торопить пра­вительство. В числе доводов в пользу скорейшего проведения ре­формы Фридлендер выставлял и то, что длящееся бесправие вы­зывает угрожающий рост числа евреев-вероотступников, выкрес­тов не по убеждению, а ради житейских благ (см. дальше, § 33). С другой стороны, на Гарденберга постоянно влиял известный фи­нансист-филантроп Израиль Якобсон, тогдашний глава эманси­пированного еврейства в Королевстве Вестфалей (дальше, § 31). Давно знакомый с Гарденбергом, которому оказывал финансовые услуги, Якобсон в своих письмах и беседах рисовал ему светлую картину процветания Пруссии при эмансипации евреев по вест­фальскому образцу. В то же время к канцлеру поступили петиции берлинской, бреславской и других общин об ускорении акта ре­формы, ожидаемого всеми евреями с величайшим напряжением. Это заставило Гарденберга наконец на самом исходе 1811 года дать делу более быстрый ход.

Последняя редакция проекта снова вызвала трения между ли­бералом Гарденбергом и консерватором Кирхейзеном, который на­стаивал на представлении своих возражений самому королю. Фрид­рих-Вильгельм III внес в проект несколько поправок (6 марта 1812). Он велел вычеркнуть пункт о замене наименования «Jude» более по­четным эпитетом, вроде «мозаист». По вопросу о государственной службе евреев король присоединился к отрицательному мнению ми­нистра Кирхейзена и вставил пункт, что решение этого вопроса от­лагается на неопределенное время.

Наконец 11 марта 1812 г. король подписал этот акт, известный под именем «Эдикт о гражданском положении евреев в Прусском государстве». Первая статья эдикта объявляет евреев Пруссии, жив­ших ранее на основании особых привилегий и концессий, «туземца­ми и гражданами прусского государства» (Einländer und preussische Staatsbürger). Отменяются ограничения в праве жительства и занятий, специальные подати и исключительные законы. Евреи допускаются на муниципальные и академические должности; вопрос же о допу­щении их на государственную службу вообще король обещает «оп­ределить со временем особым законом». Обязанности евреев — те же, что и прочих граждан, в том числе и отбывание воинской повин­ности натурою; немецкий или другой «живой язык» обязателен в деловых бумагах, и совершенно недопустим еврейский язык — древ­ний или разговорный. В течение шести месяцев со дня издания эдик­та каждый еврей должен принять определенное «фамильное имя» и зарегистрироваться под ним в полицейских учреждениях. Иностран­ные евреи не имеют права жительства в Пруссии, а могут только при­езжать временно, по делам. Последнею статьей эдикта отсрочивает­ся урегулирование еврейских «церковных дел» и школьного обуче­ния впредь до особого совещания с участием авторитетных предста­вителей еврейства.

Таким образом, через двадцать лет после еврейской эмансипа­ции во Франции Пруссия эмансипировала—хотя и не вполне—своих евреев. Иго бесправия было снято с еврейского населения. Велика была радость раскрепощенных, особенно в высших классах обще­ства, где так болезненно ощущалось прежнее клеймо внегражданственности. В этих кругах чувство благодарности за дарованную сво­боду соединялось с несвободною потребностью пожертвовать осо­бенностями еврейского быта, которые могли бы подать повод к уп­рекам в национальном обособлении. В Берлине давно уже была ус­воена идеология парижского Синедриона, но здесь шли еще дальше: зародилась идея религиозных реформ, не как проявление законного свободомыслия, а как средство приспособления еврейства к окружа­ющей среде. Старый боец за эмансипацию Давид Фридлендер, упо­енный победою, предложил свои услуги правительству в деле преоб­разования еврейского духовного быта. Тотчас после обнародования эдикта 1812 года он издал анонимную брошюру под заглавием «О вызываемой новою организацией еврейских общин в Пруссии необ­ходимости преобразовать их богослужение в синагогах, их учебные заведения, предметы преподавания и вообще систему воспитания». Автор исходит из мысли, что без реформы синагоги и школы буду­щее поколение не сможет в полной мере воспользоваться дарован­ными гражданскими правами; «без церковной организации израэлиты не могут продолжать свое существование». А реформы, вы­званные временем, состоят в следующем. Наш старый молитвенник наполнен траурными гимнами об утрата древней родины еврейско­го народа и его политической свободы, но ведь мы в настоящее вре­мя получили свободу в качестве граждан Пруссии. У нас теперь есть одно только отечество — Пруссия, и о нем мы должны молиться; есть один родной язык (Muttersprache) — немецкий, и его мы долж­ны ввести в наше богослужение, ибо он скорее может пробудить в душе религиозное чувство, чем мертвый древнееврейский язык. В этом же духе полного онемечения должна быть преобразована и еврей­ская школа. Здесь был ясно поставлен тезис: ассимиляция есть есте­ственное следствие эмансипации.

Свою книгу Фридлендер поднес в виде проекта своему едино­мышленнику, канцлеру Гарденбергу (октябрь 1812 г.), а тот передал ее департаменту исповеданий. Автор послал также один экземпляр королю, но боявшийся всяких новшеств, благочестивый король от­ветил резолюцией: «Пока евреи хотят оставаться иудеями, религия которых, в сущности, основана на признании Моисеевых или ветхо­заветных законов, я могу одобрять преобразования в их богослуже­нии, религиозном обучении и воспитании лишь в той мере, в какой это не противоречит сущности и основоположениям иудейской ре­лигии. Если таково и мнение Фридлендера, то можно воспользоваться проектом». Гарденберг поспешил взять Фридлендера под свою за­щиту. В двух письмах он объяснял королю, что эдикт о гражданском равноправии, введший евреев в состав немецкого народа, приводит к необходимости их внутренней реформы, ибо евреи отныне уже не враги христианского общества и не будут презираемы им; они долж­ны теперь молиться не о пришествии мессии, а только о благополу­чии своего покровителя и освободителя, прусского короля; введение же немецкого языка в синагоге и школе не затрагивает основ Мойсеевой религии. Проект Фридлендера вызвал и литературную полеми­ку. Синдик бреславской еврейской общины, Дом, выступил в защи­ту священного языка в богослужении и обвинил Фридлендера в же­лании вызвать религиозный раскол. Престарелый гебраист Соломон Папенгеймер отстаивал и национальный язык, и молитвы националь­ного содержания (1813) ... Но внутренний спор был заглушен громом оружия: началась великая освободительная война Пруссии в союзе держав против Наполеона.

Охвативший всю страну патриотический пыл зажег и сердца евреев, накануне только принятых в союз граждан. Кроме поступив­ших на службу по рекрутскому набору, в прусскую армию вступило несколько сот евреев-добровольцев. Еврейские солдаты участво­вали во всех войнах 1813—1815 годов; множество было убито и ранено в «битве народов» при Лейпциге и при Ватерлоо; многие отличились геройскими подвигами и были награждены орденами железного креста; несколько десятков дослужились до офицер­ского чина. Еврейские женщины шли на фронт в качестве сестер милосердия. Большие суммы денег жертвовались общинами на нужды освободительной войны. Часто проявлялось стремление де­монстрировать свой патриотизм, показать себя достойными эман­сипации. Однако ни военные подвиги, ни другие изъявления пат­риотизма не могли остановить шествие юдофобской реакции, на­двигавшейся на Пруссию, в связи с общеполитическою реакцией, после Венского конгресса и образования Священного Союза (1815). Эмансипация, вырванная у разгромленной, униженной Пруссии, окажется лишнею для Пруссии торжествующей. Запоз­далая эмансипация прусских евреев просуществовала только три года и затем стала чахнуть, охваченная убийственным ветром ре­ставрации.

§ 31. Временная эмансипация в полосе французского господства (Вестфален, Франкфурт, Гамбург)

Шестилетнее господство наполеоновской политики в Германии (1806—1812) принесло временную эмансипацию евреям тех госу­дарств, которые непосредственно входили в сферу французского вли­яния. Прежде всего были эмансипированы евреи нового королев­ства Вестфален, созданного Наполеоном (после Тильзитского мира 1807 г.) из частей Ганновера, Брауншвейга, Гессена и владений Пруссии между Эльбою и Рейном. Во главе этого эфемерного госу­дарства стоял эфемерный король — брат Наполеона, Жером Бона­парт, управлявший по указаниям из Парижа. После объявления об­щей конституции Вестфальского королевства, установившей равен­ство всех граждан, был издан особый королевский декрет (янв. 1808) об отмене всех ограничений для евреев. Декрет начинается заявлени­ем: «Все подданные наши, следующие закону Моисея, будут пользо­ваться в нашем государстве теми же правами, вольностями и свобо­дами, какие предоставлены прочим нашим подданным». Даже евре­ям, переселяющимся из других стран (имелись в виду французские владения), обещано равноправие. То был первый акт полной эман­сипации на территории Германии.

Переход от рабства к свободе вызвал необычайный энтузиазм в еврейском населении Вестфалена. При въезде короля Жерома в его резиденцию, город Кассель, евреи особенно горячо приветствовали его. Во время иллюминации в окне одного еврейского дома были выставлены ручные арестантские цепи с надписью: «Наши цепи раз­биты». Вскоре еврейская депутация явилась приветствовать короля. Во главе депутации стоял влиятельный политический деятель, друг и единомышленник Фридлендера, Израиль Якобсон из Браун­швейга.

Финансовый агент при дворе брауншвейгского герцога Карла-Фердинанда, Израиль Якобсон перешел на службу к Жерому Бона­парту после того, как Брауншвейг вошел в состав королевства Вестфален. Якобсон уже давно сочувствовал французским порядкам, меч­тал об эмансипации евреев в Германии по французскому образцу и о реформах в еврейском быту. Весть о созыве Наполеоном съезда ев­рейских нотаблей в Париже привела его в восторг; он написал импе­ратору письмо (1806) с призывом распространить свою преобразо­вательную деятельность на евреев всех стран и учредить для этого в Париже постоянный Высший Совет из представителей еврейства; письмо было опубликовано в газетах и, может быть, послужило од­ним из толчков к созыву парижского Синедриона. Решения Синед­риона окрылили Якобсона, который давно носился с мыслью об унич­тожении еврейской обособленности. В городке Зеезене существова­ла с 1801 года основанная на его средства школа с интернатом, где вместе обучались еврейские и христианские дети; образцово постав­ленная школа приобрела известность и доставила учредителю славу щедрого филантропа. Внешнее, искусственное сближение евреев с христианами, еврейских форм жизни с христианскими — эта излюб­ленная идея Якобсона была источником и его добрых дел, и его пе­чальных ошибок.

9 февраля 1808 г. двадцать два депутата от еврейских общин королевства Вестфалей, с Якобсоном во главе, представились в Кас­селе королю Жерому. Якобсон держал речь, в которой сравнил ма­ленького брата великого Наполеона с Киром, освободителем плен­ного Израиля, «изнывавшего под игом варварского законодатель­ства»; евреи окажутся достойными равноправия: «они дадут вашим войскам солдат, вашим городам купцов, вашим нивам пахарей». Король ответил очень сердечно: «Скажите вашим братьям, чтобы они старались пользоваться данными им правами. Они могут рассчиты­вать на мое покровительство наравне с прочими моими детьми»[38].

Эмансипация была обеспечена, и Якобсон с жаром принялся за переустройство еврейских общин в новом королевстве на основании проекта, одобренного парижским Синедрионом. Правительственная комиссия под руководством Якобсона быстро приспособила этот проект к местным условиям, и декретом 31 марта 1808 1. король Же­ром оповестил о новой организации еврейских общин в Вестфалене, которая должна была служить копией консисториального строя, только что установленного во Франции. Во вступлении к декрету чувствуется уже прямое внушение из Парижа: «Коль скоро евреи пользуются наравне с другими нашими подданными свободою от­правления своего культа, последний должен быть, как и другие куль­ты, подчинен нашему (королевскому) надзору, дабы не возникало противоречий между ним и законодательством (государственным) и с той общественной моралью, которая должна служить руковод­ством для всех людей и образовать из них одно политическое об­щество. Евреи должны перестать быть отдельной корпорацией (un corps à part), а по примеру всех прочих наших подданных различ­ных вероисповеданий раствориться в нации (se fondre dans la nation), коей они состоят членами»[39]. Декретом учреждается в Кас­селе, как королевской резиденции, еврейская духовная консисто­рия, состоящая из председателя, трех раввинов и двух ученых ми­рян. Она должна содержаться на средства самих общин, а не госу­дарства. Как и во Франции, консистория ведает всеми духовными делами общин, в том числе и делом «религиозного обучения»; она обязана также внушать раввинам и учителям, чтобы они «пропо­ведовали послушание законам, в особенности тем, которые отно­сятся к защите отечества, поучая, что военная служба есть священ­ный долг, исполнение которого освобождает от всех религиозных обрядов, с этой службой несовместимых».

К концу 1808 года консистория в Касселе была открыта. Презицентом ее был назначен Израиль Якобсон, а одним из ее активных членов был Давид Френкель, дессауский учитель и издатель про­грессивного еврейского журнала на немецком языке («Sulamith»). Якобсон сделался полновластным распорядителем консистории. Он заказал печать, на которой значилось: «Королевская Вестфальская Консистория Моисеевой религии»; сам он нарядился в парадный «президентский» костюм — рясу из черного сукна, шитую золотом, с изображением десяти заповедей на груди. Кассельская консистория превратилась в еврейское министерство духовных дел, откуда исхо­дили декреты, регулировавшие всю внутреннюю жизнь евреев коро­левства[40]. Для Якобсона это был храм, где он священнодействовал. Он исходил (как видно из представленной им правительству запис­ки) из убеждения, что только внутренняя реформа может спасти ев­рейскую общину и все новое поколение от окончательного разложе­ния. Он видел в германском еврействе две крайности: с одной сторо­ны, строго ортодоксальную массу, дорожащую обветшалыми фор­мами религии и быта, а с другой — новое поколение, которое под влиянием европейского образования, часто поверхностного, отрека­ется от религии отцов или пополняет кадры людей, стоящих вне ев­рейства и христианства, пустых, распущенных франтов, компроме­тирующих идею просвещения. Во Франции — говорит Якобсон в своей записке — дело возрождения евреев идет по верному пути: сна­чала революция эмансипировала евреев и уравняла все религии, но во время Конвента она упразднила самую религию: ныне же импера­тор Наполеон, создатель парижского Синедриона, принял меры к организации еврейского культа, и эта французская система переуст­ройства еврейской общины может найти наилучшее применение в Германии.

И вот кассельская консистория стала издавать циркуляр за цир­куляром: о правах и обязанностях раввинов и общинных «синдиков» (старшин), о синагогах, училищах и учительском персонале. Действо­вала она по-наполеоновски, декретируя различные изменения в ре­лигиозных обычаях, особенно в тех, которые были связаны с граж­данскими актами. Консистория объявила недействительными браки и разводы, совершенные раввинами без предварительной регистра­ции в гражданских учреждениях, запретила венчание под открытым небом и некоторые устарелые свадебные церемонии. Она установи­ла обязательную религиозную «конфирмацию» в синагоге: для маль­чиков в 13 лет, для девочек — в 12, по образцу протестантской кон­фирмации, с публичным экзаменом по катехизису, с речами и поуче­ниями раввинов. Уже это нововведение задело совесть правоверных, но еще более волновали их распоряжения консистории относитель­но синагог. С целью установить однообразный порядок религиозно­го культа консистория запретила богослужение в частных молель­нях и обязала всех жителей каждого города молиться в одной офи­циальной синагоге, где богослужение совершается по предписанно­му консисторией чину, с опущением многих молитв и устранением многих церемоний. Когда по этому поводу начались волнения в об­щинах и правительству поступил ряд жалоб на стеснение свободы совести, Якобсон добился опубликования королевского декрета (5 июля 1811), коим подтверждалось распоряжение консистории о за­прещении богослужения вне реформированных синагог. Таким же бюрократическим путем проведена была школьная реформа. Кон­систория предписала открывать в каждом городе по одной школе, где религию и библейский язык должен преподавать учитель-еврей, а общеобразовательные предметы («немецкое обучение») — христи­анин. Частное обучение в старых «хедерах» запрещалось. В 1810 г. в Касселе были открыты первое начальное училище нового типа и се­минария для подготовки учителей. Все эти нововведения требовали больших расходов, для покрытия которых приходилось увеличивать обложение общин. Податное отягощение, в связи с недовольством новыми порядками, вызвало много жалоб со стороны общин.

Но уже близился конец эфемерного королевства Вестфален: оно пало вместе с Наполеоном (1813), а с ним распалась и вся новая орга­низация еврейства. Коротка была эра полной эмансипации: едва шесть лет просуществовал вестфальский оазис равноправия на тер­ритории Германии. Свободно вздохнули в этот короткий промежу­ток два десятка тысяч евреев, раскрепощенных, превращенных из «терпимых» в граждан. Многие шли на этот огонек свободы: из от­сталых стран Германии группы бесправных переселялись в Вестфален. Коротка была и эра внутренних реформ, предпринятых Якобсо­ном. Они, впрочем, были обречены на неудачу и помимо политичес­кого кризиса. У Якобсона было одно хорошее побуждение: путем реформ облагообразить духовную жизнь евреев, сделать ее более привлекательною для нового поколения «образованных», которых отталкивали от еврейской общины и синагоги их обветшалые фор­мы. Но рядом с этим побуждением стояло другое, обращенное к внеш­нему миру: желание переделать на немецкий лад синагогу, школу, общинный строй с целью импонировать христианам. Не замечая более глубоких причин отпадения образованного класса, Якобсон все надежды возлагал на церемониальные реформы, проводимые вдобавок сильною рукою бюрократии. Он превратил консисторию в фабрику реформ, которые навязывались общинам, и не обращал внимания на протесты недовольных. Как большинство деятелей той революционной эпохи, Якобсон не понимал способа эволюционной реформы, идущей от исторических корней. Подобно Фридлендеру и другим вождям нового еврейства, он отрицал идею еврейской наци­ональности, и вся его работа сводилась к поверхностному компро­миссу между безверием и верою, «очищенною» по последней моде.

Еще короче, чем в Вестфалии, был промежуток эмансипации в старом гнезде бесправия — Франкфурте-на-Майне. Когда в сен­тябре 1806 года прежний имперский город с его мрачным гетто очу­тился в полосе наполеоновского Рейнбунда (выше, § 29), евреям ка­залось, что наступил час их освобождения. Консервативная франк­фуртская община была еще очень далека от берлинского вольнодум­ства, и тем не менее и в ней что-то зашевелилось: дух времени прони­кал в гетто сквозь пробитые берлинским просвещением бреши и вол­новал, звал к новой жизни. Группа просвещенных франкфуртцев ос­новала свободную гимназию «Филантропин» для воспитания еврей­ских детей в духе современности (1804), и новое учреждение стало цитаделью реформы. Весть о заседаниях собрания нотаблей в Пари­же в июле 1806 года подняла дух франкфуртских прогрессистов и тем сильнее окрылила их надежды, что в те же дни Наполеон взял в свои руки судьбы Германии. Во Франкфурте образовался союз передо­вых людей под именем «Gesellschaft zur Förderung des Glückes der Israeliten», который поставил себе целью пересадить французские ре­формы на почву Германии. В ноябре 1806 г. из Франкфурта был по­слан в Париж приветственный адрес собранию нотаблей, покрытый 250 подписями. В адресе восхвалялись великодушие французской нации, «разбившей оковы столь долго угнетаемого народа», благо­деяния «бессмертного Наполеона», созвавшего лучших людей ев­рейства для «очищения нашей религии», и «мудрые ответы» па­рижского собрания на вопросы императора; выражалось пожела­ние, чтобы «прекрасный пример Франции распространился и по ту сторону границ этой империи». Франкфуртский адрес был про­читан в парижском собрании в тот момент, когда оно готовилось уступить место «великому Синедриону», и председатель Фуртадо ответил германским приверженцам наполеоновского культа письмом в том же духе. Спустя два месяца представители франкфуртской об­щины, раввин Соломон Триер и Исаак Гильдесгеймер, имели уже счастье заседать в парижском Синедрионе. В одном из последних заседаний франкфуртские депутаты заявили, что их община всецело присоединяется к решениям Синедриона и готова подчиниться им, «после того, как наши братья будут пользоваться равными граждан­скими правами, какими уже пользуются евреи Франции и Италии». Связь внутренней реформы с эмансипацией была ясно установлена в этом заявлении, и паломничество франкфуртцев в Париж получило здесь надлежащее освещение.

Между тем новая власть во Франкфурте не спешила с актом эмансипации. Глава Рейнбунда, князь-примас Карл Дальберг, дол­жен был сообразовывать свой французский либерализм с планами своего суверена, Наполеона I, которые в то время клонились больше к «исправлению», чем к освобождению евреев. С другой стороны, не так легко было преодолеть глубоко укоренившуюся юдофобию хри­стианского бюргерства, теперь представленного в обновленном франкфуртском Сенате. Эта каста патрициев и мещан, веками тер­завших обитателей гетто, оказывала упорное сопротивление всякой попытке улучшить их положение. На первом плане стояло упраздне­ние гетто, но и тут Дальберг должен был ограничиться частичными облегчениями. Тотчас по прибытии во Франкфурт он распорядился о допущении еврейской публики в городские сады, что раньше стро­го запрещалось. И когда евреи его просили отменить всю давив­шую их средневековую конституцию, пресловутую «Stättigkeit» 1616 года, он в рескрипте от 27 декабря 1806 года ответил: «Предостав­ление равноправия невозможно без единодушного, определенно­го и формального заявления бюргерства, ибо предки Франкфурт­ских бюргеров основали город и допустили туда евреев на опре­деленных, ограничивающих их права, условиях». Однако, в угоду новому режиму, решено было сделать евреям небольшие уступки и смягчить некоторые особенно жестокие пункты в старой «Stättigkeit». В назначенной князем-примасом особой комиссии долго вырабаты­вался проект новой еврейской конституции, которая была опубли­кована в конце 1807 года под названием: «Neue Stättigkeitsund Schutzordunung der Judenschaft». Этот регламент устанавливал следующие общие положения: особый еврейский квартал сохра­няется, но площадь его может быть расширена в сторону примыка­ющих частей города; число семейств не должно возрастать против прежней нормы (пятьсот)[41]; новый брак разрешается только в случае вакансии в пределах этой нормы, и то для состоятельных людей; ог­раничения в торговле остаются, но зато евреи допускаются к ремес­лу и земледелию; общинное самоуправление поставлено под стро­гий контроль городских властей: раввинами могут быть только лица, обучавшиеся в немецком университете философии и восточным язы­кам и выдержавшие особый экзамен в лютеранской консистории (!) в присутствии правительственного комиссара; еврейские школы дол­жны быть преобразованы по типу немецких и подчиняться общей школьной дирекции. Даже религиозные обряды взяты под контроль: для совершения операции обрезания требуется письменное заявле­ние комиссару. Главная же реформа заключалась в том, что вместо прежних налогов, разных «шутцгельдер» и «концессионсгельдер», установлен общий ежегодный налог с франкфуртской общины в раз­мере 22 000 гульденов. Подписывая новый регламент, князь-примас присовокупил, что с течением времени возможны «сообразные с ду­хом века» изменения в этом акте или даже полная отмена удержан­ных в нем ограничений.

Евреев Франкфурта, которые ждали всяких благ от француз­ского протектората, новый регламент сильно разочаровал. Прогрес­систы подняли протест. Назначенные властями новые старшины ев­рейской общины отказались вступить в должность. Депутация от общины представилась князю-примасу в Париже и подала ему пети­цию-протест, подписанную сотнями членов. В дело вмешался и вождь эмансипированных вестфальцев, Израиль Якобсон. Он послал Дальбергу «всеподданнейший доклад», в котором указывал на «частью нелепые, частью несправедливые» статьи нового закона. Кому при­дет в голову, спрашивает он, экзаменовать протестантских пасто­ров в Сорбонне или католических патеров в лютеранской консис­тории? Разве число браков среди христиан также ограничивают? Почему держат евреев, как прокаженных, в определенном месте скованными по рукам и ногам? «Этот документ (новая «конститу­ция»), — кончает он, — может только навлечь беду на всех моих еди­новерцев».

Опубликованный в особой брошюре протест Якобсона вызвал горячую литературную полемику, в которую вмешался и молодой франкфуртец Лейб Барух, будущий гениальный публицист Людвиг Берне. В статье под заглавием «Откровенные замечания по поводу нового статута» (1808) этот тогда еще неизвестный писатель обру­шился на франкфуртских реакционеров с тем острым сарказмом, который впоследствии произвел революцию в европейской публи­цистике. Чрезмерная резкость тона этой статьи испугала отца Берне, синдика общины Якова Баруха, и произведение революционного пера, распространявшееся в списках, не появилось в печати. На эту шумную полемику, в особенности на резкое послание Якобсона к примасу Дальбергу, обратил внимание великий франкфуртец, князь поэзии и поэт князей — Гете, состоявший тогда на службе при дворе герцога в Веймаре. На высотах мысли Гете не мог освободиться от сословных идеалов той бюргерской среды, из которой он вышел, и его симпатии были всецело на стороне угнетателей. Он находил (как видно из его частных писем), что новая франкфуртская конституция совершенно правильно «трактует их (евреев), как истинных иудеев и бывших императорских камеркнехтов»[42]. В веселом каламбурном тоне Гете сообщал в письме: «Мне было очень приятно, что так лов­ко спровадили этого финансового советника, якобинского сына Израилева» (den jacobinischen Israelssohn — каламбурная переделка имени Israel Jacobsohn), который в своей брошюре титуловал себя «Finanzrath». И действительно, на первых порах протесты и петиции борцов за право не имели успеха.

Перемена наступила с 1810 года, когда под управлением Дальберга конституировалось Великое Герцогство Франкфуртское (оно состояло из города Франкфурта с некоторыми прирейнскими территориями). Основные законы Герцогства гласили, конечно, о равенстве всех граждан перед законом, но евреев не торопились уравнять в правах. Начался торг между бюргерством и евреями об объеме этих прав и о вознаграждении за них. Дальберг, теперь великий герцог Карл, согласился дать евреям равноправие под условием уплаты франкфуртскою общиною 440 000 гульденов, т. е. двадцатикратной годовой суммы, которую они раньше вносили в качестве Schutzgeld и которую с уравнением их теряет казна. Евреи согласились, и сделка состоялась. В конце 1811 г. было объявлено, что отныне для франкфуртских евреев вступает в силу статья основных законов о равенстве граждан и что все прежние ограничения прав окончательно отменяются.

Гетто было юридически упразднено, однако фактически там продолжало жить большинство прежнего населения: одни не хотели расстаться с старыми гнездами, другие не были в состоянии устраивать себе новые. Перемена состояла лишь в том, что теперь еврейский квартал не был отгорожен от остального города и люди в нем жили добровольно.

Таким образом, франкфуртские евреи купили свое равноправие за полмиллиона гульденов; но едва ли бы они согласились дать такую сумму, если бы предвидели, что это равноправие будет иметь силу только в течение двух лет. В ноябре 1813 г. во Франкфурт вступили союзные русско-германско-австрийские армии и монархи трех великих держав. Развенчанный в 1806 г. «германский» император, теперь австрийский монарх Франц I (раньше Франц II), снова очутился в своем бывшем имперском городе. Освободительная война была в разгаре. Как только выяснились ее результаты, франкфуртское бюргерство поспешило сбросить с себя, вместе с французским игом, и «бремя» еврейского равноправия (1814).

Столь же эфемерною была «французская» эмансипация в другом вольном городе, Гамбурге. Здесь наибольшая в Германии ев­рейская община[43] дождалась французов только в конце 1810 года. В отличие от Франкфурта, в Гамбурге утвердилась непосредственная французская власть: город находился под управлением французских префектов и генералов. Как часть Наполеоновской Империи, Гам­бург был подчинен общеимперской конституции, и гражданское ра­венство евреев установилось здесь автоматически, но это еще не ре­шало еврейского вопроса на практике. Гамбуржцы имели основание опасаться, что на них будет распространен суспенсивный декрет 1808 г., действовавший в то время в Эльзасе и в рейнских департаментах Франции. Поэтому представители гамбургской еврейской общины подали весною 1811 г. «меморию» («memoire») на имя Наполеона с изложением особых экономических условий, в которых они издавна живут: не допускаемые к цеховым ремеслам, к свободным професси­ям и государственной службе, они занимаются только торговлей, крупною и мелкою, но никогда не прибегали к незаконным средствам наживы, вроде ростовщичества, в чем «упрекают евреев некоторых департаментов империи»; это могут засвидетельствовать христиан­ские коммерсанты в Гамбурге и за границей. Просители выражают уверенность, что гамбургским евреям будет предоставлено полное равноправие и будут уничтожены все ограничения в профессиях, так как они стараются путем воспитания своей молодежи подготовить поколение полезных граждан, которые «окажутся достойными бла­говоления великого Наполеона».

Формально цель евреев была достигнута, но они не успели воспользоваться плодами эмансипации. Торговый кризис, вызванный Наполеоновскими войнами, особенно тяжело отразился на Гамбург­ской торговле и на ее живых двигателях, евреях. Богатая и цветущая община обеднела. А тут ей еще приходилось заниматься внутренней реорганизацией: она должна была выйти из старого общинного со­юза Гамбург—Альтона (Альтона еще не была отделена от датской территории) и перестроиться по декретированной из Парижа кон­систориальной системе, которая отняла у общины значитель­ную часть ее автономии. Не успели еще гамбуржцы наладить свою жизнь по-новому, как началась германская освободитель­ная война. В марте 1813 г. пришли русские войска, и в Гамбурге восстановился старый порядок: собрание бюргеров (Бюргерконвент) без участия евреев объявило, что старые законы «воль­ного города» остаются в силе и, следовательно, равноправие отменяется. На этот раз торжество реакции было непродолжи­тельно: в мае Гамбург был снова взят французской армией, которая оставалась здесь еще целый год. Но не на радость жи­телям пришли теперь французы. Это был год военного терро­ра, к которому вынуждена была прибегать армия, окруженная со всех сторон врагами. Когда зимою 1813—1814 года началась блокада Гамбурга союзными войсками, французские генералы потребовали от еврейской общины, чтобы она вывела из горо­да всех своих членов, не снабженных провиантом на продол­жительное время, так как хлеб нужен для прокормления бло­кированной армии. Пришлось выселить сотни семейств в Аль­тону и другие места. Остаток общины провел пасхальный праз­дник в осажденном городе, и раввинам пришлось разрешить семьям, недостаточно снабженным пасхальным хлебом, мацой, питаться горохом и другими овощами, недозволенными в этот праздник. В мае 1814 г. наконец ушли французы. Измученные блокадою гамбуржцы торжествовали; радовались и евреи окон­чанию войны; но скоро им пришлось убедиться, что оконча­ние войны с внешним врагом означает возобновление войны с «врагом внутренним», каковым являлся еврей для консерватив­ного христианского бюргера. История этой борьбы относится к следующей «эпохе реакции».

В короткий промежуток французского господства в области былой Ганзы образовались небольшие еврейские колонии в Любеке и Бремене, куда раньше евреи вовсе не допускались. В смутное время в эти портовые города переселялись эмигранты из Гамбурга и других мест Северной Германии. Но освобождение Германии от французов побудило христианское купечество этих городов освобо­диться от еврейских конкурентов и создало новую группу жертв эфе­мерной эмансипации.

§ 32. Борьба между старым и новым порядком (Саксония, Мекленбург, Бавария, Баден, Вюртемберг)

Во многих государствах Северной и Южной Германии евреям не удалось добиться гражданского равноправия и в промежуток фран­цузского господства. Саксония, Мекленбург, Бавария, Баден, Вюр­темберг в разных формах отстаивали свое право на еврейское бес­правие. Однако дух времени пробил и здесь некоторые бреши в ста­ром порядке. Из перечисленных стран только одна Саксония умуд­рилась отстоять свою старую привилегию de non tolerandis judaeis[44]. Здесь правительство ревностно заботилось о том, чтобы горсть тер­пимых евреев в Лейпциге и Дрездене не размножалась, и чтобы чу­жие не проникали в страну. У всех городских застав продолжали еще взимать с проезжих евреев ту «скотскую пошлину», лейбцоль, кото­рая была уже отменена почти во всех государствах Германии. От этой оскорбительной дани освобождались, в угоду Наполеону, только приезжие французские и вестфальские евреи. Пошлина была упразднена лишь в начале освободительной войны (1813), когда союзная прусско-русская армия заняла Саксонию и учредила там временное правительство.

В других государствах шла в эту эпоху борьба между старым порядком и новыми веяниями эмансипации. В Мекленбурге гер­цог Фридрих-Франц I незадолго до французской революции издал декрет (1785) о прекращении выдачи евреям Schutzbrief — разреше­ний на жительство — сверх установленной нормы, «до тех пор, пока часть прежних Schutzjuden не вымрет и тем откроет другим своим единоверцам возможность пропитания». Победы Наполеона в Гер­мании и образование Рейнского Союза склонили герцога к либераль­ным реформам также по части еврейского вопроса, но при попытках реформ ему пришлось выдержать борьбу с юдофобскими «сослов­ными чинами» (Landesstände) в ландтаге. В 1811 г. депутаты от мек­ленбургских еврейских общин подали герцогу петицию о равнопра­вии; петиция была передана ландтагу с резолюцией герцога о жела­тельности уравнения евреев в правах, для устранения «известных зол, причиняемых еврейским подданным их нынешним положением в государстве». Ландтаг, состоявший из дворян и купцов, признал же­лательность улучшения быта евреев, в силу «требований разума, че­ловечности и государственности», но в то же время оспаривал воз­можность полной эмансипации в силу шкурных интересов. «Свобод­ный еврей, — говорили депутаты, — употребит присущие ему торго­вые способности для вытеснения христиан из торговли». А потому ландтаг предложил ряд большей частью невыполнимых условий для эмансипации: 1) чтобы евреи отказались от «несущественных» осо­бенностей своей религии, к коим причислены соблюдение субботне­го покоя, законы о пище, браках и разводах; 2) чтобы молодое поко­ление перевоспиталось путем принудительного обучения в немецкой школе, причем разрешить каждому отцу приучать к торговле только одного сына, прочих же готовить к ремеслу, земледелию, искусству (янв. 1812). Этот проект полицейской регламентации семейной и ду­ховной жизни возмутил мекленбургских евреев. Депутаты от общин обратились к заступничеству ростокского профессора богословия Тиксена, престарелого ученого, знатока еврейской литературы, трудившегося много лет — без успеха, конечно, — над распространени­ем христианства среди евреев. Депутаты просили Тиксена употре­бить свое влияние на герцога с целью отклонения коварного пла­на ландтага. Профессор исполнил их просьбу, хотя в то же время продолжал твердить свою миссионерскую истину, что без отрече­ния от своего Талмуда и Шулхан-аруха евреям не ужиться с хрис­тианами.

Появившийся тем временем прусский эмансипационный эдикт 1812 года придал больше смелости мекленбургскому герцогу, и в феврале 1813 года он издал эдикт, составленный по прусскому об­разцу, но значительно урезанному. Еврейские семейства, уже снаб­женные «охранными письмами», получают звание «туземцев» и урав­ниваются в правах с христианами, но с известными ограничениями. Их дети, желающие обзавестись семьей, должны получить от прави­тельства особую концессию на звание «туземцев», которая выдается после удостоверения их материальной обеспеченности. Все промыс­лы открыты для евреев, кроме разносной торговли, коробейничества (Hausierhandel), на которую нужно исходатайствовать особое разре­шение. Евреи принимаются на военную службу и на муниципаль­ные должности, но государственная служба может открыться для них лишь «с течением времени». За эти льготы евреи должны от­казаться от раввинского суда и от своих законов по части браков и разводов, ибо эти дела подведомственны общим гражданским учреждениям. Допускаются смешанные браки между евреями и хри­стианами с тем, чтобы бракосочетание совершалось по христиан­скому обряду и чтобы дети воспитывались в христианской религии. Однако и эта куцая эмансипация вызвала недовольство среди пред­ставителей сословий, и в течение 1813—1814 гг., когда еврейские юноши проливали свою кровь на полях сражений в рядах освобо­дительной армии, мекленбургское дворянство и купечество осаж­дали герцога просьбами о спасении страны от еврейского равноправия.

Гораздо сложнее была борьба в странах Южной Германии: Ба­варии и Бадене, где еврейское население значительно увеличил ось в эпоху революции и Наполеоновских войн[45]. До французских побед слывший либеральным баварский курфюрст Максимилиан-Иосиф медлил с разрешением еврейского вопроса. Издав эдикт в пользу про­тестантов, ранее ограниченных в правах в этой католической стране (1800), курфюрст не решился распространить его на евреев, а только выразил пожелание, чтобы «этот несчастный класс людей, которых нельзя изгнать из страны не навлекая на себя обвинения в жестокос­ти и несправедливости, получил такую организацию, при которой он мог бы постепенно доразвиться до степени полезных граждан». Поощренные этой «милостивой» резолюцией, евреи Франконии об­ратились к вюрцбургскому профессору теологии Обертиру, желав­шему играть роль благородного аббата Грегуара, с просьбою хода­тайствовать перед королем о даровании им гражданских прав (1803). Обертиру это требование показалось слишком смелым, и он из дип­ломатических соображений подал от имени евреев более умерен­ную петицию, им же редактированную, где излагалась «смирен­ная просьба франконских евреев об облегчении их тяжкой доли» и об уравнении их с прочими подданными в государственных по­датях, торговле и промыслах, вообще во всех преимуществах граж­данского общества, «поскольку это осуществимо и не противоре­чит другим государственным соображениям». Правительству не было надобности отвечать на эту уже чересчур «смиренную» просьбу, навязанную евреям смиренным теологом: ведь сами проси­тели заранее мотивировали возможный отказ, ибо какие стеснения не могут быть оправдываемы «государственными соображениями»?

Буря 1806 года очистила немного воздух и в Баварии, примк­нувшей к Рейнбунду. (За это курфюрст Максимилиан-Иосиф удостоился получить от Наполеона королевский титул.) Новая консти­туция предоставила гражданские права всем жителям «независимо от исповедания», но... в пределах христианской религии. Для евреев сделаны были только мелкие облегчения: отменили Leibzoll (1808) и допустили в общие школы; еще раньше их «удостоили» приема в граж­данскую милицию. Не приобщив еще евреев к гражданской жизни, правительство поспешило сократить их общинную автономию: был запрещен раввинский суд для разбора внутренних споров. Против этого отнятия старых свобод без предоставления новых протестова­ла большая еврейская община города Фюрта (1809). В прошении к королю она указывала, что раввинский суд для разрешения внутрен­них споров необходим, ибо многие гражданские акты связаны с ре­лигиозными законами (брачные договоры, завещания и т. п.). Ко­роль уважил просьбу и согласился на временное сохранение раввин­ского суда. Зато всякие ходатайства о равноправии решительно от­клонялись вплоть до 1812 года. В этом году особенно усилился на­пор еврейских петиций. Прусский мартовский эдикт об эмансипа­ции ободрил баварских евреев. Общины Мюнхена и Бамберга обратились к королю с петициями, прося об эмансипации их «едино­верцев» во всем королевстве на основании принципа «равных прав и равных обязанностей». Просители ссылались на решения парижско­го Синедриона в доказательство того, что иудейская религия отнюдь не мешает своим последователям быть добрыми гражданами, и при этом указывали на объявленную уже эмансипацию евреев во Фран­ции, Голландии, Вестфалене, Герцогстве Франкфуртском и, наконец, в Пруссии.

Эти настойчивые ходатайства вынудили наконец баварское пра­вительство издать новый закон о евреях (10 июня 1813). Но закон принес разочарование борцам за эмансипацию: вместо свободы ев­реям преподнесли старое рабство в новой окраске. Возвещая во вступлении начало «свободы совести», эдикт в своих 34 парагра­фах дает нечто совершенно этому противоположное. Новый закон оставил в силе два главных устоя бесправия: право жительства толь­ко на основании особой концессии и нормировку размножения. Каж­дое еврейское семейство, законно поселившееся в Баварии до 1813 года, должно быть снабжено особым «матрикулом», который дает ему право жительства в данном месте и переходит по наследству от отца к старше­му сыну. Старший сын вправе обзавестись семейством, младшие же дол­жны дожидаться вакантного матрикула, т. е. смерти или выселения од­ного семейства, чтобы получить разрешение на женитьбу; в виде ис­ключения такое разрешение дается при покупке нового матрикула с уплатой за него до тысячи гульденов. Цель этой регламентации откро­венно высказана в § 12 эдикта: «Число еврейских семейств в местах, где они дотоле (до издания закона) существовали, должно по правилу не увеличиваться, а напротив — постепенно уменьшаться, если оно слиш­ком велико». Кроме прямой нормировки, идеал постепенного сокраще­ния еврейства достигается целою сетью жестоких ограничений в праве передвижения и торговли. Новое поселение в стране евреям-торговцам вовсе запрещено, и матрикулы могут выдаваться королем только фаб­рикантам, ремесленникам и земледельцам.

Так откликнулось баварское правительство на «требование вре­мени». Оно называло новый эдикт «исправительным» или «воспита­тельным» законом, имеющим целью перевоспитать евреев путем реп­рессий, дабы потом ввести их в обетованную землю свободы. Но правители только доказали этим, что они сами нуждаются в полити­ческом перевоспитании. Справедливо заметил один баварский исто­рик (Лерхенфельд), что ссылка на «свободу совести» в начале такого эдикта звучит насмешкой. Новый фараоновский закон вызвал вопли негодования в еврейских общинах. Возмущение усиливалось еще тем, что закон нанес удар общинной автономии: правительство опять зап­ретило раввинский суд, как бы уравновешивая этим оказанные евре­ям «благодеяния» по части гражданских прав. И снова раздался про­тест старого еврейского Фюрта, гордившегося своим раввинатом, учебными и благотворительными учреждениями. «Больно нам чи­тать это правило (статью эдикта о желательности сокращения чис­ла евреев), — писали фюртские кагальные старшины в своей пети­ции. — Мы до сих пор видели в приросте или уменьшении нашего общества признак подъема или упадка благосостояния, как нашего собственного, так и всего города; в приказе же вашего величества мы усматриваем стремление к застою (Stillstand) в нашем благосос­тоянии, а ведь продолжительный застой в организме невозможен без полного его упадка. Мы не можем также скрыть опасения, что это высочайшее определение будет истолковано в простонародье в смыс­ле абсолютной вредности евреев и вызовет еще большее угнетение и презрение». В заключение фюртская община просит о сохранении института раввинского суда. Король исполнил последнюю просьбу, в виде изъятия для одного только Фюрта; на протест же против фа­раоновского принципа «сокращения» не обратил никакого внима­ния. Позорная баварская хартия оставалась в силе еще долгое время, во всю следующую эпоху реакции.

Смесь эмансипационных стремлений и прежней регламентации характерна для политики по еврейскому вопросу в Бадене, кото­рый территориально оформился в эпоху революции и империи. В этом соседнем с Францией великом герцогстве (раньше маркграф­стве) влияние новых идей, шедших одновременно из Парижа и Бер­лина, обнаружилось еще до нашествия Наполеона. В последнее деся­тилетие XVIII века в «оберамтах» Карлсруэ и других городов состав­лялись разные проекты решения еврейского вопроса в либеральном духе. Маркграф, впоследствии великий герцог, Карл-Фридрих тоже был склонен к реформам, которые сделали бы из евреев «порядоч­ных людей» (rechtschaffene Leute). Между 1803 и 1810 годом террито­рия Бадена увеличилась аннексией некоторых новых частей Пфаль­ца и прирейнских областей, что удвоило численность еврейского на­селения в стране и заставило ускорить решение еврейского вопроса. Всем колебаниям положил конец наполеоновский декрет 1808 года, имевший целью «исправление» эльзасских евреев. В Бадене увидели, что можно, оставаясь либеральным, создать для евреев особое поло­жение условных граждан. Это сказалось в общей конституции от 4 июня 1808 г., по которой баденские евреи перечислены из состояния «потомственно обязанных» (Erbpflichtige) в состояние «потомствен­но свободных» граждан (Erbfreie Sttatsbürger); но для получения свя­занных с новым состоянием прав требуется в каждом случае удосто­верение, что данный еврей имеет «одинаковые с христианами спосо­бы пропитания», то есть не занимается мелким торгом и ссудою де­нег на проценты.

В этом исправительном или дисциплинарном духе был состав­лен эдикт великого герцога Карла-Фридриха о евреях от 13 января 1809 года. В самом вступлении к эдикту заявлялось, что граждан­ское равноправие евреев «может полностью вступить в силу лишь после того, как они покажут свои усилия сравняться с христианами в своей политической и нравственной подготовке, дабы равенство в правах не послужило во вред остальным гражданам». Затем конк­ретно указывается, что евреям Бадена, как «вероисповедной группе в стране», предоставляются гражданские права в тех случаях, когда они пользуются обычными для христиан источниками пропитания, то есть занимаются на правах купцов оптовой продажей сельских продуктов или фабричных изделий при условии, что дело ведется с значительным капиталом и с правильным письмоводством. Обыч­ные же занятия евреев: маклерство, коробейничество, торговля ста­рыми вещами и ссуда денег — входят в разряд мелкого торгашества («Nothandel»), которое карается лишением или сокращением граж­данских прав. Большое внимание в эдикте уделено реорганизации еврейской общины и школы. Впредь до учреждения реформирован­ных еврейских школ дети должны обучаться в общих народных шко­лах: религиозное обучение их в школе и дома должно быть направ­лено к внедрению в умы правил нравственности, «чистых начал уче­ния Моисея и пророков», подчинения государственной власти и граж­данскому правопорядку. Организация общин получила в Бадене следующую форму: «каждая местная синагога имеет своего раввина и подчинена областной синагоге, руководимой областным раввином; высший же орган управления, «Верховный совет израэлитов» (Oberrat), находится в столице (Карлсруэ) и состоит из восьми ду­ховных и светских лиц, назначаемых герцогом; верховный совет, пред­седателем которого должен быть образованный раввин или миря­нин, устанавливает однообразные нормы общинного самоуправле­ния и заботится о внутренних реформах. В 1812 г. в состав совета был введен и правительственный комиссар, без санкции которого постановления совета не имели силы. Много добрых намерений ле­жало в основе баденского эдикта 1809 года, но, проникнутый духом опеки и сортировки граждан на разряды, он отнюдь не был эманси­пационным актом, каким представлялся в позднейшую эпоху реак­ции.

Другое южногерманское государство, Вюртемберг, увеличив­шее свою территорию и ставшее королевством по милости Наполео­на в 1806 году, тоже было втянуто в полосу эфемерной, в сущности, мнимой, эмансипации. Во второй половине XVIII века евреи, вновь осевшие в Штутгарте и других швабских городах после катастрофы 1738 года, были едва терпимы и подвергались крайним стеснениям. Под влиянием французского режима новоиспеченный король Фрид­рих I совершил реформу (1807): отменил специальные налоги, пре­доставил евреям свободу торговли, реорганизовал их общины по новой моде и милостиво разрешил им служить в армии. После паде­ния Наполеона эти реформы постепенно сокращались, пока нако­нец не сделались жертвою общегерманской реакции[46].

§ 33. Культурный перелом: берлинский салон и эпидемия крещений

Между тем как политическая эмансипация германских евреев подвигалась крайне медленно и часто имела эфемерный характер, культурная самоэмансипация их совершалась с чрезмерной быстро­той, с нарушением границ нормальной эволюции. Начавшиеся пере­мены в хозяйственной и умственной жизни отразились прежде всего в верхних слоях общества, в классе богатых и образованных, и по­этому на первых порах сильно увеличилось расстояние между ними и отставшими низшими слоями. Непрерывные войны той эпохи, от которых страдали народные массы, увеличивали благосостояние финансовых агентов, военных поставщиков и всех «людей военной прибыли». Плутократия, появившаяся после Семилетней войны (§ 2), усилилась во время революционных и Наполеоновских войн. Выдвинувшийся тогда банкирский дом Ротшильдов, выходцев из франкфуртского гетто[47], является наиболее ярким примером этого поворота; много таких маленьких Ротшильдов появилось тогда в Бер­лине, Кенигсберге и Бреславле, где, в отличие от консервативного Франкфурта, богатство соединялось обыкновенно с вольнодумством и вольными нравами, по крайней мере в молодом поколении. На ев­рейскую молодежь сильно влияла немецкая школа или реформиро­ванная по ее образцу еврейская. В богатых домах казалось уже не­приличным говорить на немецко-еврейском языке, который считал­ся здесь смешным диалектом (Mauscheln) или «жаргоном». Общность государственного языка служила наиболее сильным орудием сбли­жения между еврейским и христианским обществом. В образован­ных кругах таким орудием была также немецкая литература, кото­рая находилась тогда в полосе своего расцвета: ведь то была эпоха Гете и Шиллера, Канта и Гердера. Если глубокая философия Канта могла вызвать переворот лишь в немногих еврейских умах, то обая­нию романтизма Гете и Шиллера поддавались тысячи, и на этой по­чве часто возникало более тесное сближение между представителями еврейской и христианской интеллигенции.

Главным центром этого сближения был Берлин. Здесь оно яв­лялось как бы продолжением того интеллектуального единения, ко­торое в предыдущую эпоху началось в кружке Мендельсона и Лес­синга. Теперь оно охватило уже более широкие круги общества. Рас­цвели еврейские литературные салоны. Литература эпохи «Sturm und Drang» опьяняла, отрывала от действительности. Горячая волна ро­мантики хлынула в тихие и строгие еврейские семьи. Гетевский «Вер­тер», потрясший столько сердец, вызвал бурю в сердцах образован­ных еврейских девушек и молодых жен, начитавшихся романов и тя­готившихся патриархальною строгостью нравов. В салонах еврей­ских дам Берлина, в интимных «кружках для чтения» (Lesegesellschaften) обсуждались все литературные новинки, всякое новое произведение Гете, Шиллера и других видных писателей. Кор­респондент Шиллера пишет ему в 1797 г.: «Новый Альманах Муз ожидается с большим напряжением, чем когда-либо. В образован­ных еврейских кругах Берлина, единственных, где говорят собствен­но о литературе, уверяют, что вы и Гете выступаете в этом альманахе с совершенно новым стихотворным жанром». Шлейермахер пишет из Берлина своей сестре (1798): «Весьма понятно, что молодые уче­ные и элегантные люди усердно посещают здесь важный еврейские дома. Все, желающие пользоваться хорошим обществом без особых стеснений, стараются быть представленными в таких домах, где весьма любезно принимают людей с талантом». Романтизм таких писателей, как Фридрих Шлегель и Шлейермахер, наложил свой отпечаток на взаимные отношения членов этих кружков. Тут гор­дились свободою отношений между мужчинами и женщинами. В Берлине началась революция нравов в те самые годы, когда в Париже кипела политическая революция. Эту мысль высказал со­временный писатель Жан Поль (Рихтер), писавший своему другу после посещения Берлина: «Здесь все революционно. Очевидно, ре­волюция более духовная и более глубокая, чем политическая (париж­ская), но столь же убийственная, бьется в сердце нашего мира». В центре этой революции нравов стояли женщины из высшего еврей­ского общества Берлина.

Самое видное место среди берлинских салонов занимал салон еврейской красавицы Генриетты Герц (1761—1847). Дочь гамбургского врача из сефардов, де Лемоса, Генриета получила обычное для деву­шек образованного круга эстетическое воспитание. Знание европей­ских языков и начитанность в новой изящной литературе, в связи с редкой красотой, обеспечили ей успех в обществе. Очень юною, на 16-м году, вышла она замуж за человека, который был вдвое старше ее: за популярного врача и философа Маркуса Герца, ученика Мен­дельсона и Канта. Гостеприимный дом Герцов в Берлине сделался с половины 1780-х годов центром тамошней умственной аристокра­тии. Здесь встречались представители двух течений: лессинго-мендельсоновского гуманизма (Николаи, Дом, Теллер и др.) и новомод­ной романтики (Шлейермахер, Фридрих Шлегель, Шамиссо и др.). Доктор Герц примыкал к первому течению, его молодая жена — ко второму. Между философом-мужем и романтически настроен­ной, кокетливой женой было весьма мало общего. Это толкало молодую женщину, окруженную поклонниками, в более интимный круг друзей. Из смешанного общества, собиравшегося в ее салоне, выделился тесный кружок молодежи обоего пола, под именем «Лига добродетели» (Tugendbund). В центре лиги стояла, кроме Генриетты, еще одна молодая женщина, недовольная своею супружескою жиз­нью: умная и талантливая Доротея Мендельсон (1765—1839), дочь великого Моисея и жена купца Симона Фейта. В свои юные годы (начало 1790-х годов) в этот кружок входили и братья Гумбольдты: будущий государственный деятель Вильгельм и натуралист Алек­сандр; но рядом с ними мелькали сомнительные фигуры, вроде ловеласа Генца, будущего агента меттерниховской реакции. Лигисты обращались друг с другом фамильярно, на «ты», и имели для тайной переписки особый шифр; одно время таким шифром служил еврейский алфавит, которому Генриетта Герц научила влюб­ленного в нее Вильгельма Гумбольдта. Общепринятой добредетели было мало в «Лиге добродетели». То была школа «практического романтизма», отражение литературного. Не случайностью было то, что два апостола крайней романтики — два Фридриха: Шлейермахер и Шлегель — очутились вскоре в центре интимного берлинского кружка и сыграли такую трагическую роль в жизни двух его геро­инь, Генриетты Герц и Доротеи Мендельсон-Фейт.

Из всех увлечений Генриетты Герц наиболее продолжительным был своеобразный ее роман с Шлейермахером, который с 1796 г. со­стоял проповедником при церкви Charite в Берлине. Частый посети­тель и друг дома Герцов, Шлейермахер покорил сердце Генриеты своим учением, в котором христианская романтика была переплете­на с модною доктриною «свободной любви». В Берлине много гово­рили об этой близости молодого проповедника с еврейской красави­цей; шла по рукам карикатура, на которой малорослый и худой Шлейермахер изображен гуляющим под руку с высокою, полною Генриеттою и как бы торчащим из ее кармана. Обе стороны, однако, уверяли, что их отношения оставались чисто дружескими. Они пре­рвались только в 1804 г., после смерти Маркуса Герца, когда его са­лон закрылся и бездетной вдове приходилось жить скромным дохо­дом с наследства. Генриетта Герц продолжала вращаться в кругах не­мецкой аристократии Берлина, оставаясь еще формально еврейкой. Когда ей предложили место воспитательницы прусской принцессы Шарлотты (впоследствии императрицы, жены Николая I) под условием принятия христианства, она отклонила предложение только потому, что не желала актом ренегатства огорчить свою престаре­лую мать. Но как только мать умерла, Генриетта перешла в христиан­ство, по лютеранскому обряду (1817). Давно уже порвались слабые нити, связывавшие эту женщину с еврейством; ей были чужды идеа­лы иудаизма и интересы еврейского народа, который ей, как и ее другу Шлейермахеру, казался только «трупом», «мумией». Она вся проник­лась, насколько был способен ее поверхностный ум светской дамы, немецко-христианскими идеалами Шлейермахера и разделяла его мнение, что еврей не может стать гражданином Германии, не сделав­шись христианином. Так произошло национальное отречение в се­мье крупного пионера еврейского просвещения, сподвижника Мои­сея Мендельсона.

Чары романтизма и яд ассимиляции не пощадили и семьи самого Мендельсона. Наиболее трагично сложилась жизнь его старшей дочери, даровитой Доротеи. Чувствуя себя несчастной в браке с Симоном Фейтом, 32-летняя Доротея, уже мать двух сыновей, бросилась в объятия бурно-пламенного романтика Фридриха Шлегеля, с которым встретилась в доме своей подруги Генриетты Герц. Шлегель, несмотря на свой юный возраст (ему тогда было 25 лет), был уже известен в литературных кругах как искатель новых путей в поэзии и enfant terrible, задевший в критике самого Шиллера. Между немецким рыцарем романтики и дочерью еврейского мыслителя установилась интимная связь, которую влюбленные и не думали скрывать. Доротея оставила супружеский дом и поселилась в одной квартире с Шлегелем, в том же Берлине. Вскоре она, при посредничестве Генриетты Герц и Шлейермахера, добилась от мужа развода; Фейт был настолько великодушен, что даже отпустил детей к ушедшей матери и назначил всем пенсию. Вскоре литературный мир был скандализован появлением романа «Люцинда» Фридриха Шлегеля (1799), этого евангелия эротизма, где автор не постыдился вынести на улицу интимные подробности своей семейной жизни. Эта проповедь утонченных наслаждений, праздности и «прожигания жизни», облеченная вдобавок в плохую художественную форму, встретила резкое осуждение со стороны критики. Сочувствовали автору только немногие, в том числе его товарищ Шлейермахер, который выпустил в защиту скверного романа анонимные «Письма о Люцинде». В 1801 г. Доротея напечатала и свой роман «Флорентин», который по настроению был близок к «Люцинде», но гораздо менее оскорблял нравственное чувство и художественный вкус. Чета Шлегелей вела бродячую жизнь: Берлин, Иена, Дрезден, Лейпциг, Кельн и Париж видели эту странствующую пару, которую буржуазное общество часто отталкивало и заставляло терпеть нужду. В 1802 г. в Париже Доротея приняла крещение по лютеранскому обряду и формально повенчалась с Фридрихом. Спустя несколько лет, под влиянием романтического «возврата к средним векам», оба супруга обратились в католичество и поселились на жительство в Вене (1808), где Шлегель получил место в австрийской придворной канцелярии. Там Доротея прожила почти всю остальную жизнь, отлучаясь по временам в Германию и Италию для посещения своих сыновей, художников Фейтов, также крещенных. Умерла она в 1839 г. во Франкфурте-на-Майне, пережив мужа на десять лет.

Ее младшая сестра, Генриетта Мендельсон (1768—1831) ос­тавалась незамужней и долго жила в Париже, в качестве гувер­нантки в богатой христианской семье. Полунемка, полуфранцу­женка, она была совершенно отчуждена от еврейства и по религи­озному убеждению приняла католичество. Последние годы жизни она провела в Берлине, при своих братьях, и в своем духовном завещании благодарила их за терпимость по отношению к ней, католичке; она только выразила сожаление, что Христос не оза­рил их души светом истинной веры. На могиле этой дочери Мои­сея Мендельсона красовалась завещанная ею надпись: «Redemisti те Domine, Deus veritatis!» (Ты искупил меня. Господи, Бог прав­ды!).

Из сыновей Моисея Мендельсона остался в еврействе до конца своей долгой жизни старший Иосиф (1770—1848), основатель бан­кирского дома Мендельсон в Берлине. Младший же его брат и ком­паньон в банковском деле, Авраам Мендельсон-Бартольди (1776—1835), был евреем только наполовину. В Париже, где он в мо­лодости служил в торговом доме, он проникся модным тогда кос­мополитизмом и вернулся в Германию совершенно равнодушным к еврейству. Женившись на девушке из ассимилированной еврей­ской семьи, он решил окрестить своих детей, чтобы облегчить им доступ в высшее христианское общество. Вначале тень великого отца удерживала Авраама от этого шага, но потом он поддался доводам своего крещеного шурина, Соломона Бартольди, кото­рый писал ему: «Ты говоришь, что имеешь долг по отношению к памяти твоего отца, но наступишь ли ты дурно, если ты своим де­тям дашь ту религию, которую ты считаешь лучшею для них? Можно оставаться верным преследуемой религии и навязывать ее своим детям как наследие мученичества на всю жизнь, если счита­ешь эту религию единоспасающей, но если такого убеждения у тебя нет, то поступать так было бы варварством». Авраам должен был согласиться с этим доводом, окрестил своих детей и прибавил к своему фамильному имени немецкое имя Бартольди. Один из его в детстве окрещенных сыновей, Феликс Мендельсон-Бартоль­ди (1809—1847), прославился впоследствии как гениальный ком­позитор, особенно в области религиозной музыки. Старшая сестра Феликса, компонистка Фанни Гензель, получила от отца ко дню своей конфирмации по протестантскому обряду следующее письмо-исповедь:

«Форма, в которой твой законоучитель изложил все это (христианское учение), образовалась исторически и, как все человеческие законы, подвержена изменению. Несколько тысяч лет тому назад господствовала иудейская форма, затем языческая (античная), а ныне господствует христианская форма. Мы, твоя мать и я, воспитаны нашими еврейскими родителями в иудейской вере и, не меряя этой формы, следовали велениям Бога внутри нас и нашей совести. Вас же, тебя и твоих братьев, мы воспитали в христианстве, так как оно стало формою веры наиболее цивилизованных людей...».

В этих словах отразился весь дух эпохи, когда внезапный переход от прежней замкнутости к общению с окружающим миром толкнул многих на полное слияние с этим миром.

Так фатально погиб для еврейства род апостола просвещения. Первое соприкосновение с германской культурой оказалось роковым для образованного еврейского общества. Женщины открыли этот исход из еврейства: они по воспитанию были менее связаны с культурою и традициями своего народа и не могли сопротивляться волшебным чарам романтизма. Рядом с именами Генриетты Герц и Доротеи Мендельсон стоит еще третье имя высоко даровитой женщины, похищенной у еврейской культуры германскою. Рахиль Левин (1771—1833), дочь берлинского ювелира, гораздо глубже и сознательнее усвоила идеологию эпохи «бурных стремлений», чем названные ее подруги. Она находилась всецело во власти индивидуалистического мировоззрения Гете, с которым лично была знакома и произведения которого понимала, как немногие в Германии. Не своей скромной наружностью, а своим острым умом и литературным вкусом привлекала она к себе представителей мыслящего немецкого общества. В ее «салоне-мансарде», в мезонине ее отцовского дома в Берлине, перебывали многие писатели и политические деятели Германии и приезжие знаменитости (например, мадам Сталь). Сама Рахиль мало писала, но обладала искусством вдохновлять других на творческую работу, формировать деятелей в том кружке, где она властвовала над умами. Уже поздно, после ряда сердечных увлечений, Рахиль вышла замуж за своего друга, прус­ского дипломата и писателя Варнгагена фон Энзе, и приняла крещение (1814). Ее ничто сознательно не связывало с покинутым народом, хотя эта оторванность наводила ее иногда на грустные раз­мышления. «Мне чудится, — писала она, — что в минуту моего по­явления на свет какое-то неземное существо вонзило мне в сердце следующие слова: будь чуткою, наблюдай жизнь, как способны на­блюдать немногие, будь великой и благородной, будь полна веч­ных дум! — но забыло прибавить: будь еврейкой! И вследствие этого я истекаю кровью в течение всей моей жизни». В жизни Рахи­ли, однако, это болезненное чувство оторванности и душевной раз­двоенности очень слабо проявилось: она до конца своих дней жила радостями и горестями немецкого народа, его патриотическими вол­нениями во время войн с Наполеоном и более всего интересами не­мецкой литературы, многие представители которой собирались в салоне четы фон Энзе. Только на одре смерти Рахиль снова вспомни­ла о своем народе, и в состоянии экстаза у нее вырвались слова: «Я с восторгом вспоминаю о своем происхождении, о той цепи истории, которая тянется над далью времен и пространств, соединяя отдален­нейшие воспоминания человечества с событиями наших дней. Я, бе­женка из Египта, нахожусь здесь и встречаю сочувствие. То, что в течение моей жизни казалось мне величайшим позором, я бы теперь не уступила ни за какую цену».

Не сказалось ли в этих словах позднее раскаяние прозревшей души? Верная ученица литературных пророков Германии, Рахиль была совершенно чужда духу древних пророков своей нации. Вся та общественная среда, откуда черпали свои идеалы Рахиль и ей подоб­ные «новые люди», была пропитана антипатией к еврейству и его духовным ценностям. Воскреситель эллинского эстетизма Гете был по существу своего миросозерцания враждебен этическому иудаиз­му, и не даром он из идеального общества «прекрасных душ» (в «Виль­гельме Мейстере») исключает евреев, «отрицающих самый источник нашей высшей культуры». Политически консервативный, Гете был убежденным противником гражданской эмансипации евреев. Он смотрел на еврейский вопрос с точки зрения своих сородичей, франк­фуртских патрициев, которые вели бесславную борьбу против эман­сипации (см. выше, § 31). Другой столп тогдашней литературы, фи­лософ-националист Фихте, проповедовал культурную юдофобию (в своей книге о французской революции, 1793 г.). В еврействе он видел разбросанное по всей Европе «враждебно настроенное государство, находящееся в состоянии постоянной войны со всеми остальными». Опасно, по его мнению, предоставить гражданские нрава людям, которые признают «совершенно чуждые нам законы нравственности»; «для защиты от евреев нет лучшего средства, как завоевать их обетованную землю и сослать их всех туда». Так думал о евреях, как мы видели, и Шлейермахер, интимный друг и спаситель душ красивых еврейских дам. Новая еврейская интеллигенция, жившая идеалами всех этих властителей дум, иногда сама заражалась презрением к своему народу и часто, подобно Рахили, видела «величайший позор» в принадлежности к нему.

Пошла эпидемия крещений. С верхов общества зараза проникла в средние и низшие слои. Крестились с целью «приобщиться к немецкой культуре», вступить в брак с христианином или христианкой, добиться карьеры и занять выгодное положение в немецком обществе. В упомянутом выше (§ 30) письме к Гарденбергу Давид Фридлендер дает поименный список членов берлинской общины, принявших христианство в течение нескольких лет (1802— 1810): из общего числа 405 семейств «оставили веру отцов» 50 целых семейств или частей их[48]. «А сколько еще, — прибавляет Фридлендер, — остались мне неизвестными! Сколько родителей тайно окрестили своих детей! В провинциальных городах, особенно в Бреславле и Кенигсберге, пропорция (выкрестов) также велика. Если это есть зло — а для еврейства это очень большое зло в смысле моральном и убыточно в финансовом отношении (сокращение общинных податей), — то я считаю своим долгом, даже рискуя быть навязчивым, безбоязненно об этом докладывать вам». Фридлендеру приходилось тогда наблюдать многие случаи беспринципного, распущенного ренегатства. Провинциальная молодежь в Берлине, освободившись от опеки родителей, предавалась веселию и кутежам. Когда старшины еврейской общины, пользуясь своим правом, налагали на гуляк взыскания, «вольнодумцы» грозили, что они примут крещение, и часто приводили угрозу в исполнение, освобождая себя этим от общинной опеки. Видя угрожающие размеры отступничества, бер­линские старшины исходатайствовали у властей, чтобы было запре­щено детям и слугам принимать крещение без дозволения родителей и хозяев и чтобы иногородние выкресты высылались на родину. Прус­ское правительство обратило наконец внимание на это чрезмерное обогащение церкви неофитами сомнительного достоинства и реши­ло установить контроль. В 1810 г. королевским рескриптом было зап­рещено пасторам крестить евреев без письменного свидетельства от местной полиции о серьезности намерений прозелита.

Было бы несправедливо подходить ко всем вышеописанным явлениям с точки зрения узкой морали, как это делают некоторые историки. Нужно понять психологическую и историческую законо­мерность даже этих крайностей движения, которое в основе пред­ставляло собою бунт свободной человеческой личности против тя­желой дисциплины национального коллектива. Ведь то была пора резкого исторического антитезиса против многовекового тезиса «ограждения» и обособления еврейства, который тоже был доведен до уродливых крайностей. А в таких случаях разрушительная сила антитезиса всегда тем мощнее, чем упорнее был в своей косности ус­тарелый тезис. Здесь упрощенный, элементарный гуманизм стоял против национализма, закованного в железный панцирь религиоз­ных законов. Не было еще того синтеза «человека» и «еврея», ко­торый явился позднейшим поколениям после ряда роковых блуж­даний и горьких ошибок. Ведь весна тогда была, весна освободившейся человеческой мысли, вырвавшейся из вековых оков. Лед таял, река разметала свой зимний покров под влиянием весенних лучей, и потекли бурные вешние воды, затопляя берега. Можно ли пенять на этот весенний разлив, как бы разрушителен он ни был? Не будь мрачной средневековой зимы с ее вьюгами и моро­зами, не было бы этого весеннего половодья, промежуточного между скованною зимнею рекою и тою же рекою, катящею летом свои тихие воды в восстановленных берегах. Вообще само по себе появление антитезиса, как промежуточной стадии между тезисом и синтезом, свидетельствует о здоровом и восприимчивом духов­ном организме; антитезис становится опасным лишь в том случае, если его функция отрицания длится больше нормального срока, не уступая творческому синтезу.

§ 34. Интеллигенция и литература эпохи кризиса

Один из философски образованных еврейских писателей той эпохи, кантианец Лазарь Бендавид, сказал в 1800 году следующее о жертвах тогдашней эпидемии крещения: «Нельзя порицать их за то, что они предпочитают оживленную и веселую церковь запущен­ной и печальной синагоге и стараются спасти себя и своих детей». Бендавид, как мы дальше увидим, не сочувствовал ренегатству, но он откровенно выразил в этих словах то отрицательное отношение к традиционному иудаизму, которое было свойственно тогдашней сво­бодомыслящей интеллигенции.

Член ортодоксальной еврейской семьи в Берлине, Лазарь Бендавид (1762—1832) еще в юности был захвачен новыми умственными течениями, перестал посещать синагогу и исполнять религиозные обряды. Однако в траурный год по смерти своего отца он стал хо­дить в синагогу для чтения «Кадиш» в память покойного и порою исполнял даже обязанности кантора. Зная о вольнодумстве юноши, старосты синагоги запретили ему читать вслух другие молитвы, кро­ме «Кадиш». Тогда он сказал им: вы меня исключаете из общины, ну и я себя исключаю. С тех пор он не переступал порога синагоги. Не­которое время Бендавид вращался в кругу учеников Мендельсона, но потом ушел от них и сделался ревностным последователем философии Канта. Он усвоил кантовский принцип, различающий между «религиозной» и «церковной» верой, и причислял иудаизм к после­днему разряду. Традиционный иудаизм для него не религия, а толь­ко «обрядовый закон» («Zeremonialgesetz»). Ведь сам Мендельсон в своем «Иерусалиме» признал, что иудаизм есть не система верова­ний, а система действий, практических законов; но то, что Мендель­сон считал преимуществом иудаизма, Бендавид считал его основным пороком. В своей книге «Кое-что к характеристике евреев» («Etwas zur Charakteristik der Juden», Leipzig, 1793) он рисует мрачную кар­тину тогдашнего еврейского общества. Ортодоксы окаменели в ре­лигиозной обрядности, а полуобразованные часто не признают ни­каких законов религии и нравственности и выделяют из своей сре­ды распущенных людей, гоняющихся за удовольствиями и гото­вых принять крещение ради красивой девушки или материальной вы­годы. Только истинно образованные люди понимают, что еврейство может спастись путем отказа от своего «обрядового закона» и воз­вращения к чистой вере, к учению Моисея и пророков. К этой цели мог бы вести и переход в христианство, но еврей никогда не может сделаться искренним христианином, коль скоро свободомыслие ото­рвало его от собственной религии: «Насмешник над обеими религи­ями, он из крещения выйдет в худшем состоянии, чем то, которое его привело туда». Через семь лет Бендавид в одной речи о реформе воспитания (1800) яснее формулировал свою положительную програм­му: просвещенные евреи должны сделаться апостолами реформы ре­лигии, системы воспитания и обучения, а правительства должны им помогать в этом, обеспечивая евреям гражданские права и то уваже­ние в христианском обществе, которого они теперь лишены. Сам Бендавид, который сначала занимался математикой и популяриза­цией кантовской философии (между 1795 и 1802 годами он читал в Берлине и Вене публичные лекции о системе Канта и издавал их за­тем в ряде книг), вскоре отдался практической работе по начертан­ной им программе реформы еврейства. С 1806 года он состоял ди­ректором еврейской «Фрейшуле» в Берлине и посвятил много сил улучшению школьного обучения. Иногда появлялись в периодичес­ких изданиях его статьи о различных проблемах иудаизма, написан­ные в рационалистическом духе. Генрих Гейне, знавший Бендавида в свои юные годы, назвал его «мудрецом античного покроя», «стату­ей истинной добродетели и сознания долга, как бы изваянный в мра­море категорический императив его учителя Канта».

Характерно отношение к еврейству самого Канта, который имел многих последователей среди еврейской интеллигенции. Конечно, следует считать преувеличенными слова Шлейермахера, который уверял, что на каждых трех-четырех образованных евреев приходит­ся один кантианец, но несомненно, что критическая философия име­ла немало приверженцев среди евреев, хотя не все эти поклонники хорошо понимали ее. Упомянутое кантовское различение между ре­лигиозной и церковной верой определяло их отношение к иудаизму. Застывший раввинизм был для них образцом церковной веры, кото­рая ничего не может дать истинно религиозному уму. Сам Кант вынес из названной первой книги Бендавида неверное впечатле­ние, будто автор склонен рекомендовать своим соплеменникам переход к «религии Иисуса», и приветствовал эту мысль в своем сочинении «Спор факультетов» (1798). Здесь великий философ, который в 1783 г. приветствовал Мендельсона по поводу появле­ния его «Иерусалима», резко осуждает основной принцип этой кни­ги. Он упрекает Мендельсона за то, что тот не признает закона эво­люции от церковности к религиозности и своим подчинением авто­ритету Закона «отрезывает своим единоверцам надежду на малей­шее облегчение давящего их бремени». Авторитарному иудаизму Мендельсона Кант противопоставляет, как высшую ступень, очищен­ное от церковности христианство и рекомендует последнее внима­нию образованных евреев. Бендавид счел, однако, нужным отмеже­ваться в этом отношении от взглядов своего учителя: в своей пуб­личной лекции «Об обучении евреев» (1800) он, объясняя причины ухода многих евреев от своей веры, доказывал, что христианское общество ничего не выиграет от притока таких неофитов и что ре­форма иудаизма должна идти по другому пути[49].

В последние два десятилетия XVIII века в Германии, большею частью в Берлине, жил человек, который мог бы сделаться еврейским Кантом, если бы этому не помешали фатальные внешние условия его жизни. То был известный нам выходец из Литвы, Соломон Май­мон. Он имел все данные, чтобы быть строителем в области фи­лософской мысли, но ему суждено было быть и в этой области та­ким же странником, мечущимся с места на место, каким он был в своей бедственной жизни. Те главы в «Истории жизни» Маймона, где он описывает свои скитания по Германии (1777—1792) и встречи с людьми из различных слоев еврейского общества, от набожных раввинов до Моисея Мендельсона и «новых людей», дают яркую картину духовных скитаний автора. Добравшись в первый раз в виде бедного польского еврея до еврейского странноприимного дома в Берлине, он через несколько дней высылается из города, так как имел неосторожность сказать одному из местных равви­нов, что он приехал для изучения естественных наук, и показал ему рукопись своего комментария к «Путеводителю» Маймони­да. Позже он все-таки попадает в Берлин, где пользуется покрови­тельством Моисея Мендельсона, но ровный тихий шаг этого мыслителя по пути просвещения не удовлетворяет быстро мчащегося вперед искателя истины. В области философии Маймон перебегает от Вольфа и Лейбница к Канту, затем обгоняет последнего и устремляется в бездну скептицизма. Характерны отношения между ним и Кантом. Когда Маймон впервые послал ему манускрипт своих замечаний на «Критику чистого разума», Кант ответил известным любезным письмом, в котором заявил, что Маймон глубоко понял его систему. Когда же затем эта рукопись появилась в свет в виде книги («Опыт трансцендентальной философии», 1790), Кант в письме к другу иронизировал насчет «поправок какого-то Маймона к критической философии» и прибавил, что «евреи вообще охотно делают такие опыты (намек на заглавие книги), чтобы составить себе имя на чужой счет» (1794). Тут заговорило авторское самолюбие, но еще больше недовольство строгого систематика острым разрушительным анализом Маймона и его бессистемным изложением. Маймон и в следующих своих философских трудах не освободился от этой бессистемности изложения, которая по его собственному признанию была привита ему талмудическим «пилпулом». Его острый аналитический ум умел дробить, но не соединять дроби в стройное целое.

Единственным произведением Маймона, оставившим глубокий след в литературе, была его автобиография (Lebensgeschichte I—II, Berlin, 1792—1793). Она писалась под явным влиянием «Признаний» («Confessions») Руссо, с той же беспощадной откровенностью и, пожалуй, еще большею правдивостью. Тут дана яркая картина старого еврейского быта в Литве XVIII века и блужданий выходца оттуда в Германии эпохи просвещения, расшатавшего устой старого быта. Немецкие читатели, среди которых были и такие, как Гете и Шиллер, впервые услышали потрясающую исповедь молодого философа (Маймону было тогда только 38 лет), который на своем тернистом пути, среди горькой нужды и унижений, знал «одной лишь думы власть»: искание истины. Самые заветные свои мысли об общих и специально еврейских проблемах Маймон высказал в этой книге своей души, но высказал уже бесстрастно, как человек, поднявшийся над базаром житейской суеты, тоном скептика, познавшего тщету исканий... Последние годы своей жизни странствующий философ провел в полном уединении, в имении своего почитателя, философствующего графа Калькрейта в Силезии. Когда он умер в 1800 г., еврейская община соседнего города Глогау похоронила его на окраине своего кладби­ща, как полагается нераскаянному еретику. Уличные мальчики бро­сали камни в его гроб по пути к кладбищу. Может быть, в Глогау знали о факте, рассказанном самим Маймоном в его жизнеописании: как он в Гамбурге с отчаяния явился к пастору с просьбою окрестить его, но на вопрос пастора об искренности его веры ответил отрица­тельно и, таким образом, не осуществил своего замысла. Христиан­ская вера, конечно, не лежала на пути исканий скептика: это было только одно из многих приключений на пути скитальца, один из ми­нутных капризов, в котором он раскаялся бы тотчас после его осу­ществления. Маймон был жертвой нарушенного равновесия еврейс­кой души, не нашедшей твердой точки опоры среди крушения старо­го мира.

Были, конечно, в новом поколении и уравновешенные умы, но они уже слишком узко понимали задачу реформы еврейства. Между революционными умами в еврейском обществе и косной старой ор­тодоксией стояли умеренные либералы, которые стремились только к искоренению религиозного фанатизма и обеспечению свободы со­вести для нового поколения. В еврейских общинах господствовала еще старая олигархия старшин и раввинов, которая пользовалась своей властью для подавления всяких проявлений свободомыслия. Это побудило в 1792 г. группу молодых людей в Берлине образовать нечто в роде вольной общины прогрессистов, занимавшей оборони­тельное положение по отношению к официальной общине. Было ос­новано «Общество друзей» («Gessellschaft der Freunde») под главен­ством старшего сына Мендельсона, Иосифа, и ученика его Исаака Эйхеля. В учредительном собрании общества (29 января 1792) Иосиф Мендельсон изложил цель новой организации в следующих словах: «Свет просвещения, разлившийся в наш век по всей Европе, оказы­вает уже больше тридцати лет свое благодетельное действие и на нашу нацию. И среди нас с каждым днем растет число тех, кото­рые отличают в своей религии плевелы от пшеницы. Особенно в государстве, где мы живем, число наших свободно мыслящих бра­тьев по вере так же велико, как число наших старших братьев, ко­торые отвергают всякое освещение Разума в делах веры и прини­мают все унаследованное от прошлого. Этим ростом разумных людей мы обязаны нашему мудрому правительству, которое обуз­дало дух преследования и лишило его возможности задавить про­свещение в зародыше». Тем не менее, прибавил оратор, велика еще сила ортодоксов в общинах и многим приходится страдать за свое свободомыслие: им часто отказывают в пособиях от общины в слу­чае бедности, в заботе о больных и даже в погребении умерших на общинном кладбище. Вот почему необходимо, чтобы все свободо­мыслящие объединились для взаимопомощи и противодействия гне­ту консерваторов.

Так образовался этот союз молодежи (в члены его принимались молодые неженатые мужчины), весьма симпатичный по своей нега­тивной цели, но лишенный положительной идейной программы и плана реформ иудаизма, сообразных с духом времени. Во главе ста­тута «Общества друзей» красовался девиз: «Истину искать, красоту любить, добра желать, наилучшее делать!» — но эти общие слова не могли заменить конкретную программу действий. Практичес­кого же плана не могло быть потому, что в обществе объедини­лись люди на почве отрицательного отношения к прошлому, но без определенного отношения к будущему. Тут рядом со сторон­никами реформ в религии и воспитании были совершенно индиф­ферентные к иудаизму, не верившие в возможность обновления еврейской культуры и сохранившие только пассивную связь со сво­им народом. Один только идеал ассимиляции с господствующей нацией был неоспоримой догмой для всех членов союза. Вот по­чему «Общество друзей» осталось по преимуществу организацией взаимопомощи, клубом для дружеских бесед и обмена мыслей. Единственная реформа, которую «друзьям» удалось осуществить в своем кругу, состояла в отмене обычая раннего погребения умер­ших, борьба с которым началась еще при жизни Моисея Мендель­сона. «Общество друзей» энергично продолжало эту борьбу, пу­гая приверженцев старины случаями погребения мнимоумерших, и через несколько лет добилось частичного успеха. Общество, центр которого находился в Берлине, имело свои разветвления в Кенигсберге и других местах; в следующие десятилетия оно раз­рослось и имело в составе своего правления таких людей, как Бен­давид и историк Иост. Оно пережило эпоху первой эмансипации и последовавшей затем реакции и дожило до второй эмансипации 1848 года, но никакой активной роли во всех этих политических переворотах в еврейской жизни оно не играло.

Культурный кризис отразился особенно сильно в области оби­ходного и литературного языка. В высших слоях общества, как уже сказано, быстро исчезал из употребления разговорный немецко-ев­рейский язык и заменялся чисто немецким. Вместо старой «Цеена уреена» в большинстве семейств читался мендельсоновский немец­кий перевод Библии. В литературе сам Мендельсон уже наметил пе­реход от древнееврейского языка к немецкому, так как писал почти все свои сочинения по-немецки. Предпринятое под конец его жизни кружком его учеников национальное дело: создание новой литера­туры на обновленном библейском языке — подвигалось крайне мед­ленно и скоро совсем заглохло в Германии. Маленькие тетради жур­нала «Собиратель» (Ha’meassef), который издавался «Союзом лю­бителей древнееврейского языка», выходили более или менее регу­лярно до 1790 года, затем появлялись с перерывами случайные вы­пуски до 1797 года, после чего издание приостановилось; последняя попытка возобновить журнал сделана была в 1809 г., но через два года он окончательно прекратился (за все это время трижды меня­лось и место издания: Берлин, Кенигсберг, Бреславль). Причина была простая: национальный язык быстро исчезал из школьного и лите­ратурного обихода образованных евреев, воспитанных в немецкой школе и на немецкой литературе; редели ряды «любителей древнеев­рейского языка», а с ними хирел и «Собиратель», который, за не­имением свежих литературных сил и растущего круга читателей, застыл в своем элементарно воспитательном направлении, пока совсем не выбыл из строя. Редактор, сделавший в 1809 г. после­днюю попытку воскресить «Собиратель» (Шалом Гакоген), горь­ко жалуется: «Со стесненным сердцем видели мы упадок нашей священной речи, которая все более чахнет. Со дня на день умень­шается число ее любителей. Неужели нет надежды поднять ее зна­чение, показать народам ее красоту»? Оказалось, что не только «народы», но и единственный народ, для которого «священная речь» должна была составлять культурную ценность, не интере­совался ею в тогдашней Германии. Орган на еврейском языке дол­жен был уступить место органу на немецком языке.

В 1806 г. начал выходить в Дессау, на родине Мендельсона, еже­месячный (позже двухмесячный) немецкий журнал под заглавием «Суламит — повременное издание для поощрения культуры и туманности среди еврейской нации». Постоянным редактором был Давид Френкель, директор еврейских училищ в герцогстве Ангальт-Дессау и член якобсоновской консистории в королевстве Вестфален. Возникши в год созыва собрания нотаблей в Париже, журнал «Суламит» сделался глашатаем идей этого съезда и сменившего его Синедриона. Идеалы «культуры и гуманности» выражались на практике в двойном лозунге ассимиляции-эмансипации. На первых порах ассимиляционное направление проводилось в журнале в весьма умеренной форме; но после опубликования решений обоих парижских парламентов это направление становилось более радикальным. После 1807 года с заглавного листа журнала исчезает надпись «среди еврейской нации» (unter der jüdischen Nation) и заменяется термином «среди израэлитов» (unter den Israeliten). В период 1808—1812 гг. журнал сделался фактически органом Израиля Якобсона и вестфальской консистории (§31), деятельным членом которой состоял редактор. В числе сотрудников «Суламит» фигурируют Давид Фридлендер и позднейшие ратоборцы религиозной реформы (Саломон, Клей, Иолсон и др.). По содержанию и литературной форме «Суламит» представлял собою значительный шаг вперед в сравнении с элементарным «Собирателем», но молодое поколение отходило и от немецкого органа, как от его еврейского предшественника: оно утратило не только свой язык, но и всякий интерес к еврейской литературе на любом языке.

Замечательно, что во всю переходную эпоху «первой эмансипации» еврейство в Германии не выдвинуло ни одного выдающегося писателя ни в научной, ни в художественной литературе. Иссякло еврейское творчество в это переходное время, когда шло сплошное разрушение в рядах ассимилированной интеллигенции. Ортодоксальная же масса, еще не затронутая процессом разложения, стояла оцепеневшая перед ужасом грядущего, бессильная со своим ветхим заграждением против напора новых умственных течений.

Космополитизм эпохи революции увлек в своем потоке все свободомыслящее в тогдашнем еврействе. Догмою прогресса стало уничтожение всех перегородок между нациями, слияние всех народных типов. Для тогдашнего верхоглядства все культурно-исторические деления казались столь же искусственными, как деления гражданские, следствия абсолютизма и сословного строя. На практике, одна­ко, еврейский космополитизм сводился к отрицанию только еврей­ской национальности, ибо другая догма эпохи, ассимиляция, толка­ла евреев в круг национальных интересов окружающих наций, делая их патриотами германскими, французскими и т. д. Генриетта Герц, Рахиль Левин и другие героини космополитических берлинских са­лонов превратились в пламенных патриоток во время освободитель­ной войны 1813—1815 годов. Нелегко давалось евреям вступление в немецкое общество, где еще не исчезли юдофобские предрассудки; оскорбления и унижения выпадали часто на долю вступающих но­вичков. Развилась рабская привычка скрывать среди христиан свою принадлежность к еврейству. Людвиг Берне, учившийся в Гейдель­бергском университете, пишет Генриетте Герц (1807 г.): «Здесь учатся некоторые евреи из хороших семейств. Любопытно видеть, как за­ботливо эти люди стараются скрывать, что их праотец (патриарх Яков-Израиль) прихрамывал. Никогда не встретишь двух евреев гуляющими вместе или даже разговаривающими (в публичном ме­сте)». Историк Иост, слушавши» в 1813 г. лекции в Гетингене, сви­детельствует, что его еврейские товарищи стояли уже на пороге крещения. В своей «Истории новейшего времени» он отмечает тогдашнюю страсть нравиться христианам (Gefallsicht), которая подавала повод к обидным насмешкам. Глаза образованного ев­рея были устремлены только наружу: оправдаться перед окружа­ющим миром, показать свое душевное родство с ним и отчужден­ность от старого еврейского мира, который для него был симво­лом смерти и пустоты.

Немецкая школа — низшая, средняя и высшая, куда устреми­лась еврейская молодежь того времени, играла роль сильнейшего ассимилирующего фактора. Не менее ассимилировала и новая еврей­ская школа, скроенная на немецкий лад. В берлинской Freischule, директором которой состоял Бендавид, и в якобсоновской школе-приюте в Зеезене совместно обучались еврейские и христианские дети, и преподавание приноравливалось к догме онемечения[50]. Бреславская Wilhelmschule, основанная в 1791 г. по инициативе правитель­ства, но на средства еврейской общины, служила источником нескон­чаемых раздоров между ортодоксами и просвещенными: первые ви­дели в новой школе гибель еврейства, последние — спасение и возрождение. В консервативной общине Франкфурта-на-Майне удалось открыть светскую школу («Филантропин») только в 1804 году. Победа просвещенных в таких случаях была полезна, поскольку новая общеобразовательная школа сметала с пути средневековый хедер или иешиву, но она ударилась в противоположную крайность, давая немецкое воспитание без еврейского. Вышедшие из нее питомцы, поступавшие в германские университеты, ассимилировались уже сознательно, считая это непременным условием своей будущей карьеры в качестве лиц свободных профессий. Еврейская молодежь мечтала о таких интеллигентных профессиях, в особенности о государственной службе. В наполеоновскую эпоху ей открывались широкие перепективы: в королевстве Вестфалей евреев уже принимали на государственные должности, а в Пруссии это ожидалось в близком будущем. И еврейская интеллигенция выбивалась из сил, чтобы стереть все границы между собою и немецким обществом и тем доказать свою гражданскую и политическую правоспособность.

ГЛАВА IV. УСТОЙЧИВОСТЬ СТАРОГО ПОРЯДКА В АВСТРИИ

§ 35. Общая политика и «терпимые» в Вене

Наиболее стойко выдержала натиск революции австрийская мо­нархия. Со смертью Иосифа II «просвещенный» абсолютизм усту­пил место непросвещенному, политической реакции. Колебание «тро­нов и алтарей» в годы французской революции только усилило со­противление всяким реформам со стороны столпов старого поряд­ка. Не расшатали его и наполеоновские войны, которые оторвали от Австрии только ее итальянские провинции и часть польских, но не коснулись центра государства. 1806-й год, изменивший государствен­ные формы в различных частях Германии, принес Австрии лишь нрав­ственное унижение, отняв у правителей из династии Габсбургов ко­рону «Священной римской империи» и формальный титул главарей германской нации. Никакая иноземная конституция не навязывалась консервативной стране Габсбургов.

По численности своего еврейского населения Австрия занима­ла второе место после России с ее польскими землями. Редкое в Вене и немецкой Австрии, еврейское население сгущалось в славянских и венгерских землях: в Богемии и Моравии (76 тысяч, по переписи 1803 г.), в Галиции (295 тыс.), в Венгрии с примыкающими Славони­ей и Триестом (85 тысяч). Фактически во всей империи было больше полумиллиона евреев в начале XIX века[51]. Их гражданское положе­ние регулировалось в различных провинциях тремя системами зако­нодательства, а именно:

1) в Вене и немецкой Австрии немногим при­вилегированным лицам, особенно представителям крупного капи­тала, давалась концессия на жительство и торговлю за определен­ную плату, а прочие имели только право временного приезда по де­лам;

2) в Богемии и Моравии законно проживающими признавались лишь еврейские семейства, входившие в ограниченную норму, сверх которой размножение запрещалось;

3) в Галиции и Венгрии сплош­ным еврейским массам не возбранялось естественное размножение, но вся жизнь их регулировалась ограничительными законами, исхо­дившими от центральных или местных органов власти.

К чувствительному ограничению личных и гражданских прав присоединялось часто грубое вмешательство во внутреннюю жизнь евреев с целью денационализации — наследие политики, насажденной «патентом терпимости» (выше, § 3).

После смерти Иосифа II австрийские реакционеры решили добиться отмены его акта, связанного с ненавистным для них де­визом «терпимость». Католические епископы обратились к ново­му императору Леопольду II (1790—1792) с жалобою на толерант­ное отношение к некатоликам в минувшее царствование и, в част­ности, на допущение евреев в христианские школы, могущее по­вести к совращению христиан в иудейство. Они ходатайствовали, чтобы терпимость к евреям не была общим законом, а зависела от усмотрения местных властей. Но правительство не решилось оз­наменовать начало нового царствования актом жестокости. На­чальник дворцовой канцелярии (Hofkanzlei) граф Коловрат в сво­ем докладе императору указал, что для престижа Австрии было бы вредно отменить эдикт терпимости, объявленный при всеобщем одобрения Европы, и ввести режим «жестокого насилия над совес­тью». Сановник доказывал своему монарху такие азбучные истины, что «принуждение не создает добрых христиан, а порождает только лицемеров, которые в душе презирают и хулят религию, принятую ими формально поневоле». Леопольд II отклонил ходатайство реак­ционеров. Но он скоро умер, и на престол вступил более склонный к реакции Франц II (1792—1835; с 1806 года, после утраты титула германского императора: Франц I).

Над головою этого монарха пронеслись величайшие историчес­кие бури: французская революция и громы наполеоновских войн, а коронованная голова ничему не научилась. Франц пуще всего боял­ся «новшеств» и сетовал на то, что «весь мир помешан на новых кон­ституциях» (totus mundus stultizat et vult habere constitutiones novas). Его уверили, что и реформы Иосифа II не исправили евреев, а толь­ко усилили их торговую деятельность и наплыв ловких коммерсан­тов в Вену. Рост евреев в столице тогда, очень пугал городской маги­страт и правительство Нижней Австрии. Выяснилось, что в 1789 году в Вене жило легально лишь около ста «терпимых» или привилеги­рованных семейств, между тем как за восемь месяцев того же года (май—декабрь) прибыло туда 7536 иногородних евреев, допущен­ных на короткий срок по делам. Среди привилегированных пре­обладали крупные купцы, фабриканты, банкиры или «вексельнегоцианты», ювелиры, поставщики казны и в особенности «минцлиферанты»; здесь славились своим богатством семейства Арнштейнер, Эскелес, Вертгеймер, Оппенгеймер. Гости же из Богемии и Моравии, Галиции и Венгрии приезжали обыкновенно для за­купки товаров в столичных складах и по другим торговым делам; им давался срок от двух недель до двух месяцев для окончания своих дел, за что взималась определенная такса. Само собою ра­зумеется, что стесненные в праве жительства иногородние купцы старались обходить эти стеснения: многие совсем не прописыва­лись в полицейамтах, другие по истечении законного срока пре­бывания ухитрялись оставаться в Вене нелегально, и таким обра­зом тысячи «временных» жителей столицы превращались в посто­янных. Для борьбы с этим «злом» был учрежден в 1792 г., по пове­лению императора, особый «Юденамт» (еврейская управа) при венской полицейской дирекции и была повышена плата за выдачу билетов на временное пребывание («Боллетен-таксе»). «Юденамт» зорко следил за всеми прибывающими в столицу евреями, ловил живущих без билета или с просроченным билетом, штрафовал и вы­сылал из города. Через это полицейское чистилище, темное гнездо чиновничьего произвола и взяточничества, проходили два поколе­ния бесправных евреев, имевших несчастье попадать в запретную для них столицу; учрежденный временно, в виде опыта, «Юденамт» про­существовал больше полувека, вплоть до революции 1848 года.

В силу давнего закона, санкционированного и псевдолиберальным «Толеранцпатентом», венские евреи не имели права организо­вать официальную общину с выборными представителями и стро­ить особое здание для синагоги. Они все еще пребывали в столице на правах «колонии». Для сношений с австрийскими властями эта ко­лония уполномочила нескольких своих нотаблей, которые в 1792 и 1793 гг., в связи с учреждением «Юденамта» и усилением репрессий, развили особенно интенсивную деятельность. Они подавали импе­ратору через гофканцелярию петиции, в которых выражали следую­щие пожелания: чтобы постоянно живущим в Вене евреям позволя­лось приобретать недвижимость в городе и в селах Нижней Авст­рии; чтобы представители венской колонии извещались каждый раз перед публикацией правительственного распоряжения о евреях, дабы они могли предостеречь от враждебных еврейству мероприятий; что­бы отменить специальный брачный налог под названием «шлейертаксе», не считать обязательным присутствие полицейского комис­сара при церемонии бракосочетания и не принуждать жениха под балдахином произносить формулу обручения непременно по-немец­ки; допускать на государственную службу евреев, окончивших уни­верситет со степенью доктора; в письменных обращениях властей не адресовать: «еврею такому-то» («An den Juden N.N.»), а «Господину Н. Н.» или просто «Н. Н.»; снять с помещения «Юденамта» вывеску с надписью: «для евреев, разносчиков мебели и извозчиков»; нако­нец, освободить приезжих евреев от уплаты «билетной таксы», кото­рая является заменою упраздненного оскорбительного «лейбмаута» или лейбцоля. Все эти пожелания, которые венские нотабли осмели­лись выразить, по-видимому, под влиянием провозглашенной во Франции эмансипации евреев, возмутили австрийских бюрократов. В отзыве нижнеавстрийского правительства некоторые из этих по­желаний были названы «дерзкими» и «заносчивыми». Так посмотрел на еврейские ходатайства и император. В резолюции от 9 мая 1794 года он повелел большую часть этих ходатайств «решительно отвергнуть», просьбы об изменении формы обращения в адресах и надписи на «Юденамте» признать заслуживающими внимания, но уже частью ис­полненными; относительно же прав государственной службы было указано, что предоставить их евреям вообще нельзя, но в отдельных случаях можно допускать на государственные должности евреев с выс­шим образованием, высокоталантливых и высоконравственных, «ко­торые отделились по своему образу жизни от больших масс своих единоверцев».

Так обращались даже с верхами еврейского общества в Вене. Обидный термин «терпимые» (Tolerierte) был синонимом привилегированных среди презираемых «больших масс» и служили орудием защиты против полицейского произвола. Эта кличка употреблялась самими евреями в официальных бумагах и даже, как некий почетный титул, на надгробных памятниках. Доныне можно читать на венском кладбище надписи того времени в таком роде: «Здесь покоится тер­пимый еврей (такой-то)» ... Так как терпимость продавалась за день­ги, хотя и большие, число покупателей этого товара все возрастало. Рост еврейского, населения Вены пугал правительство. В 1802 г. спох­ватились, что в столице живет около 130 семейств терпимых, кото­рые вместе со своими служащими составляют около 1400 душ (на общее население в 300 000). Чтобы затруднить приток евреев, реше­но было поднять на 50% огульную сумму «толеранцгельд» (до 18 000 гульденов ежегодно) и приостановить дальнейшую выдачу разреше­ний впредь до нового распоряжения императора. Начиная с 1807 года от каждого нового кандидата в «терпимые» требовалось доказатель­ство, что он обладает состоянием не менее чем в 60 000 гульденов. Было еще разъяснено, что эта «привилегия» дается главе семьи толь­ко пожизненно, а его вдова и дети лишаются права жительства в Вене, если не располагают самостоятельным большим капиталом. Бывали примеры жестокого изгнания вдов и сирот из столицы Габсбургов. По-прежнему оставался в силе общий запрет владения недвижи­мостью в Вене, и только в 1811 г. еврейской колонии разрешено было построить дом для реформированной школы. Синагогу раз­решили построить, после долгих ходатайств, только в поздней­шее время.

Был, однако, момент, когда правители Австрии испытывали по­литический страх перед теми, которых они так унижали. Это было в 1806 г., когда в Париже заседали еврейские нотабли и готовился со­зыв Великого Синедриона. Уже в сентябре этого года ловкий дипло­мат Меттерних, тогдашний австрийский посол в Париже, сообщил в Вену, что Наполеон неспроста созывает еврейских нотаблей различ­ных стран: помимо ближайших целей, вроде упорядочения дел в Эльзасе, дальновидный французский император, предпринявший тогда поход в Германию и в Польшу, имеет в виду приобрести там сочувствующих среди евреев, которые могут усмотреть в нем своего мессию, призванного освободить их от ига бесправия во всех странах. Через месяц после опубликования прокламации к евреям всех стран о созыве Синедриона в Париже, Меттерних сообщает в Вену: «Если император (Наполеон) и не нарочно придумал это совпадение созыва Великого Синедриона с своими военными операциями, то все же нет сомнения, что он не преминет выставить себя освободителем христиан в Польше и мессией для тамошнего огромного еврейского населения». А так как часть Польши (Галиция) входила в состав Австрийской монархии, то в Вене переполошились. Испуг создавал политические фантомы: Наполеон созывает еврейский парламент с целью образовать из евреев всех стран тайный союз для проведения французской политики, а в таком случае недовольные старым порядком австрийские евреи могут оказаться в союзе с французскими завоевателями. Шеф австрийской полиции барон Зуммерау обратил внимание императора Франца, что в еврейском воззвании о Синедрионе говорится о «полном возрождении еврейского народа» — явное доказательство, что Наполеон является для евреев «псевдомессией». По повелению Франца, Зуммерау разослал всем начальникам полиции в провинциях циркуляр (7 октября 1806 г.), в котором, обращая их внимание на идущую из Парижа агитацию, говорит: «Уже поверхностный взгляд на ход дела раскрывает его политическую тенденцию и заставляет опасаться последствий величайшей важности для тех государств, где этот народ рассеян и имеет значение благодаря своему богатству, связям, хитрости и сплоченности. Здесь, невидимому, сказывается та же тактика, благодаря которой Наполеон придал масонству политическую организацию и образовал из этого ордена в некоторых государствах тайную полицию для своих надобностей». Шеф полиции поэтому требует от местных властей принять все меры к тому, чтобы не допустить сношений между австрийскими евреями и парижским еврейским «конгрессом». Для этой цели предписывается иметь надзор за иностранной корреспонденцией евреев, в особенности образованных, и следить, не поступило ли в какую-нибудь еврейскую общину пригласительное письмо из Парижа; затем, ни под каким видом не выдавать евреям паспортов для выезда в Париж и разъяснять желающим ехать, какие печальные последствия такая поездка может иметь для них лично и для их народа.

Австрийская полиция стала усердно «следить» и строчить по начальству донесения, основанные частью на верных наблюдениях, частью на вздорных слухах. Наблюдения убедили полицию в Боге­мии, Моравии и Галиции, что местные евреи, особенно ортодоксы или хасиды, не сочувствуют парижскому Синедриону, стремящему­ся к преобразованию иудаизма. Директор венской полиции предста­вил даже «фактический материал»: список еврейских семейств в сто­лице с отметками, в каких семьях придерживаются религиозных об­рядов и едят кошерную пищу и в каких царит вольнодумство. Поли­ция усердно перехватывала почтовую корреспонденцию. Со страхом сообщалось, что тот или другой обыватель получил письмо с ново­стями из Парижа; таким адресатам отдавали корреспонденцию пос­ле просмотра, но бдительно следили за ними. Беспокоила правитель­ство прогрессивная еврейская община в Триесте, единственная в Ав­стрии, которая сочувствовала парижскому Синедриону; здесь было предписано всякого еврея, который вернется из Парижа в Триест, задержать и подвергнуть строгому допросу. Австрийскому послу в Париже приказано было наблюдать по возможности за австрийски­ми евреями, буде таковые там окажутся. Обо всех полученных доне­сениях барон Зуммерау докладывал императору Францу, и оба на­прягали свой государственный ум для борьбы с грядущею «опасностью». Император с удовольствием отметил нерасположение консер­вативных кругов еврейства к новшествам Наполеона, но ему внуша­ла опасение горсть просвещенных, «склонных к деизму». Трусость правительства заразила и влиятельных венских евреев. Когда один из привилегированных, Бернард Эскелес, получил из Парижа про­кламацию о Синедрионе с приглашением принять в нем участие, он в испуге поспешил уведомить об этом директора полиции. Эскелес удостоился личной аудиенции у Зуммерау, и с него взяли слово, что он передаст полиции содержание имеющего быть посланным в Па­риж ответного письма представителей венской колонии.

Этот комический испуг австрийского правительства должен был доставить немало веселых минут тем евреям, которые знали об ис­тинных мотивах Наполеона в деле созыва Синедриона. Скоро страх прошел, и с евреями в Австрии снова перестали церемониться. Тот самый Франц, который в момент испуга так дорожил расположени­ем «своих» евреев, грубо расправился с ними в момент торжества после поражения Наполеона. Находясь в 1814 г. в Париже среди союзных монархов, он не забывал о своих мелких «домашних делах». В Париже император узнал, что некоторые евреи путем обхода закона покупают себе дома в Вене, — и он шлет гофканцелярии грозный приказ: принять меры против этого «безобразия». Там же взволновало Франца донесение из Австрии, что некатолики позволяют себе устраивать балы и танцы в дни великого поста, — и с похода последовал приказ воспретить подобные увеселения. Благодетельным для государства результатом этого приказа было то, что в веселый праздник Пурим, совпавший с христианским постом, австрийская полиция следила, чтобы пиршества евреев отнюдь не посещались христианами.

Бюрократизм и мелочная регламентация являются характерными чертами «еврейской политики» в Австрии того времени. Достаточно указать на то, что за четверть века (1789—1814) через венскую гофканцелярию прошло свыше 600 дел, касающихся преимущественно венских евреев, а сколько тысяч таких дел прошло еще через правительственные органы Богемии, Моравии, Галиции и Венгрии, т. е. провинций, в которых собственно и сосредоточивалось еврейское население Австрийской монархии!

§ 36. Система нормировки и опеки в Богемии и Моравии

Концессионная система «терпимости», установленная для евреев немецкой Австрии вне черты постоянной их оседлости, представляла собою упрощенную форму бесправия. Более сложною была система нормировки населения, принятая в «наследственных землях австрийской короны»: Богемии и Моравии (выше, § 3). В 1803 г. числилось в Богемии 10 272 семейства, а в Моравии с Силезией 5916[52]. Естественному размножению евреев ставились всякие преграды. Борьба австрийского закона против закона природы велась испытанным способом: в каждой семье имел право жениться только стар­ший наследник, остальные дети обрекались на безбрачие или высе­ление за границу; такова же была участь всех членов семей, живших сверх нормы, если только на чье-нибудь счастье не умирал без по­томства глава какой-нибудь легальной семьи и тем освобождал один «фамилиеннумер» в пределах нормы. Право жениться сверх нормы приобретали молодые люди в случае добровольного поступления на военную службу или перехода в земледельческое сословие. Но и лица, которые по семейному положению или вследствие особых заслуг имели право на женитьбу, могли осуществить его лишь при соблю­дении следующих условий: чтобы жениху было не менее 22, а невесте не менее 18 лет (одно из немногих разумных правил — против ран­них браков); чтобы оба предъявили свидетельства об окончании «нор­мальной школы»; чтобы они имели солидный источник пропитания и наличное имущество определенной стоимости; наконец, чтобы в каждом случае испрашивалось разрешение уездного начальства (Kreisamt). Это законодательство, делившее молодежь на «фамилиантов» (имеющих «фамильный нумер» и право женитьбы) и обре­ченных на безбрачие или внебрачное сожительство, вносило много горя в еврейскую жизнь.

Бесправие богемских евреев было систематизировано в много­численных статьях «Юденпатента» (также «Юденсистем»), изданно­го Францем II в 1797 г. В этом акте поражает противоречие между добрыми словами и злыми делами законодателя. Так, император уве­ряет во вступлении, что он твердо решил «приблизить евреев к их гражданскому назначению, ради пользы государства и их собствен­ной, дабы законодательство могло (впоследствии) совершенно унич­тожить то различие между христианскими и еврейскими подданны­ми, которое оно до того вынуждено было соблюдать». Но это жела­ние осчастливить евреев не мирится с оставлением в силе нормиров­ки их естественного роста. Дальше говорится: «Так как правитель­ство ставит себе целью сделать евреев вполне полезными граждана­ми, достойными покровительства, оказываемого им государством, то им вообще открываются все почетные способы пропитания, дозво­ленные и христианским подданным». А рядом идут законоположения, противоречащие этим словам: евреям запрещено заниматься арендою не только шинков, но и мельниц, торговать зерновым хлебом и солью, т. е. запрещены и приличные промыслы, дозволенные христианам. Ев­реям-коробейникам (Hausierer) в Праге разрешали торговать толь­ко старым платьем и подержанными вещами, что вовсе не считалось «почетным способом пропитания».

Право жительства евреев в Богемии было ограничено местами их приписки. Переселение данной «нумерованной» семьи на новое место могло состояться только с разрешения властей того места. В центре богемского еврейства, Праге, требовалось особое, очень ред­ко дававшееся, разрешение даже на переселение из «еврейского го­рода» (Judenstadt) в христианскую часть города. Специальные пода­ти взимались в размерах, свидетельствовавших о крайней дороговиз­не австрийской «терпимости»: огульная сумма основного налога с богемских евреев составляла 232 000 гульденов ежегодно (1799). Perламент 1797 года провозгласил, что «все еврейство пользуется пол­ной свободой в соблюдении религии своих предков и унаследованных обычаев», а в переложении на язык податных цифр эта «полная сво­бода» означала: на постройку новой синагоги требуется особое раз­решение начальства, которое выдается под условием единовремен­ной уплаты 1000 гульденов и ежегодной дани в 100 гульденов в пользу казны; соответственным налогом обложены и кладбища. Раввинат, еврейская школа и даже литература, не исключая религиозной, со­стоят под бдительным надзором христианской администрации. Рав­винами могут быть только лица, обладающие немецким образова­нием. В 1798 г. богемский «губерниум» издал распоряжение, чтобы к раввинским должностям допускались лишь лица, прослушавшие курс «философских наук, естественною права и этики» в австрийском уни­верситете. Обучение в немецкой нормальной школе обязательно для всех еврейских мальчиков и девочек. С другой стороны, воздвигает­ся гонение на изучение Талмуда в «домашних школах», хедерах и иешивах. Преподавать Талмуд может только официально утвержден­ный раввин, удовлетворяющий вышеозначенным условиям; прочие домашние учителя («меламеды») могут преподавать лишь еврейский язык и элементарное вероучение. Допускаются же к изучению Тал­муда мальчики, представившие удостоверение учебного начальства о том, что они прошли курс общеобразовательной немецкой школы. Это вмешательство в духовную жизнь проявлялось и в форме цензу­ры еврейских книг. Императорским декретом 1811 года запрещалось употреблять в синагогальном богослужении и в частных домах ре­лигиозные книги, не прошедшие через австрийскую цензуру; стро­жайшей цензуре подлежали и книги светского содержания; на выписку еврейских книг из-за границы требовалось в каждом случае особое разрешение.

Нужно было обладать своеобразными понятиями о соответствии между гражданскими правами и обязанностями, чтобы при наличности такого законодательства объявить во всеуслышание следующее (в декретах 1808 и 1811 г.): «Так как еврейство (Judenschaft) пользуется равными преимуществами с христианскими подданными (?), то оно должно нести и общие с ними обязанности по отношению к государству». И тут же, для подтверждения принципа «общих обязанностей», делается оговорка: «в податных делах для евреев существуют особые предписания». Такими красноречивыми, но к исполнению необязательными предисловиями к законодательным актам австрийское правительство платило дань тому духу времени, с которым оно боролось в обязательном тексте законов.

Большие тревоги вносила в жизнь австрийских евреев введенная в ту эпоху для них личная воинская повинность. Австрия впервые в Европе решилась на это нововведение еще при Иосифе II, который полагал, что своим «Толеранцпатентом» он уже все сделал для обеспечения гражданских прав евреев и потому может требовать от них исполнения самой тяжелой гражданской обязанности. Евреи имели полное основание думать иначе, и год первого рекрутского набора был для них годом глубокого траура (выше, § 3). Непривычность евреев к военной службе, особенно в Галиции, заставила правительство распорядиться, чтобы еврейские солдаты назначались не в строевые, а в обозные команды (Fuhrwesen), а затем допускалось взимание особого рекрутского налога взамен натуральной повинности. Когда же в 1793 г. Австрия втянулась в войны антифранцузской коалиции и усилила свои войсковые наборы, император Франц решил снова привлечь евреев в войска, а для негодных к службе установить высокий денежный выкуп в размере 150 гульденов с головы (вместо прежних 30 гульденов) — суммы, необходимой для найма двух охотников. Из дебатов по этому вопросу в Государственном Совете и отзывов провинциальных властей видно, какую панику вызывал тогда каждый рекрутский набор. «Многие парни, — говорил один из членов Государственного Совета, — заранее дрожат, убегают, прячутся; они отдаются в руки властей с глубокою печалью, под трогательный плач их родителей и родных, так как им приходится покинуть свой домаш­ний очаг и подвергать себя опасности вовсе туда не возвратиться или вернуться изувеченными». Вполне понимая законность этого стра­ха, он, однако, настаивал, чтобы их брали на службу, так как льготы для евреев в этом отношении раздражают мещан и крестьян. После долгих совещаний император утвердил следующую резолюцию: ев­реи, не могущие уплатить выкуп в полтораста гульденов для найма двух охотников, должны отбывать рекрутскую повинность натурою. Таким образом, богачи могли избавиться от службы, а вся тяжесть ее падала на средний и бедный классы. В 1806 году, когда военная гроза снова нависла над Европой, Франц II издал приказ о полном прекращении выкупа и об обязательности личной военной службы для всех. В годы освободительной войны (1813—1815) в австрийской армии служило много евреев из всех частей государства. Много ев­рейских голов пало во славу дома Габсбургов, который продолжал унижать своих еврейских подданных даже тогда, когда сам был уни­жен Наполеоном.

Конечно, не столько политические, сколько религиозные и во­обще культурные причины усиливали отвращение патриархальных еврейских масс Богемии, Галиции и Венгрии к навязанной им воен­ной службе. Летописец того времени, Авраам Требич из Никольсбурга, отмечал в своей хронике «Происшествия времен» («Korot ha’ittim», 1801) среди важнейших событий тревоги рекрутских набо­ров, на основании своих личных переживаний в главной общине Моравии. Он описывает, какое гнетущее впечатление производил в Никольсбурге вид проходивших еврейских солдат, вынужденных нарушать субботний покой, есть трефную пищу ежедневно, а в Пас­ху квашеный хлеб; рассказывает, как депутации от еврейских общин Богемии, Моравии и Галиции ездили к императору с ходатайством об освобождении евреев от личной службы, как они добились права выкупа (1792) и как ловили рекрутов, которые не могли уплатить высокий выкуп (1796). «Увидали юноши и спрятались», — парафра­зирует летописец стих Иова (29, 8), намекая на убегавших и прятав­шихся от вербовки молодых людей. Из Богемии и Моравии многие юноши, стоявшие на рекрутской очереди, убегали в Германию или в русскую и прусскую Польшу, где еще не было обязательной воин­ской повинности. Некоторые из этих беглецов направлялись в Оф­фенбах, резиденцию Якова Франка и его дочери Евы. То были сыно­вья тайных франкистов, уцелевших еще в Праге и других местах и ездивших от времени до времени к главарям секты в Оффенбахе.

§ 37. Исправительная система в Галиции

В густонаселенной евреями Галиции, полученной от распав­шейся Польши[53], ограничение их числа предельною нормою было невозможно, но здесь австрийское правительство находило другие способы утеснения евреев — конечно, с целью «исправления». В этом крае действовала особая еврейская конституция — «Патент терпи­мости» Иосифа II от 1789 года, позже дополненный множеством но­велл и разъяснений в духе следующих царствований. И здесь репрес­сивный, по существу, законодательный акт носил благозвучное на­звание: «Патент, в силу которого евреям предоставляются все права и преимущества прочих подданных». «Уравнение» заключалось лишь в том, что евреи были подчинены общегородскому управлению и суду, но зато у них было отнято единственное ценное наследие польского режима — широкое кагальное самоуправление, сокращенное до край­ности. Экономическая жизнь подвергалась строгой регламентации. Запрещались наиболее распространенные прежде среди евреев про­фессии: аренда сельскохозяйственных промыслов, шинков, пивова­рен, мельниц. Покупать в деревнях землю разрешалось только зем­ледельцу для личной обработки. Во Львове запрещалось поселение новых еврейских семейств, а старожилам дозволялось жить лишь в определенных кварталах. В Кракове воскресло в 1796 г. старое гетто в пригороде Казимире (Kazimierz). Еврейским семьям вменялось в обязанность избирать себе фамильные прозвища, которых у боль­шинства не было, для официальной регистрации. Браки подлежали строгому контролю, в связи с системою принудительного казенного просвещения, которая занимала главное место в «исправительной» политике австрийского правительства.

В обширном крае, где в духовной жизни еврейских масс цари­ли раввинизм и хасидизм, где еврейское просвещение было для пра­воверных враждебною силою, способною сокрушить освященный веками быт, нужна была свободная борьба света со тьмой, ра­бота пионеров цивилизации, опирающаяся на убеждение, а не на силу. Вместо этого австрийское правительство решило насиль­ственно насадить просвещение, не скрывая своей конечной цели: создать новое еврейство с минимумом национальной культуры. Исполнение этой миссии взял на себя еврей, вышедший из бер­линского кружка просветителей и сыгравший фатальную роль в Австрии: Герц Гомберг.

Уроженец старой чешской Праги, питомец талмудической шко­лы, Гомберг прозрел во время своего пребывания в Берлине в круж­ке Моисея Мендельсона. Под влиянием «Эмиля» Руссо он решил посвятить себя педагогической деятельности. Некоторое время (1778—1782) он был учителем детей Мендельсона и участвовал в со­ставлении нового комментария («Биур») к Библии. Весть об «эдик­те терпимости» и просветительных мерах Иосифа II обрадовала Гом­берга, и он возвратился на родину с целью принять участие в прово­димых сверху реформах. В Вене он выдержал университетский экза­мен по философии, затем попытался занять кафедру в Пражском уни­верситете, но, не добившись утверждения в звании доцента, отдал себя всецело в распоряжение правительства для проведения еврей­ской школьной реформы. Строгий рационалист, чуждый духу исто­рической эволюции, Гомберг верил в возможность преобразования еврейства путем принудительного просвещения, а присущий ему ка­рьеризм подсказывал ему, что служить правительству выгоднее, чем служить угнетенному народу. В 1787 г. Гомберг был назначен глав­ным инспектором (Oberautseher) еврейских школ нового типа, кото­рые ему же было поручено открыть в Галиции. Прибыв во Львов, где еврейское население встретило его крайне враждебно, как воль­нодумца и правительственного агента (никто не хотел отдать ему квартиру внаем), Гомберг принялся за свое дело с необычайным рве­нием. В течение четырех лет он открыл в разных городах Галиции около ста начальных «немецко-еврейских» училищ, где еврейский элемент совершенно подавлялся немецким, и с трудом набрал для них учительский персонал преимущественно из немецких провинций. Для подготовки учителей была учреждена еврейская учительская се­минария во Львове. Трудно было загонять хедерных детей в «казен­ные» школы, на которые население смотрело как на фабрики отще­пенцев; но тут на помощь явилось правительство. Посещение новых училищ было признано обязательным, причем родителей предупреж­дали, что их детям не будут выдаваться разрешения на вступление в брак, если они не представят свидетельства о том, что они учились в школе или выдержали экзамен в знании преподаваемых там общеоб­разовательных предметов.

Проведение этой принудительной системы воспитания через инспектора Гомберга вызвало крайнее ожесточение в ортодоксаль­ных массах. Во всех общинах шла борьба против «еретиков» из учи­тельского персонала новых школ с доносами на них полиции и под­купом чиновников для освобождения от школьной повинности. Рав­винский и хасидский фанатизм вызвал соответствующий фанатизм просветителей. Озлобленный Гомберг посылал в Вену донесения о глубокой испорченности галицийских евреев, требовал закрытия всех талмудических школ, цензуры раввинских и хасидских книг и дру­гих репрессий. Слухи об этих донесениях распространялись в пре­увеличенном виде с целью выставить Гомберга врагом народа. Имя инспектора училищ стало еще ненавистнее, когда узнали о его учас­тии в установлении одного нового специального налога, свечно­го (Lichtzündsteuer). В 1797 г. какой-то львовский делец Соломон Кофлер подал правительству проект о взимании налога со свечей, которые в силу религиозного обычая зажигаются по субботам и праздникам в еврейских домах; такой сбор, уверял Кофлер, даст казне весьма крупную сумму, причем сам вызвался взять новый налог в откуп за ежегодную уплату двухсот тысяч гульденов.

Прельщенное обогащением казны, правительство не решалось, однако, наложить новое бремя на религиозные потребности бедной галицийской массы, и оно обратилось за отзывом к Гомбергу. Последний ответил, что обычай зажигания свечей не имеет корней в религии и что евреи не очень будут стеснены новым налогом. Так был введен тяжелый свечной сбор, который при взимании вызывал массу злоупотреблений и давил бедную еврейскую массу Галиции больше полувека (до 1848 г.). Все были уверены, что Гомберг здесь оказал небескорыстную услугу ловкому откупщику Кофлеру. Вскоре в Вену поступил ряд жалоб из Галиции на злоупотребления Гомберга по службе, и ему пришлось ездить в столицу, чтобы оправдаться перед высшим начальством. Преследуемый врагами, он наконец покинул Львов и поселился в Вене (1801), а спустя несколько лет (март 1806) последовал императорский декрет о закрытии немецко-еврейских школ в Галиции. Обскуранты победили плохих просветителей, но было побеждено и просвещение; общеобразовательная еврейская школа была уничтожена. Еврейским детям разрешалось учиться в христианских школах с тем, чтобы они сидели на отдельных скамьях, отдельно от товарищей-христиан.

Лишившись должности школьного инспектора, Гомберг стал другим способом служить идее просвещения, как он ее понимал: он составил учебник для еврейского юношества, где излагал вероучение иудаизма в духе гражданской морали и официального патриотизма. Зная, что евреи не будут давать своим детям такой учебник, он представил манускрипт его венскому правительству с просьбою издать книгу и объявить изучение ее обязательным для еврейской молодежи. После рассмотрения книги в высшей Училищной комиссии она была одобрена императором в особом декрете, где повелевалось издать «религиозно-нравственный учебник» Гомберга на средства еврейских общин Богемии, Моравии и Галиции, преподавать по нему еврейское вероучение всем учащимся евреям и, сверх того, обязать всех женихов и невест, желающих получить разрешение на брак, выдержать экзамен по этому учебнику при уездной полиции (14 декабря 1810). Вскоре появился в свет этот немецкий учебник под заглавием: «Bne-Zion, ein religiös-moralisches Lehrbuch fur die Jugend israelitischer Nation», причинивший немало хлопот еврейской молодежи. Женихи и невесты, часто не понимавшие по-немецки, должны были заучивать катехизис «Бне-Цион», чтобы удостоиться семейно­го счастья. Эта «реформа» энергично проводилась в течение следующей эпохи реакции (1815—1848 г.) и породила немало трагикомических эпизодов.

Занимая должность цензора еврейских книг, Гомберг предложил правительству план цензурной чистки еврейской литературы, пахнувший доносом (1811). По этому проекту не должны пропускаться цензурою следующие произведения: новые молитвы (кроме молитвы за императора), «каббалистические» произведения (тут имелась в виду, главным образом, новая хасидская литература); проповеди, не содержащие нравственных поучений или уснащенные талмудическими рассуждениями; новые книги талмудско-раввинского содержания (ибо и старых слишком много — поясняет автор проекта); биографии раввинов, ничего не творивших вне области Талмуда; легенды о чудотворцах (цадиках). Гомберг предложил также созвать раввинов из Богемии, Моравии, Венгрии и Галиции, чтобы решить вопрос об исключении из талмудических и молитвенных книг всех мест, оскорбительных для неевреев. Сам Гомберг составил для австрийской цензуры индекс еврейских книг, которые он считал неблагонадежными с государственной точки зрения. В воздаяние за все заслуги, император Франц назначил Гомберга инспектором еврейских училищ в Богемии (1814), где этот апостол полицейского просвещения оставался до самой своей смерти (1841).

Принудительная повинность просвещения исполнялась галицийскими евреями так же плохо, как и навязанная им личная воинская повинность. Тревога, вызванная ею в еврейской массе, была в Галиции гораздо сильнее, чем в Богемии и Моравии, где все-таки немецкий язык был более распространен среди евреев и не было такого хасидского фанатизма, как в бывшей польской провинции. Несмотря на то, что еврейских солдат из Галиции назначали только в обозные команды, сама служба в армии, в чуждой и частью враждебной среде, связанная с нарушением религиозных обрядов, вызывала панический страх и заставляла родителей всяческими способами укрывать своих детей. Из сотни молодых людей являлись к набору несколько человек, остальные скрывались или убегали за границу. Многих ловили и насильственно отправляли в армию, иногда даже на военный фронт (например, во время войны с Турцией, в 1790 г.). Галицийские евреи переживали каждый рекрутский набор как стихийную катастрофу. Они обращались к царю небесному и земному, молились в синагогах об отвращении беды, посылали депутации в Вену с моль­бою о пощаде. Главным образом вследствие этих ходатайств была установлена упомянутая выше замена личной службы рекрутским налогом. Но когда впоследствии налог был увеличен до 150 гульде­нов, он оказался непосильным для бедного большинства галиций­ских евреев, и они были вновь поставлены перед альтернативой: во­енная служба или дезертирство. Посетивший в то время Галицию русский путешественник Броневский (морской офицер, объезжавший Польшу и Австрию в 1810 г. по повелению царя Александра I) рас­сказывает следующее о настроении еврейских солдат в австрийской армии: «С недавнего времени австрийский император приказал брать евреев в рекруты, употребляя их более при обозах. В полках боль­шею частью умирают они от горя, другие убегают и вообще лучше позволяют убить себя до смерти шпицрутенами, нежели с покорностью повиноваться необходимости». Путешественник прибавляет, что, несмотря на обремененность евреев тягостными податями, они его уверяли, что «охотно бы согласились вносить и более, лишь бы изба­виться от солдатства».

Экономическое положение еврейских масс Галиции едва ли мог­ло улучшиться в эту эпоху войн и территориальных перемещений; но отдельные группы богатели от военной прибыли. В то время осо­бенно расцвел пограничный торговый город Восточной Галиции, Броды. Названный путешественник свидетельствует, что из всех го­родов австрийской Польши «Броды производит значительнейшую торговлю; город составляет средоточие коммерческих оборотов меж­ду Австрией и Россией, пользуется правами вольных городов, т. е. здесь товары покупаются и продаются без пошлин. Лемберг (сто­лица Восточной Галиции) и вполовину не столько богат. Броды — жидовская столица». Кроме названных двух городов, в Восточной Галиции числилось еще 139 еврейских общин (из них главные в Пшемысле, Тарнополе, Станиславове, Ржешове, Коломые). В состав этой провинции входила и Буковина (главные общины в Черновце и Сучаве).

§ 38. Венгрия

В автономной Венгрии австрийское правительство не могло производить свои эксперименты над еврейским населением так сме­ло, как в других частях Габсбургской монархии. Сто тысяч евреев этой страны[54] представляли собою компактную массу, которая по сво­ему культурному облику составляла смесь типов галицийского и бо­гемского еврейства. Духовным центром этой массы был Пресбург, гетто которого напоминало пражский Юденштадт и еврейские квар­талы Лемберга и Кракова. «Реформаторские» декреты Иосифа II не встретили отклика в еврейских общинах Венгрии: не до просвеще­ния им было, когда приходилось воевать с местными властями за такие элементарные права, как свобода передвижения и промыслов. Тысячи семейств в городах и деревнях кормились мелким торгом и коробейничеством, но власти постоянно боролись с этими промыс­лами, особенно с разносным торгом, который составлял конкурен­цию христианскому лавочному торгу; у бедных людей часто выры­вался кусок хлеба изо рта. С другой стороны, еврейские массы сто­нали под игом непосильных налогов: основной «Толеранцштеуэр» дос­тавлял фиску колоссальную сумму в миллион гульденов ежегодно.

Злой насмешкой над бесправными прозвучала в 1789 г. весть о намерении императора брать еврейских детей в солдаты также в Вен­грии. Старшина пресбургской общины Коппель Тэбен поехал в Вену с ходатайством об отмене «гзейры», но добился только того, что в 1791 г., при коронации Леопольда И, личная военная служба была заменена денежным выкупов. Зато венгерский сейм, рассмат­ривая петицию евреев об улучшении их гражданского положения, высказался за удовлетворение ходатайства только при условии, если евреи будут посылать своих сыновей на военную службу. Тогда было созвано совещание еврейских общественных деятелей в Рехнице для обсуждения вопроса: сделать ли этот шаг для приобретения благо­воления сейма? Делегат прогрессивной партии Нафтали Розенталь доказывал необходимость добровольно принять личную воинскую повинность ради приобретения гражданских прав, ибо раньше или позже правительство все равно заставит евреев служить в армии на­равне с христианами. Но консервативный делегат Коппель Тэбен высказался против добровольного обременения народа самою тяже­лою повинностью, и его мнение было одобрено большинством со­брания. Как вскоре оказалось, и венгерский сейм еще не был готов принять жертву евреев. Когда в сейме зашла речь о привлечении ев­реев к воинской повинности, кардинал-примас Баттиани горячо до­казывал, что евреи недостойны чести служить под венгерским зна­менем. Проект сеймовой комиссии о частичном расширении прав евреев не дошел даже до обсуждения на сейме 1792 года, и все оста­лось по-старому.

При Франце II возобновились попытки рекрутского набора сре­ди евреев: вербовщики хватали молодых людей, иногда даже жена­тых, и сдавали их в солдаты. Коппель Тэбен снова поехал в Вену, чтобы вымолить у императора пощаду. Но Франц не был склонен к удовлетворению еврейских ходатайств. Тогда Тэбен заявил ему, что евреи только тогда будут давать своих детей в солдаты, если им вза­мен дадут все гражданские права. Император усмотрел в этом непоз­волительную дерзость и гневно повернулся спиной к просителю. Го­ворят, что Тэбен был так потрясен печальным концом этой аудиен­ции, что по дороге из Вены в Карлсбад умер от разрыва сердца (1799).

Новая политическая волна — наполеоновские завоевания — толкнула венгерских евреев на путь борьбы за право. В 1807 г. они подали сейму петицию об уравнении евреев в правах с недворянски­ми сословиями, но при условии сохранения их общинной автономии; затем они просили узаконить деление евреев по занятиям на следую­щие классы: земледельцев, фабрикантов, ремесленников, купцов, мещан и коробейников; последний, преследуемый законом, класс должен быть терпим впредь до распространения земледелия и фаб­ричного труда среди евреев. Сеймовая комиссия не согласилась на терпимость к разносной торговле, и евреям пришлось обратиться к императору с ходатайством, чтобы он не допустил разорение бедной массы, кормящейся полезным для потребителей коробейническим промыслом.

Между тем как правительство еще колебалось в решении воп­роса, отнять ли кусок хлеба у десятка тысяч мелких торговцев, оно сразу разрешило в положительном смысле вопрос о привлечении этих масс к натуральной военной службе (1807). И, как будто в насмешку над принципом соответствия гражданских прав и обязанностей, оно около того же времени повысило на 50% еврейский «налог терпимо­сти» — символ бесправия «чужестранцев», которым только что объ­явили об их обязанности проливать кровь за отечество. В 1811 г. об­щая сумма налога терпимости достигала 1 600 000 гульденов. Не были избавлены венгерские евреи и от казенных просветительных экспе­риментов, которые производились здесь, впрочем, в меньших разме­рах, чем в Галиции. Для вступления в брак требовалось представле­ние свидетельства об окончании курса «нормальной школы». Евре­ям приходилось изобретать разные способы обхода закона, который был сам по себе разумен, но казался подозрительным уже потому, что он исходил от враждебной власти.

§ 39. Накануне культурного кризиса

В Германии культурный кризис молодого поколения уже совер­шился, порою даже с чрезмерною, катастрофическою быстротою; в Австрии же появились только предвестники кризиса. Слишком силь­на была еще инерция густых еврейских масс, слишком крепки и не­проницаемы пласты старой культуры, для того чтобы туда могли проникнуть веяния нового времени. Вдобавок в самом густом цент­ре австрийского еврейства, в присоединенных польских провинци­ях, незадолго до начала просветительного движения успело утвер­диться в корне враждебное ему новое религиозно-мистическое дви­жение: хасидизм, полонивший умы больших масс, полный боевой энергии и необычайной силы сопротивления. Вот почему в Австрии над пластами традиционной культуры мог в эту эпоху нарасти толь­ко очень тонкий слой новой культуры, занесенной сюда из соседней Германии.

Берлинские веяния прежде всего почувствовались в Вене, среди его привилегированных евреев. В начале XIX века здесь возник как бы филиал «берлинского салона» в доме богатого негоцианта, полу­чившего титул барона, Натана Арнштейна, жена которого Фанни была дочерью берлинского банкира Даниила Итцига. В блестящем салоне баронессы Фанни Арнштейн сходились представители еврей­ского и христианского общества Вены; здесь богатые и образован­ные евреи, не избавленные, однако, от титула «терпимых», сближа­лись с австрийскими чиновниками, писателями и художниками. В годы освободительной войны против Наполеона баронесса Арнштейн проявила в своей филантропической деятельности пламенный немецкий патриотизм. Падение Наполеона она приветствовала как начало возрождения «обоих ее отечеств», Пруссии и Австрии. Во время последовавшего затем Венского Конгресса в ее салоне часто собирались дипломатические представители различных государств Европы. Случаи крещения в высшем еврейском обществе были, од­нако, в Вене реже, чем в Берлине, как ни пламенно желали этого сто­явшие у власти австрийские клерикалы. Император Франц в декрете от 1810 года объявил, что «крестившийся еврей может немедленно по­требовать для себя всех прав, которые предоставлены прочим поддан­ным». В Вене не было еще того идейного сближения между образован­ными евреями и христианами, которое часто приводило к крещениям в Берлине. В небольшой еврейской колонии австрийской столицы не на­родился еще тот класс космополитической интеллигенции, откуда в то время исходили лозунги полного слияния вплоть до крещения.

Однако более здоровая еврейская интеллигенция постепенно нарождалась. При всех своих отрицательных сторонах, так называе­мые «Иозефинские школы» (общеобразовательные или «нормаль­ные» школы, декретированные Иосифом II) принесли свою долю пользы. Многие еврейские юноши в Вене, Богемии и Моравии пере­ходили из этих школ в высшие учебные заведения Вены и Праги и готовились здесь к свободным профессиям. Правительство покро­вительствовало этим пионерам высшего образования: еврейским сту­дентам давалось право жительства в Вене до окончания университе­та или академии художеств. Конечно, пропитанное полицейским ду­хом австрийское правительство позаботилось о том, чтобы «терпи­мые» студенты находились под строгим надзором полиции, которая должна была следить, все ли они снабжены особыми разрешениями на жительство в столице и не скрываются ли между ними люди, ко­торые пользуются привилегией студенчества не для целей обучения. Наплыв евреев в Венский университет был так значителен, что ниж­неавстрийское правительство сочло нужным распорядиться, чтобы профессора допускали абитуриентов лишь после строгого экзамена, для того чтобы излишек их направлялся в Пражский и другие про­винциальные университеты (1802—1803). Евреи изучали преиму­щественно медицину, так как профессия врача была им по тради­ции доступна; но когда один из первых евреев окончил в Праге юридический факультет, возник вопрос: можно ли допустить его к адвокатуре? В Государственном Совете противники доказыва­ли, что еврею нельзя давать звания доктора прав, так как это оз­начает и подготовку его по каноническому праву, что не к лицу нехристианину. Ведомство юстиции доказывало, что евреев не еледует допустить к адвокатуре, так как они «не верноподданные и сами считают себя иностранцами»; австрийский закон не вполне доверяет даже их свидетельским показаниям в суде, а народу будет неприятно видеть еврея в суде в роли адвоката. Тем не менее император Леопольд склонился к мнению либералов и утвердил резолюцию о допущении к адвокатуре евреев, кончивших юридический факультет со званием «доктора гражданского права» (Doctor juris, civilis).

Немецкая культура пустила первые свои ростки в Богемии. Влияние берлинского просвещения сказалось в старой общине Праги, где пионерами его явились члены образованной семьи Ейтелес. Три поколения из этой семьи характеризуют рост просвещения среди выходцев пражского гетто. Дед, Ионас Ейтелес (1735—1806), готовился к раввинскому званию, но затем увлекся естествознанием, изучал его в германских университетах и прославился своими научными трудами по медицине на латинском языке. В виду заслуг Йонаса как руководителя еврейской больницы в Праге правительство разрешило ему заниматься медицинской практикой также среди христиан (1784). Сын его, Барух (1762—1813), писал уже книги на обновленном еврейском языке в духе берлинского просвещения, был сотрудником журнала «Меасеф» и за свое вольнодумство подвергался, преследованиям со стороны ортодоксов. Сын же этого просветителя, Игнац Ейтелес (1783—1843), был юристом и выдающимся публицистом, который писал на немецком языке статьи в защиту эмансипации евреев, а также книги по эстетике и литературной критике. К группе просветителей принадлежал и писатель-педагог Петер Беер (1758—1838) из Праги. В те годы, когда Герц Гомберг насаждал немецкую грамоту в Галиции полицейскими способами, Петер Беер делал то же самое в Богемии более мирным путем, ибо здесь не встречал такого сопротивления, как его галицийский сподвижник. Он писал для школ учебники по еврейской истории и религии, а также статьи на еврейском и немецком языках в «Меасеф» и «Суламит». Позже он написал научно малоценную книгу по истории еврейских религиозных сект (Geschichte, Lehren und Meinungen aller religiösen Sekten der Juden. Band I—II. Brünn, 1822—1823), где поместил обличительную главу о современных хасидах и цадиках.

Более оригинальным представителем обновленной еврейской литературы в Австрии был известный языковед и стилист Иегуда-Лейб Бензеев. Уроженец Кракова, Бензеев на родине тайно занимался запретными науками, а затем, побывав в Берлине и Бреславле, открыто выступил среди сотрудников вольнодумного «Меасефа». Он поставил себе целью создать орудие для возрождения библейского литературного языка, испорченного раввинским стилем. Для этой цели были написаны им две капитальные книги: полная грамматика еврейского языка («Talmud leschon iwri», Breslau, 1796) и обширный его лексикон («Ozar haschoraschim», Wien, 1807). То было необходимое дополнение к библейскому комментарию мендельсонианцев («Биур») и имело ту же цель: положить в основу новой литературы Библию вместо Талмуда. Бензеев шел еще дальше «биуристов» в рационалистическом толковании Библии: он первый осмелился опубликовать «Введение в Библию» (Mewo lemikrae kodesch, Wien, 1810), с некоторыми элементами библейской критики, заимствованными у известного немецкого ориенталиста Эйхгорна. Большая часть литературных трудов Бензеева была написана и издана в Вене, где он провел последние десять лет своей жизни, в качестве корректора еврейской типографии Шмидта (он умер в Вене в 1811 г., 43 лет от роду). Жизнь в столице Австрии, вдали от родных галицийских обскурантов, давала Бензееву возможность писать, не опасаясь преследований. Однако и здесь порою одолевал его страх перед ревнителями правоверия. На просьбу одного из своих галицийских друзей — выступить с обличением хасидизма в печати Бензеев ответил (1808), что боится задеть хасидов, ибо они могут отомстить ему сожжением других его книг во всей Галиции. «Впрочем, — добавляет он, — мы должны быть благодарны этим ханжам (хасидам), ибо, не будь их, не было бы нам житья от сторонников раввинизма. Когда два вора ссорятся, честный человек получит то, что у него украдено. Хасиды нападают на раввинистов, а эти на хасидов, и дьявол вертится между ними, а нас (просветителей) пока оставляют в покое».

Горечь бессилия слышится в этих словах. Слабы еще были пионеры просвещения среди косных масс галицийского еврейства, преклонявшихся перед своими вождями, учителями явной и тайной Торы, раввинами и цадиками. Раввинизм еще властвовал в Богемии, Моравии и Венгрии, где в больших общинах действовали выдающиеся его представители, столпы строгого правоверия (Иехезкель Ландау и его преемники в Праге, моравский областной раввин Мардохай Беннет в Никольсбурге, Моисей Софер в Пресбурге и др.). Среди талмудистов иногда появлялись люди, признававшие пользу светских наук, но и они боялись «просвещения», то есть влияния этих наук на религиозные убеждения. Так, уроженец Литвы, живший потом в Галиции и Венгрии, Пинхас Илия Гурвиц, напечатал в Брюнне в 1797 г. популярную энциклопедию естественных наук («Сефер га’брит», второе дополненное издание в Жолкиеве, 1807), но счел долгом в виде противоядия прибавить к своей книге вторую часть, где доказывал вред философии и спасительное действие раввинской традиции и мистической каббалы. Никольсбургский талмудиет Авраам Требич, осмелившийся написать краткую «Хронику войн, происходивших в Австрии, Пруссии, Франции и Англии от 1741 до 1801 года, с присовокуплением происшествий в еврейской жизни» («Корот га’иттим», Брюнн, 1801), счел нужным оправдываться в предисловии в том, что он «отвернулся от божественной Торы и занялся суетными делами сего мира»: ведь и прежние хронисты, как авторы «Иосиппон», «Цемах Давид» или «Шеерит Израель», были благочестивыми людьми и не видели ничего дурного в составлении летописей. Окаменелый раввинизм еще допускал некоторую терпимость к светским наукам, при условии полного их подчинения религиозной традиции; но воинствующий хасидизм видел опасность в самом малейшем отвлечении ума в сторону познавания мира и природы, которые можно было созерцать только в волшебном свете учения Бешта и его преемников, святых цадиков.

В Галиции хасидизм с конца XVIII века захватывал все новые позиции и покорил себе почти все общины, кроме нескольких крупных цитаделей раввинизма (Львов, Краков, Броды). Цадики экзальтировали массу, одни своим «чудотворством», другие своим подвижничеством и святою жизнью. Старейший из галицийских цадиков Элимелех Лизенский оставил после себя группу выдающихся учеников, продолжавших его дело в разных местах. Развитая им теория культа цадиков имела огромный практический успех. Каждый заботится о себе, а цадик обо всех — таков был завет святого мужа, успокоивший души тысяч верующих. Хасид, борющийся за свое суще­ствование среди враждебного мира «гоим», теперь не одинок, не беззащитен: он имеет постоянного ходатая перед Богом, влиятельного посла в небесах. Нужно только душою прилепиться к цадику, безгранично в него верить — и спасение придет само собою. Спасение действительно приходило, если не реальное, то субъективное, в силу психологического закона, по которому сильная вера превращает в реальность то, во что страстно хочется верить. Близкий к народу, всем доступный и вместе с тем связанный с иными мирами, цадик утолял боль страждущих душ; он был духовником и исповедником простого человека, а в моменты всенародной опасности штурмовал небо своими молитвами. В последние два десятилетия XVIII века величайшею опасностью для слепой веры был ее противоположный полюс: просвещение, насильственно насаждавшееся правительством Иосифа II и его преемников при помощи таких еретиков, как Герц Гомберг. И тут цадик явился спасителем в беде. Народ создает в своей фантазии героя, святого мужа Лейба Сореса из Подолии, ученика «великого магида» из Межирича, и посылает его на борьбу с австрийским императором, насадителем безбожных школ. Чудом «кефицат гадерех» (преодоление пространства) Лейб Сорес, по народной легенде, скачет из Подолии или Галиции в Вену и невидимкой проникает в царский дворец. Тут он грозно требует от императора отмены декретов о школах и о наборе рекрутов, а когда тот не соглашается, бьет его и колет ножом; окружающие никого не видят и, когда император зовет на помощь, разбегаются в ужасе, думая, что их господин помешался и галлюцинирует. Должно же было случиться, что в 1790 г. одновременно умерли император и боровшийся с ним цадик, и тут создается легенда: между противниками произошла последняя схватка, кончившаяся по воле Божией смертью обоих. Еврейский Самсон погиб, но погубил и филистимлянина. Само собою разумеется, что последовавшее гораздо позже закрытие еврейских «нормальных» школ и смягчение рекрутчины были прямым следствием могущественной интервенции цадиков в наивысших сферах, перед престолом царя небесного.

Так понималась история в «сонмах благочестивых», загипнотизированных слепою верою в цадика. Этот гипноз давал хасидам необычайную силу сопротивления всякому враждебному натиску. В 1798 году прибыл в Галицию известный проповедник Израиль Лейбель, посланный для антихасидской агитации литовскими раввина­ми, которые тогда боролись с сектантами у себя дома (см. дальше, § 51). Агитатор посетил Львов, Броды и Краков, но везде за ним по пятам шли агенты хасидов и мешали ему проповедовать. Они доносили властям об опасной миссии этого «подозрительного иностранца» и добивались выселения его из разных городов. Лейбелю пришлось уехать в Вену и пожаловаться дворцовой канцелярии на преследования со стороны сектантов. Поданная им записка о вредном учении хасидов была представлена императору Францу и повлекла за собою официальное расследование, но против сплоченной хасидской армии оказалось бессильным и австрийское правительство. Лейбель уехал в 1799 г. в Германию и здесь издал во Франкфурте-на-Одере полемическую брошюру против хасидов на немецком языке, под заглавием «Достоверное известие о новой и многочисленной секте среди евреев в Польше и Литве, называющей себя Хасидим, и о ее возмутительных для человечества учениях»[55]. В книжке рассказывается о возникновении секты и борьбе раввинов с нею, а затем приводится диалог автора с одним знаменитым цадиком, где доказывается, сколь опасно новое учение для правоверного иудаизма. Это было второе произведение, знакомившее просвещенных западных евреев, хотя и в полемической форме, с их антиподами в Восточной Европе. Первое сообщение об учении и образе жизни хасидов сделал Соломон Маймон, который в своей автобиографии рассказал об этом по личным наблюдениям во время своего пребывания при дворе «великого магида» Бера из Межирича[56].

Хасидская масса по-своему реагировала и на тревоги Наполеоновских войн. Война задела Галицию в 1809 г., когда от этой австрийской провинции была оторвана Краковская область и временно присоединена к Герцогству Варшавскому, эфемерному созданию Наполеона. В этот момент, по хасидскому преданию, между галицийскими цадиками произошло «политическое» разногласие: рабби Мендель из Рыманова молился за успех Наполеона, а Нафтали из Ропчица — за австрийского императора. Первый объяснял свою небесную политику тем, что Наполеон давал евреям свободу житель­ства и торговли в завоеванных им странах и нагонял страх на врагов Израиля; р. Нафтали же возражал, что Наполеон заставил евреев (через парижский Синедрион) изменить законы веры и везде сеет свое французское безверие, гибельное и для еврейского народа. В 1814 году одержала победу политика ропчицкого цадика: Наполеон пал.

Из Галиции хасидизм начал проникать в Венгрию, но здесь ортодоксальным раввинам удалось локализовать духовную «эпидемию». В Богемии же и Моравии хасидская секта совсем не пустила корней: обе эти провинции входили уже тогда в фарватер германско-еврейской культуры и не могли поддаваться мистическому гипнозу хасидского миросозерцания. Здесь сохранились только небольшие остатки старых мистиков, или, точнее, мистификаторов, из секты франкистов. Во время пребывания Якова Франка в Моравии, ему здесь и в Богемии удалось обратить в свою «религию Эдома» некоторых запоздалых саббатианцев. Новые адепты, по-видимому, не принимали крещения, подобно польским своим единомышленникам, но, вероятно, рассчитывали извлечь пользу из создания смешанной иудео-христианской секты для того, чтобы войти в состав христианского общества. Главари их жили в Праге и в годы пребывания Франка в Оффенбахе (1788—1791) ездили туда на поклон; после смерти Франка они посещали «двор» его дочери Евы. Некоторые отправляли туда своих сыновей, стоявших на очереди исполнения воинекой повинности, для того чтобы укрыть их там от неприятной службы в австрийской армии. Так в 1799—1801 гг. в Оффенбахе приютилась группа молодых людей из Праги, которая, однако, успела присмотреться к шарлатанским приемам наследников Якова Франка и впоследствии разоблачила их.

ГЛАВА V. ЕВРЕЙСКАЯ ПОЛЬША ВО ВРЕМЯ ПОСЛЕДНИХ РАЗДЕЛОВ

§ 40. Еврейский вопрос в литературе Четырехлетнего сейма (1789—1790)

Первый год французской революции был первым годом польской реформы. В Париже Генеральные штаты, под напором ос­вободительного движения, превратились из сословного парламента в бессословное Национальное собрание; в Варшаве реформаторский сейм, названный Четырехлетним, или Великим, оставался еще пар­ламентом двух высших сословий: шляхты и духовенства, но и на нем лежала печать французских идей XVIII века. В двери сейма стуча­лось третье сословие — мещанство, требовавшее равноправия, и од­ною из главных реформ сейма было уравнение мещан со шляхтою в гражданских, хотя и не в политических, правах. Еще два больших вопроса внутренней жизни требовали внимания законодателей-ре­форматоров: вопросы крестьянский и еврейский[57]. Первый обсуждал­ся, но не мог быть разрешен дворянским парламентом иначе, как в интересах рабовладельцев-помещиков. Еврейский же вопрос только промелькнул в шумных собраниях Четырехлетнего сейма и, как чер­ный призрак, был отогнан в дальний угол палаты, в особую «депута­цию» или комиссию, где и застрял, не дождавшись разрешения. Нельзя, впрочем, всецело приписать этот результат консерватизму обновителей Польши; была еще причина, мешавшая радикальным реформам: над Польшей висел обнаженный меч России, которая не желала внутреннего обновления страны, предназначенной после пер­вого раздела на второе и третье блюдо за трапезой «великих держав». Сейм боролся против тяжелой опеки России, осуществлявшейся ее резидентом в Варшаве, и готовил страну к неизбежной войне с могущественным соседом. «Сеймующим сословиям» приходилось боль­ше думать о реорганизации армии и усилении военного фонда, чем о внутренних реформах.

За стенами сейма бушевала общественная волна. Рядом с законодательным собранием стал литературный парламент — знаменитая политическая «литература Четырехлетнего сейма», в которой отражались либеральные течения эпохи. «Кузница Коллонтая», эта публицистическая лаборатория либералов, во главе которых стоял подканцлер Гуго Коллонтай, наводняла страну брошюрами и летучими листками, касавшимися всех вопросов переустройства Речи Посполитой. Десяток брошюр был посвящен еврейскому вопросу. Полемика по поводу проектов «еврейской реформы» велась здесь с большою страстностью, заменяя парламентские прения.

Толчок к литературной полемике по еврейскому вопросу дала брошюра, опубликованная сеймовым депутатом от Пинска Бутримовичем, главным борцом за обновление еврейства в Польше. То была перепечатка известной брошюры «Безыменного обывателя» (выше, § 4). Издавая вновь эту брошюру в 1789 г., Бутримович дал ей новое заглавие («Способ преобразования польских евреев в полезных для страны обывателей») и приложил к ней свой проект реформы. Автор проекта исходит из принципа, что в нынешнем состоянии евреи «вредны для государства» не по природе, а вследствие особого воспитания и склада жизни, а потому их необходимо политически и духовно перевоспитать, прежде чем приобщить к союзу граждан. Реформа заключалась в обычных требованиях эпохи просвещенного абсолютизма: поощрение земледелия и ремесла, устранение от сельской аренды и питейного промысла, преследование лиц, не имеющих определенных занятий, как бродяг, с отдачею их на принудительные общественные работы; борьба с еврейской обособленностью путем сокращения кагальной автономии и обязательного обучения детей польскому языку и т. п. Бутримович не считает, однако, возможным привлечь евреев к отбыванию воинской повинности натурою, пока новое воспитание не превратит их в польских патриотов, готовых служить отечеству по внутренней потребности.

Но даже этот проект, основанный на системе опеки и принудительной ассимиляции, казался слишком либеральным большинству польского общества. В одном из польских прогрессивных журналов появились «Размышления по поводу проектируемой Бутримовичем еврейской реформы» (декабрь 1789). Автор «Размышлений», признавая элемент «здравой политики» в проекте Бутримовича, упрекает, однако, составителя в том, что «вследствие ревностной заботы о сохранении прав человека он потворствует порокам евреев». Анонимный журналист требует полного упразднения кагалов и оставления за еврейскими общинами только синагогальной автономии, затем считает нужным ограничить лавочную торговлю евреев в городах, дабы вытеснением из торговли толкать их больше к ремеслу и земледелию. Некоторые публицисты отзывались о евреях с резкостью, граничащею с юдофобией. Демократически настроенный ксендз, знаменитый Сташиц, автор «Предостережений для Польши», называет евреев «летнею и зимнею саранчою для края» и говорит, что только в среде, где покровительствуют праздности, могла приютиться эта «толпа тунеядцев», забывая, что эти «тунеядцы» создали торговлю в патриархальной стране дворян и крепостных, прежде чем там образовалось свое, польское мещанство. Большинство же обличителей еврейства сходилось в том, что недостатки этой нации можно исправить путем преобразования ее быта сверху. Старый исторический народ, веками самоуправлявшийся, представлялся каким-то сбродом, быт которого можно переделать по произволу: для этого надо только заменить еврейский язык польским, сначала в публичных актах, а потом и в частной жизни, на место народной школы поставить государственную, на место кагала магистрат, на место торговли ремесло и земледелие. Прожектеры расходятся только в степенях радикальности и принудительности «реформы»: одни совершенно уничтожают общинную автономию, другие только ограничивают ее определенными функциями и отдают кагал под надзор правительства; одни предлагают стричь евреями бороды и пейсы, жечь Талмуд и сократить число еврейских праздников; другие довольствуются запрещением традиционной одежды, закрытием еврейских типографий и «поощрением перевода еврейских религиозных книг на польский язык». Нормировка еврейских браков по австро-прусскому образцу (женитьба с дозволения властей, по представлении доказательств материальной обеспеченности и общеобразовательного ценза) нравится всем прожектерам. Некоторые публицисты впутывали в еврейский вопрос и вопрос о «неофитах», т. е. о выкрестах из секты франкистов, которые вошли в состав польского общества, но там чувствовали себя чужими и стояли изолирован­но между христианами и евреями. Авторы разделяли презрение польского общества к двуличным неофитам, которые сохраняли свои сектантские наклонности, ездили на поклон к Франку за границу или посылали ему деньги.

Среди польских голосов, призывавших к реформе еврейства извне, послышались (впервые в польской политической литературе) и еврейские голоса. Прежде всего на брошюру Бутримовича откликнулся представитель ортодоксии, холмский раввин Герш Иозефович, в книжке на польском языке «Мысли о плане превращения польских евреев в полезных граждан». Воздавая должное благожелательству Бутримовича, раввин выражает свое изумление по поводу того, что даже просвещенные люди огульно осуждают еврейство и ставят проступки отдельных лиц в вину всему народу, который имеет немало добродетелей и приносит пользу стране. Автор решительно протестует против предполагаемого упразднения кагалов и вмешательства в духовные дела евреев, вообще против проектов ассимиляции, которая «приведет к окончательной гибели еврейства». Правоверный раввин не хочет уступить даже в вопросе о перемене одежды, замечая не без иронии, что коль скоро евреев относят к разряду дурных людей, то ведь лучше оставить за ними традиционную одежду, которая дает возможность отличать их от добродетельных христиан.

Планам преобразований сверху выразил свое сочувствие еврейский финансовый агент правительства, или «королевский фактор», Абрам Гиршович, причислявший себя к просвещенным. В записке, поданной им королю Станиславу-Августу, Гиршович поддерживает предложения польских реформаторов и прибавляет к ним свои собственные: необходимо привлечь евреев к ремеслу и земледелию (последнее «в пустынных степях Украины»), запретить ранние браки и роскошь в одежде, так как страсть к нарядам (разумеется, женеким) разоряет многие семейства. Раввинов, по мнению Гиршовича, следует назначать только для больших городов, а не для местечек, ибо в владельческих местечках раввины покупают свои должности у помещиков и потом разоряют поборами свою паству. В кагалах порядок должен быть установлен правительством, ибо сами евреи, вследствие своих разногласий, «не могут установить для себя разумные правила». В проекте выражена полная готовность покориться воле власть имущих в деле «искоренения предрассудков и ложных понятий за­блуждающегося народа» ...

От имени еврейского простонародья была адресована сейму записка того Виленского трибуна Шимона Вольфовича, который за свою борьбу против кагальной олигархии был заключен в тюрьму виленским воеводой Радзивиллом (выше, § 4). В 1790 г. появилась на польском языке книжка этого борца под именем «Узник в Несвиже к заседающим в сейме сословным чинам о необходимости еврейской реформы». Вражда к кагальным деспотам заставила Шимона апел­лировать к сейму в следующих горьких словах: «Евреи в Польше со­ставляют отдельный народ, status in statu. Виною этому пренебреже­ние, с которым к ним относятся местные власти, а также упорство евреев в стремлении не подчиняться никакой иной власти, кроме своей собственной». Обособленность еврейского народа держится на двух устоях: на религии и на особом гражданском состоянии («цивильность»), в форме особой общинной администрации и раввинского суда. Религию трогать нельзя, ибо веротерпимость обязательна в сво­бодном государстве, но отдельную «цивильность» нужно отнять у евреев. Нужно уничтожить кагалы и отдельный еврейский суд, под­чинить еврейские общины общим административно-судебным орга­нам, и тогда все пойдет хорошо. Наивный автор уверен, что польская власть лучше справится с еврейскими делами, чем избранная самими евреями.

В то время в Польше нашелся только один действительно обра­зованный еврей, который осмелился предложить решение еврейско­го вопроса в духе истинного просвещения. То был уроженец Подолии Мендель Сатановер, или Мендель Левин (1750—1823). Свою юность он провел среди хасидов на родине Бешта, но знакомство с философией Маймонида и других рационалистов внушило ему от­вращение к мистицизму. В 1780 г. он отправился в Берлин для лече­ния от глазной болезни и тут нашел окончательное исцеление от ду­ховной болезни своей домашней среды. Он вступил в кружок Мен­дельсона, встречался с Соломоном Маймоном и другими новатора­ми, изучал математику и естественные науки и готовился к роли пи­онера просвещения в Польше. Вернувшись на родину, Мендель Ле­вин попал в качестве домашнего учителя в дом князя Адама Чарторыйского, одного из крупнейших вождей либеральной Польши. При содействии князя он в 1789 г. составил проект еврейской реформы, изданный анонимно на французском языке под заглавием «План реформы, имеющей целью просвещать еврейскую нацию в Польше и исправить ее нравы»[58]. Исходя из мысли, что нельзя совершить ни политическую, ни культурную реформу в еврейском народе без соответствующих реформ в его религии, автор указывает на одно главное препятствие, с которым нужно бороться: распространение мистического движения в форме хасидизма, возникшего в Польше одновременно с просветительным движением на Западе. Левин видел в родной Подолии беспримерный рост хасидизма, который за несколько десятилетий завоевал большинство в еврейских общинах; он видел рост культа цадиков-чудотворцев, которым народная масса елепо подчинялась, и понял, что в этой среде никакая реформа невозможна без коренного ее перевоспитания. Для молодежи нужны, по его мнению, общеобразовательные школы с преподаванием на государственном языке, но в них нужно преподавать и еврейское знание, в особенности библейскую литературу. Против хасидизма можно бороться в литературе путем обличения его лжеучения и осмеяния его дикого суеверия, но против «шарлатанства талисманов и чудесных исцелений» нужно действовать, как против всякого публичного обмана. Необходимо реорганизовать раввинат путем создания поста главного раввина для всей Польши, которому подчиняются местные раввины; эти духовные власти должны сноситься с Эдукационной комиссией, польским министерством просвещения, по всем делам, касающимся воспитания еврейского юношества. Правительство же должно со своей стороны делать все возможное для облегчения материального положения еврейских масс; этим оно усилит среди них любовь к родине и уважение к государственному закону.

Необходимость культурной реформы признавалась, таким образом, и в польских, и в еврейских проектах, исходивших из прогрессивных кругов; недоставало только ясного представления о согласовании этой реформы с гражданской эмансипацией, о которой тогда в Польше еще не думали, так как страна сама еще не эмансипировалась от наследия старого порядка.

§ 41. Погром в Варшаве и проекты реформ в сейме

В 1789 и первой половине 1790 г. еврейский вопрос не поднимался в заседаниях Четырехлетнего сейма. Среди страстных прений по законопроектам первостепенной важности, от которых зависела будущность Речи Посполитой, сейм не обращал внимания на неоднократные напоминания пинского депутата Бутримовича, предлагавшего причислить и еврейскую реформу к вопросам ближайшей очереди. Горячая литературная полемика по еврейскому вопросу также не заставила народных представителей ускорить его рассмотрение. Но вот в палату ворвался зловещий шум улицы — и сейм встрепенулся.

Христианские торговцы и ремесленники в Варшаве принялись по-своему решать еврейский вопрос. Для них это был, прежде всего, вопрос профессиональной конкуренции. В первые два года «Великого сейма» сам собою упразднился старый закон, в силу которого евреям разрешалось проживать в запретной для них Варшаве только во время ярмарочного торга, сопровождавшего сеймовые сессии: так как сейм продлил свои полномочия на ряд лет, то евреи считали себя вправе продлить и свой срок жительства. Из провинции прибывали в столицу, в поисках заработка, все новые массы еврейских купцов и ремесленников, и наплыв их дал себя почувствовать местному польскому мещанству: пришельцы отвлекали покупателей и заказчиков от туземцев, членов варшавских гильдий и цехов. Вознегодовало привилегированное мещанство, близкое тогда к уравнению в правах со шляхтой. В марте 1790 г. толпа цеховых ремесленников, среди которых было особенно много портных и скорняков, окружила городскую ратушу и стала кричать, что если магистрат не выгонит евреев из Варшавы, то они, цеховые, их всех перережут. Бургомистр Ян Декерт, известный поборник равноправия мещанства, тотчас сообщил о демонстрации сейму, и оттуда явились для увещевания толпы два депутата. На вопрос депутатов о причине демонстрации цеховые ответили, что от пришлых евреев в городе житья не стало: отнимают у местных портных и скорняков последний заработок. Депутаты обещали уладить дело. И действительно, на другой день администрация изгнала из Варшавы еврейских ремесленников и мелких уличных торговцев, оставив в городе только купцов, имевших товарные склады.

Изгнанные бедняки, которым некуда было деваться, вскоре тай­но вернулись в Варшаву. Опять поднялось брожение среди христи­ан, и 16 мая дело дошло до погрома. В этот день цеховой портной Фокс, встретив на улице еврея-портного с изделием в руках, хотел задержать его и отнять сверток, но еврей вырвался из рук напавшего и убежал. На крик Фокса сбежалась толпа ремесленников-христиан. В толпе был пущен ложный слух, что евреи убили портного-поляка. Раздался призыв к мести. Громилы бросились на Тломацкую улицу, но здесь укрепившиеся за забором евреи отбили нападение. На со­седних же улицах чернь «выиграла сражение»: разграбила имущество в еврейских квартирах и товар в складах; ценные вещи были унесе­ны, а прочее брошено в колодцы. Прибежавшая маршалковская стра­жа была встречена градом камней и черепиц со стороны буянов. Толь­ко присланная команда пеших и конных солдат рассеяла скопище и водворила порядок. Взволнованный происшествием, сейм пору­чил расследовать дело и наказать виновных. Наказание, однако, ограничилось арестом зачинщика Фокса и некоторых его спод­вижников. Против евреев же были приняты решительные адми­нистративные меры: торговцев-разносчиков и ремесленников, по­падающихся на улицах с товаром или своими изделиями, прика­зано было хватать, отправлять в маршалковскую кордегардию, на­казать розгами и затем изгнать из города. Так поступали с еврей­скими ремесленниками в те годы, когда во всех проектах реформ красноречиво говорилось о необходимости привлечь евреев к про­изводительному труду.

Волнения в Варшаве имели и более важные последствия. Сейм убедился, что нельзя дольше откладывать рассмотрение вопроса, который начала грубо разрешать улица. 22 июня 1790 г. была избра­на сеймовая «депутация (комиссия) для реформы еврейства». В со­став ее вошли депутаты Бутримович, Езерский и другие. Езерский сделался вскоре председателем комиссии. Сторонник радикальных реформ, этот депутат яснее всех понимал экономическую сущность еврейского вопроса. В противовес избитой формуле о «превраще­нии евреев в полезных граждан» он говорил в сейме, что считает евреев уже теперь полезными, ибо они вывозят продукты страны за границу и тем обогащают родину; хорошее устройство евреев увеличит государственные финансы и на много миллионов уси­лит торговый оборот. Под руководством Езерского и Бутримови­ча комиссия работала энергично. Она рассмотрела ряд проектов, из которых наиболее либеральным был проект известного историка-публициста Тадеуша Чацкого, руководителя Скарбовой комиссии сейма. В этом проекте установлены следующие основные положения: 1) до сих пор правительство считало евреев только терпимыми, от­ныне за ними признаются права «обывателей», граждан; 2) предо­ставляя им права коренных жителей, правительство может требовать, чтобы евреи «были просвещенными на пользу государству»; 3) вся­кие отличия евреев от христиан, кроме религиозных, уничтожаются; 4) все промыслы открыты для евреев, кроме питейной торговли, от которой их следует устранить на 50-летний срок, поощряя их взамен этого к земледелию. В видах цивилизования евреев, проект допуска­ет ряд ограничений и принудительных мер: запрещаются ранние бра­ки (до 20 лет для мужчин, до 18 для женщин); не дается разрешение на брак лицам, не имеющим средств к жизни; ограничиваются в граж­данских и промысловых правах лица, не представившие свидетель­ства об окончании курса низшей общеобразовательной школы; ев­рейские книги подлежат цензуре; еврейская одежда должна быть за­менена польской или немецкой, еврейский язык в официальных до­кументах — польским.

В начале 1791 г. сеймовая «депутация» выработала проект ре­формы, в основе которого лежали проекты Бутримовича и Чацкого. Но, занятый приготовлениями к объявлению конституции 3 мая, сейм не мог заняться обсуждением еврейского вопроса. Уже после объяв­ления конституции, в заседании 24 мая, Бутримович потребовал спеш­ного обсуждения проекта «еврейской комиссии», но другой член ко­миссии, брацлавский депутат Холоневский, заявил, что он находит ее проект, расширяющий торговые права евреев, вредным для Ма­лой Польши, а потому предлагает вниманию палаты свой собствен­ный проект. Сейм обрадовался поводу отсрочить обсуждение непри­ятного вопроса. В июне был назначен перерыв в сессии сейма, про­должавшийся до сентября. Таким образом, великая хартия польской реформы, конституция 3 мая 1791 г., была обнародова­на без всякого изменения в положении евреев. Правда, конститу­ция оставила в силе и прежний строй Речи Посполитой — фео­дальные привилегии панов и закрепощение крестьян, но все же она дала гражданские права мещанству и отчасти демократизировала представительные учреждения. Только народ-пасынок был совершенно обойден в этом завещании умирающей Польши.

Обойденные конституцией 3 мая, евреи сделали попытку воздействовать на правительство и сейм через короля Станислава-Августа, пользуясь своими придворными связями. Осенью 1791 года происходили в Варшаве совещания еврейских нотаблей, где были избраны трое уполномоченных для ведения непосредственных переговоров с королем о его инициативе в проведении гражданской реформы евреев. Уполномоченные действовали через королевского секретаря Пиатоли. Принятые королем в торжественной аудиенции, они просили о даровании евреям права приобретать недвижимость в городах, о сохранении их общинной автономии и независимости от враждебных им мещанских магистратов. Рассказывали, что уполномоченные обязались дать королю за его заступничество до двадцати миллионов злотых на уплату его личных и государственных долгов. Король одобрил составленный его секретарем либеральный проект и обещал провести его через сеймовую комиссию по возобновлении ее работ. Но обстоятельства оказались неблагоприятными для этих благих намерений.

Возобновившаяся тогда сеймовая сессия работала в особенно тревожной атмосфере: реакционные противники новой конституции волновали страну; надвигалась внутренняя междоусобица и война с Россией. Тем не менее неутомимый Бутримович решился вновь напомнить сейму о необходимости распространить опеку правительства на «несчастную народность, которая сама не может себя выручить и даже не знает, в чем коренится улучшение ее участи». Это было в заседании 30 октября 1791 года, спустя месяц после провозглашения акта эмансипации евреев во Франции, и влияние этого события чувствовалось в требовании Бутримовича, чтобы комиссия пересмотрела выработанный раньше проект и внесла его в палату с изменениями, «которые вызываются нынешними обстоятельствами». Езерский осмелился в том же заседании повторить свою мысль, что евреев следует считать уже теперь «полезными обывателями», а не только подлежащими превращению в полезных. Сейм принял предложение, но, когда комиссия вновь приступила к переработке законопроекта, оказалось, что самый состав ее значительно изменился: в силу майской конституции, давшей право представительства в сейме мещанству, в комиссию вошли и депу­таты от этого третьего сословия, которое в Польше было сплошь проникнуто буржуазной юдофобией. В заседаниях комиссии, происходивших в первые месяцы 1792 г. под председательством Коллонтая, городские депутаты отчаянно сопротивлялись всякой попытке улучшения положения евреев и произносили настоящие «инквизиторские речи» (по выражению Пиатоли в письме к королю). Они поддерживали предложения варшавского и краковского купечества, которое требовало сохранения за магистратами права «de non tolerandis judaeis» в целом ряде городов (например, в Варшаве и Кракове) и полного подчинения их магистратам в других королевских городах. Было ясно, что при таких условиях либеральное решение еврейского вопроса в духе проекта комиссии короля невозможно. Пришлось опять отсрочить решение, что было сделано под следующим благовидным предлогом, выставленным в резолюции комиссии: «Для улучшения участи еврейского населения необходимо упорядочить его жизнь, но это невозможно, пока оно не будет освобождено от своих кагальных долгов[59], что может наступить лишь после того, как Скарбовая комиссия займется их ликвидацией». Эта резолюция была охотно принята общим собранием сейма: ноша свалилась с плеч, не надо думать о «жидовском равноправии», а достаточно поручить правительству и местным судам определение размера кагальных долгов, накопившихся в сотнях общин за сотни лет, так что хватит работы на несколько поколений. Так, под предлогом ликвидации долгов еврейских общин, был «ликвидирован», то есть аннулирован, долг государства по отношению к миллиону подданных... Впрочем, сейм и без того не мог уже заняться обсуждением еврейской реформы: в конце мая 1792 г. он прервал свои заседания, так как в страну вступили российские войска и нужно было готовиться к оборонительной войне.

§ 42. Второй и третий разделы; Берек Иоселевич

Агония Польши приближалась. Противники майской конституции из консервативных элементов страны соединились с русским правительством, фатальным тормозом либерализма. Образовалась Тарговицкая конфедерация, вспыхнула междоусобная война (лето 1792 г.). Оторванные от политической жизни, еврейские общины, однако, выказывали свое сочувствие борцам за новую конституцию Польши. Несмотря на то что майская конституция ничего не дала евреям, многие из передовых людей питали к ней большую симпатию и связывали с нею свои надежды на эмансипацию. В первую годовщину со дня объявления конституции, 3 мая 1792 г., в синагогах Варшавы и некоторых провинциальных городов состоялись торжественные богослужения. В Варшаве был издан на четырех языках (еврейском, польском, немецком и французском) гимн в честь Станислава-Августа как защитника свободы и покровителя угнетенных. Прославляя «мудрого и доброго» короля, «депутаты еврейского общества в Варшаве» выражали надежду, что он позаботится также об участи «племени Якова», об улучшении «печальной доли тех, которых в темные века топтали ногами, забывая, что они люди». Возможно, что устроившие эту патриотическую манифестацию «депутаты» принадлежали к той группе, которая перед тем вела переговоры с королем о воздействии на сейм в смысле благоприятного разрешения еврейского вопроса. От этой группы, вероятно, исходил и призыв к патриотическим пожертвованиям на нужды польской армии. Еврейские портные в Вильне взялись изготовить бесплатно двести мундиров для армии свободы. Бердичевские евреи участвовали в депутации местных купцов, встречавшей командующего польской армией Иосифа Понятовского, и поднесли инструменты для полковых музыкантов. Еврейские общины Волыни и Подолии немало пострадали от военных действий. Община Острога пережила бомбардировку города русскими войсками в июле 1792 г. Но страну не спасли все эти жертвы. В 1793 г. совершился второй раздел Польши между Россией и Пруссией. К России отошли вся Подолия и Волынь с частью Киевщины и Минское воеводство; к Пруссии — еще одна часть Великой Польши (Калиш, Плоцк) с Данцигом и Торном. Снова от Польши была оторвана огромная территория с сотнями тысяч еврейского населения. Униженная нация почувствовала жгучую боль от нового разреза. Вспыхнула революция 1794 года.

Вождь восстания Костюшко, вскормленный атмосферою двух великих революций — американской и французской, имел более высокие понятия о политической и гражданской свободе, чем вся освободительная рать шляхетской Польши: он понимал, что не может быть свободного государства при рабстве крестьян и неравенстве граждан. В пылу борьбы за спасение отечества порою прорывались эти демократические стремления вождя, и угнетенные классы чув­ствовали, что освободительная война может привести к внутренней гражданской свободе. Энтузиазм свободы охватил и некоторые слои еврейского общества. Это сказалось во время долгой осады Варша­вы русско-прусской армией, летом и осенью 1794 г., когда все насе­ление было призвано к обороне столицы. Те самые евреи, которые еще недавно подвергались уличным нападениям и по приказу адми­нистрации безжалостно изгонялись из Варшавы, стояли теперь, в годину опасности, на страже рядом со своими гонителями, вместе с ними копали рвы и насыпали валы для обороны столицы. Часто, по тревожному сигналу, собирались эти вооруженные добровольцы, чтобы дать отпор осаждающим; под свистом пуль и огнем картечи отражали они атаки вместе с прочими варшавянами, теряя раненых и убитых. Среди этих еврейских волонтеров возникла мысль образо­вать особый еврейский легион для защиты отечества. Во главе этой группы патриотов стоял Берек Иоселевич.

Уроженец жмудского городка Кретингена (родился около 1765 г.), Берек прошел тернистый путь бедного еврейского юноши: от рели­гиозной школы, «хедера», до профессии панского фактора. Он по­ступил на службу к польскому магнату Масальскому, и тут уже на­чинается его не совсем обычная карьера. Бывая часто за границей, особенно в Париже, Масальский брал с собою своего расторопного фактора. Молодой Берек научился там французскому языку и имел возможность наблюдать со стороны жизнь парижских салонов, где вращался его господин. Он увидел новый мир, почуял новые веяния, носившиеся в воздухе столицы мира накануне революции. Во вре­мя Четырехлетнего сейма Берек оставил службу у Масальского и жил в Варшаве, в предместье Прага, обзаведшись семейством. Здесь, в атмосфере патриотического возбуждения, созрели в душе Берека те смутные впечатления, которые он вынес из своего пре­бывания в панской среде и из заграничных путешествий. Появле­ние героя Костюшки и осада Варшавы придали неясным чаяниям реальное воплощение: нужно бороться за свободу отчизны, за спа­сение столицы, где заперты и сдавлены вражеской рукою и поля­ки и евреи; нужно доказать, что и пасынки отечества умеют сра­жаться в рядах ее сынов и заслуживают лучшей доли. В сентябре 1794 г., в самый разгар обороны Варшавы, Берек Иоселевич подал главнокомандующему Костюшке просьбу о разрешении образовать особый полк легкой конницы из еврейских волонтеров. Костюшко охотно удовлетворил просьбу и возвестил об этом в особом приказе от 17 сентября, где похвалил патриотическое рвение добровольцев, «помнящих о земле, на которой родились, и о том, что из ее освобождения евреи будут извлекать выгоды наравне с другими». Берек был назначен начальником еврейского полка. Начались вербовка добровольцев в этот полк и сбор денег для его вооружения.

1 октября в варшавской «Правительственной газете» появилось следующее воззвание Берека Иоселевича к соплеменникам, написанное по-польски, но в старом еврейском стиле: «Слушайте, сыны племени Израильского, все, в чьем сердце запечатлен образ Всемогущего Бога, все, кто хочет помочь в борьбе за отчизну!.. Знайте, ныне пришел час отдать этому все наши силы... Ведь много есть могущественных панов, шляхетских детей и великих умов, готовых жизнь положить за отчизну. Почему же и нам не взяться за оружие, когда мы угнетены больше, чем все люди на свете?.. Почему не должны мы трудом добыть свободу, обещанную нам так же твердо и искренно, как и другим людям? Но надо сперва заслужить ее... Мне выпало счастье, по повелению начальства, стать полковником. Пробудитесь же, помогите освободить угнетенную Польшу! Если бы мы и не дождались этого, то хоть дети наши будут жить спокойно и свободно, не скитаясь как дикие звери. Пробудитесь, как львы и леопарды!» …

Прост и наивен был язык Берека, наивна его политическая мысль. Призывая евреев бороться за свободу рядом с «могущественными панами», он забывал, что свобода евреев отнюдь не обеспечивалась свободою панов, среди которых было очень мало гуманистов типа Костюшки. Он жил в эпоху, когда западные евреи стремились доказать свой «цивизм». Перед ним, вероятно, носились образы евреев, служивших с 1789 г. в парижской национальной гвардии. Берек увлек своим энтузиазмом многих добровольцев. В короткое время составился полк из 500 человек. Наскоро вооруженный на скудные средства, ассигнованные революционным правительством, и на доброхотные пожертвования, еврейский отряд имел вид пестрой народной милиции; но чувство воинского долга было сильно во всех этих людях, которые впервые держали оружие в руках. Ев­рейский полк доказал свою самоотверженность в роковой день 4 ноября, день кровавого штурма Праги русскими войсками Суворова. Среди 15 тысяч поляков, погибших на валах Праги, на улицах Варшавы и в волнах Вислы, были и многие из полка Берека Иоселевича. После поражения Берек бежал за границу вместе с другими вождями польской армии. После ряда авантюр в австрийской Галиции (он предлагал свои услуги австрийскому правительству по организации еврейского отряда против французов) Берек очутился в Италии и поступил там в ряды польско-французских легионеров, ставших под знамя Наполеона (дальше, § 43).

На другой день после сражения в предместье Прага, когда велись переговоры о сдаче Варшавы Суворову, поле битвы было еще покрыто трупами павших еврейских воинов и неубранными ранеными. Богатый пражский еврей Шмуэль Збитковер, поставщик русской армии, поставил на своем дворе две бочки: одну с золотыми дукатами, а другую с серебряными рублями, и объявил, что всякий, кто доставит раненого, получит дукат, а кто похоронит мертвого, получит рубль. И скоро были подобраны все раненые и похоронены мертвые. Но выказанный евреями жертвенный патриотизм не повлиял на закоренелых юдофобов. Варшавский магистрат просил начальника русской оккупационной армии Буксгевдена о выселении евреев из столицы на основании старой привилегии города. Буксгевден отверг эту дикую просьбу. Он сначала взимал с евреев особый налог за право жительства, а потом разрешил свободно жить в Варшаве всем, которые поселились там до войны.

В октябре 1795 г. совершился третий раздел Польши. Русская оккупационная армия ушла из Варшавы, и ее место заняли пруссаки. Пруссия получила по этому разделу остальную часть Великой Польши, с Варшавой, Мазовией и соседней Белостокскою областью, между тем как к России отошла Литва (воеводства Виленское и Гродненское), а к Австрии Западная Галиция (Краков) и Люблинское воеводство. Австрия и Россия, имевшие уже раньше дело с густыми еврейскими массами, применяли к новым подданным каждая свою «еврейскую политику» (выше, § 37, и дальше, § 45 сл.); для Пруссии же внезапное приращение ее восточноеврейского населения массами из самого центра Польши представляло большой сюрприз. В то время еврейский вопрос не был решен еще в Берлине, а тут приходилось решать его в Варшаве. Снова пошли проекты реформ.

Работа, прерванная в 1792 году в польском сейме, возобновилась в канцелярии прусского министра Гойма, наместника новоприсоединенных провинций. В 1796 г. этому вершителю судеб польских евре­ев посвятил свою напечатанную в Варшаве по-французски книгу («О нынешнем состоянии евреев в Польше и об их усовершенствовании») один из тогдашних «берлинеров», поклонников берлинского просве­щения, Жак Калмансон. К отчету о состоянии евреев в прусской Польше автор приложил и проект преобразования их быта. Подоб­но своему предшественнику Менделю Левину, Калмансон видит гро­мадный тормоз на пути реформ в хасидизме, но предлагает уже не культурные, а административные способы борьбы с этим злом: «пра­вительство должно воспрепятствовать развитию секты, которая рас­пространяется с большей быстротой, чем можно было предполагать, секты, отравляющей своим губительным ядом почти все синагоги». В остальных пунктах реформаторский проект Калмансона мало чем отличается от проектов Бутримовича и Чацкого: нужно ослабить власть раввинов и кагалов, учреждать государственные школы вмес­то хедеров и иешив, контролировать браки, заставить евреев носить европейскую одежду и брить бороды и т. п. Некоторые из этих пред­ложений были приняты во внимание при составлении «Общего perламента для евреев Южной и Нововосточной Пруссии», изданного в 1797 г. (выше, § 27). Но прусский регламент совершенно выкинул эле­ментарные гражданские свободы из прежних либеральных проектов: он поставил все еврейское население под строгий надзор полиции; всякий еврей, который не мог доказать своего давнего пребывания в Польше, изгонялся из страны, а туземцы снабжались особыми пас­портами («шутцбрифе»), по которым полиция контролировала их пе­редвижение, промыслы и всякие перемены в их семейном составе. Не привыкшие к такой казарменной муштровке, польские евреи обра­довались, когда спустя десять лет Варшава была оккупирована фран­цузами и на сцене вновь появился призрак независимой Польши (1806).

§ 43. Герцогство Варшавское (1807—1813)

Переделывая политическую карту Европы и создавая эфемер­ные государства, Наполеон I отнял у Пруссии все ее великопольские провинции и образовал из них Герцогство Варшавское (Księstwo Warszawskie) под управлением саксонского короля Фридриха-Авгу­ста, внука последнего польского короля из саксонской династии Августа III. Это было в 1807 году, после разгрома Пруссии. А через два года, когда Наполеон потрепал и Австрию, он оторвал от нее доставшиеся ей по третьему разделу польские территории (Западную Галицию, Люблин и другие) и присоединил их к Герцогству Варшавскому.

Очищенная от пруссаков Варшава снова стала столицею Польского государства, хотя и значительно сокращенного. Герцогство Варшавское состояло в 1809 году из десяти департаментов Beликой и Малой Польши (Варшава, Калиш, Познань, Быдгощ, Плоцк, Ломжа, Радом, Седлец, Люблин, Краков[60]. Новое государство получило либеральную конституцию: парламент с двумя законодательными палатами (сейм и сенат), с гражданским «Кодексом Наполеона», только что введенным во Франции. Основные законы гласили о равенстве всех перед законом. Преисполнились надеждами передовые евреи Варшавы, которых предшествующий прусский режим приучил не к равноправию (его и в самой Пруссии еще не было), но к борьбе за равноправие. Еще не потускнел в еврейском обществе ореол Наполеона; верилось, что император распространит свое покровительство и на польских евреев. Но верившие были жестоко обмануты. Первый год Герцогства Варшавского (1807—1808) был годом поворота наполеоновской политики по отношению к евреям: «позорный декрет» 17 марта 1808 года приостановил на десять лет, в большей части французской империи, действие закона о равноправии евреев. Этой реакцией в метрополии воспользовались государственные деятели Польши, которых пережитые несчастия ничему не научили и которые даже теперь не могли допустить равноправия нелюбимого племени.

Весною 1808 г. правительству Герцогства Варшавского при­шлось заняться еврейским вопросом, как вследствие ходатайства ев­реев о правах гражданства, так и в связи с предстоящими выборами в сейм. Осведомленный уже о мартовском декрете Наполеона, Совет министров в Варшаве ухватился за него, как за якорь спасения. Гер­цогу Фридриху-Августу был представлен доклад, в котором говори­лось, что «Герцогству грозила бы печальная будущность, если бы израильский народ, находящийся здесь в значительном числе, сразу стал пользоваться правом гражданства», ибо этот народ «хранит на­циональный дух, чуждый стране», и занимается непроизводитель­ными промыслами[61]. Как на способ избавиться от конституционно­го «равенства граждан», совет указал на суспенсивный декрет Напо­леона, не отменяющий, а только отсрочивающий равноправие. Же­лая заручиться в этом деле одобрением Наполеона, варшавское пра­вительство вело переговоры со своими агентами во Франции и фран­цузским министром-юдофобом Шампаньи. Когда благосклонное отношение Наполеона к этому акту стало известно в Дрездене и Вар­шаве, герцог издал декрет следующего содержания (17 октября 1808): «Жители нашего Варшавского Герцогства, исповедующие рели­гию Моисея, устраняются на десять лет от пользования полити­ческими правами, которые им предстояло получить, в надежде, что в этот промежуток они искоренят в себе сильно отличающие их от про­чего населения признаки. Означенное постановление не будет, одна­ко, мешать нам дозволять отдельным лицам этого исповедания пользоваться политическими правами и до истечения указанного срока, если они заслужат нашу высокую милость, удовлетворяя ус­ловиям, которые будут установлены нами в особом распоряжении относительно исповедующих религию Моисея».

Так в вежливых выражениях, в модно французском стиле, отня­ло варшавское правительство у всех «исповедующих религию Мои­сея» право гражданства, предоставленное им конституцией. Для кра­соты стиля употреблено было выражение «политические права», меж­ду тем как в действительности евреи лишались существенных граж­данских прав. В ноябре 1808 г. им было запрещено приобретать ро­довые имения шляхты; были восстановлены унизительные ограни­чения в праве жительства в Варшаве: декретом 16 марта 1809 г. пред­писывалось евреям выселиться в полугодовой срок из главных улиц столицы, с исключением для единичных лиц — банкиров, крупных купцов, врачей, художников. Принялись за укрепление старопольс­кого законодательства в самых обидных его формах.

В еврейском обществе началось брожение. В Варшаве тогда уже существовала значительная группа передовых евреев, приобщивших­ся к берлинскому просвещению и отказавшихся от тех отличитель­ных признаков в одежде и внешнем облике, за которые евреев кара­ли лишением прав. Основываясь на статье суспенсивного декрета, допускавшей изъятие из закона для лиц, которые «искоренят в себе отличительные признаки», группа таких евреев (17 человек) заявила в январе 1809 г. министру юстиции, что они «с давних пор старались своим нравственным поведением и одинаковой одеждою сблизиться с прочим населением и уверены, что перестали быть недостойными гражданских прав». На это раболепное заявление министр юстиции Дубенский ответил софизмом, что конституционное равенство пе­ред законом не делает еще всех гражданами, ибо гражданином мо­жет быть только тот, кто верен королю и только эту страну считает своим отечеством, — «а могут ли исповедующие законы Моисея по­читать эту страну своим отечеством? Не желают ли они возвратить­ся на родину своих предков? Не чувствуют ли они себя отдельной нацией? Одна перемена одежды еще недостаточна».

Наряду с представителями сюртучной культуры, домогавши­мися личных привилегий, были в варшавском еврейском обществе поклонники берлинского просвещения, считавшие своим долгом бороться за права всего народа. 17 марта 1809 г. пять представи­телей варшавской общины (Михель Равский, Моисей Фюрстен­берг и др.) подали сенату Герцогства записку, в которой звучала не только мольба, но и нотка негодования: «Тысячи людей польского народа, старозаконного исповедания,которым многовековая оседлость в этой стране дает право считать ее своей отчизной наравне с другими жителями, до сих пор без вины, с вре­дом для общества и обидою для человечества, неведомо за что, обре­чены на унижение и стонут под тяжестью ежедневных притеснений» ...

Несмотря на просвещенный дух века и на «мудрость законов Наполеона Великого», продолжают просители, евреи лишены гражданских прав, не имеют защитников в сейме и сенате и со скорбью предвидят, что их «дети и потомки не дождутся лучшей доли». «Мы обременены податями больше, чем другие жители: отнята у нас радостная возможность приобрести кусок земли, построить дом, основать хозяйство, фабрику, свободно вести торговлю, — вообще, делать все то, что Бог и природа позволяют человеку. В Варшаве нам даже приказано выбраться из главных улиц. Неужели та земля, на которой родились наши предки, дорого оплатив этот дар, всегда останется чужою для нас?.. Господа сенаторы! Мы несем к вам слезы отцов, детей и следующих поколений: мы просим, чтобы вы ускорили счастливую возможность и для нас пользоваться правами и свободами, которыми Наполеон Великий одарил всех жителей этой страны и которые наша любимая отчизна признает за своими детьми».

На эту слезную просьбу, на покорное причисление себя к «людям польского народа» сенат откликнулся жестоким докладом герцогу, где говорилось, что евреи сами навлекли на себя «умаление их прав» своими «нечестными промыслами» и «вредным для блага общества способом их жизни»; нужна реформа еврейского быта, а для этого нужно, чтобы особая комиссия выработала план реформы. Такая комиссия уже работала с конца 1808 года, под председательством референдария Войды, и составляла «план реформы» в духе принудительного просвещения и ополячения евреев. Но все эти комиссии были только приличным способом похоронить еврейский вопрос.

В тот момент, когда правительство Герцогства Варшавского отвергло мольбу евреев о равноправии под предлогом недостатка у них патриотизма, в Варшаве жил и действовал яркий символ польского патриотизма — герой революции 1794 года, Берек Иоселевич. После 12-летних скитаний по Западной Европе, где он участвовал во многих войнах Наполеона в рядах «польских легионов» Домбровского, Берек вернулся на родину и получил место шефа эскадрона в регулярной польской армии. Не исполнилась мечта старого бойца: его «еврейский полк» напрасно покрыл своими трупами валы Праги в 1794 г., и теперь братья павших за отчизну должны еще вымаливать себе права гражданства в ней. Но Берек забыл о мотивах своего первого призыва: он уже сделался профессиональным воином. Чис­то польский патриотизм и личная храбрость толкнули его на после­дний в его жизни военный подвиг: когда весною 1809 года разгоре­лась война Герцогства с австрийцами, Берек Иоселевич во главе эс­кадрона ринулся в бой против неприятельской кавалерии близ горо­да Коцка; он пал в этой битве, после ряда подвигов (5 мая). Газеты оплакивали гибель героя. Представитель польской аристократии, Станислав Потоцкий, посвятил памяти его речь в варшавском со­брании Общества друзей науки. «Ты опечалил, — говорил оратор, — страну героев, о доблестный полковник Берко, когда чрезмерная от­вага кинула тебя в среду врагов. Помнит отчизна и давние раны твои, и битвы твои, помнит вечно, что ты первый дал своему народу при­мер возрожденной доблести и воскресил облик воинов, которых не­когда оплакивали дочери Сиона». Благодарность «отчизны» выра­зилась в том, что герцог особым декретом разрешил вдове Берека, которой трудно было жить и воспитывать детей на получаемую скуд­ную пенсию, проживать и на запретных для евреев улицах Варшавы и «торговать там водкой» ...

Вообще годы существования эфемерного государства, создан­ного Наполеоном для своих военных целей, были тяжелы для польского народа и вдвойне бедственны для евреев. Произвольные налоги, военные реквизиции, финансовые кризисы, обесценение де­нег и частые банкротства — все это расшатало и без того непрочное еврейское хозяйство. Самым страшным бичом для еврейского насе­ления была военная служба, введенная в те самые годы, когда евреям отказывали во многих элементарных гражданских правах. Декретом 9 мая 1808 г. повелевалось призывать на военную службу всех моло­дых евреев, кроме одного раввина и одного кантора в каждой общи­не. Вскоре военный министр Иосиф Понятовский разъяснил, что призыву подлежат мужчины от 21 до 28 лет и что за всякое уклонение от службы налагается на виновного или на укрывший его кагал штраф в тысячу злотых. Польские евреи в возрасте 21-28 лет были тогда почти все отцами семейств, и уход каждого в армию об­рекал всю семью на разорение. Вдобавок рекрутам в Герцогстве Варшавском не давали тех льгот, которые облегчали службу ев­рейских солдат в австрийской Галиции, где они служили только в обозе. Правительство, по-видимому, полагало, что евреи могут давать еще такие храбрые отряды, как полк Берека Иоселевича, но результаты этих подвигов не могли воодушевить даже горсть пере­довых евреев на службу отечеству, которое за пролитую их братья­ми кровь при обороне Варшавы не дало им даже права свободного жительства в столице. Огромная же хасидская масса видела в воен­ной службе гибель не только телесную, но и духовную: еврей, держа­щий ружье и живущий в казарме, не может уже вернуться в свою се­мью и в свою общину прежним цельным евреем, по идеалу раввинов и цадиков.

В то время среди хасидов пользовались легендарною славою два цадика: проповедник Израиль Козеницер и Яков-Ицхак Люблинер. К ним-то бросились за помощью хасиды, перепуганные декре­том («гзейра») об облачении их сыновей в солдатскую шинель. Ца­дики начали «штурмовать небо» своими молитвами, устраивали в общинах посты и молебны об отвращении несчастья, но в то же вре­мя организовали своих приверженцев для земной борьбы: посылали депутации к военному министру и к высшим гражданским властям с мольбою освободить их детей от солдатчины и заменить службу де­нежным налогом. Депутаты хасидов уверяли, что еврейским массам вовсе не нужны те гражданские права, которых добивались тогда либеральные вожди варшавской общины, «поляки Моисеевой рели­гии», что простой народ хочет жить по старине и щедро платить за это государству. Когда эти ходатайства не помогли, организовано было пассивное сопротивление: призываемые в армию скрывались, а пойманные откупались от ареста взятками, которые составляли огромную статью дохода для чиновников. Военному министру По­нятовскому наконец надоело возиться с еврейской рекрутчиной, и он сделал представление герцогу, что совершенно обособленные в своем быту евреи непригодны к роли оборонителей отечества; он логически доказывал, что если вследствие обособленности их на де­сять лет устранили от пользования «политическими правами», то они временно должны быть также устранены от службы в войсках, а по­тому надо заменить еврейскую рекрутчину огульным военным надогом. Правительство признало основательность этих доводов, и в ян­варе 1812 года последовал декрет об освобождении евреев от воен­ной службы, с тем чтобы они уплачивали ежегодно военный налог в сумме 700 000 злотых. Это было за четыре месяца до переправы На­полеона через Неман и начала роковой войны с Россией, когда вся Польша превратилась в военный лагерь. Евреи, таким образом, во­время спаслись от участия в страшной бойне. Однако один род воен­ной службы, далеко не почетный, многие ловкие люди из них испол­няли: они служили разведчиками при штабах польско-французских армий и доставляли им сведения о передвижениях неприятеля. Так деморализовали массу гражданское рабство с одной стороны и ми­литаризм с другой.

Даже в эту страшную годину войны и народных бедствий вар­шавское правительство не переставало. заниматься еврейским воп­росом в смысле изобретения новых правовых стеснений. 30 октября 1812 г., по представлению министра Дубенского, был издан герцог­ский декрет о запрещении евреям, по прошествии двухлетнего сро­ка, торговать водкой и содержать шинки. Этим отнят был у десятков тысяч людей один источник пропитания без предоставления им дру­гих, более почетных источников[62]. Правительство секретно мотиви­ровало эту меру ожидавшимся тогда увеличением территории Гер­цогства и восстановлением старой Польши, где нужно было силь­ной экономической репрессией встретить возвращающееся еврейское население. Но надежды на мощь Наполеона не сбылись: кумир был низвергнут; уже в 1813 году российская армия Александра I оккупи­ровала всю территорию Герцогства Варшавского, и судьбою Польши снова стали распоряжаться три разделившие ее державы. Большая часть территории Герцогства отошла в 1815 году к России, под име­нем Царства Польского, и еврейское ее население приобщилось к российскому центру еврейства, ставшему, таким образом, самым большим в Европе.

ГЛАВА VI. НОВЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ ЦЕНТР В РОССИИ

§ 44. Установление «черты оседлости» (1789—1796)

Поглощая крупными дозами территорию Польши вместе с ее еврейским населением, Россия ощущала в своей внутренней полити­ке рост нового элемента — еврейского вопроса. Решение вопроса могло идти, при тогдашних условиях, не по прямому пути равенства перед законом, а по извилистому пути специального законодатель­ства. Иначе не могло быть в стране сословных перегородок, при го­сударственном строе, в фундаменте которого лежало закрепощенное крестьянство, а на вершине красовалось самодержавие, опирающее­ся на дворянство. Либеральные веяния являлись здесь результатом случайных политических ветров, дувших с Запада, и давали слабую вентиляцию для душной российской атмосферы. Когда же с Запада подул слишком резкий ветер, ураган французской революции, в Рос­сии поспешили заткнуть все щели для предохранения от заноса «по­литической заразы». Либеральное вначале, царствование Екатери­ны II увенчалось реакционным концом (1789—1796 г.). В эти годы реакции совершился кризис еврейской истории: второй и третий раз­делы Польши отдали в распоряжение русского правительства густо заселенные евреями области польской Украины и Литвы, которые вместе с ранее присоединенной Белоруссией составили огромную полосу Западной России. По мере роста этой полосы выясняется от­ношение русского правительства к ее еврейскому населению. Ис­чезают первоначальные колебания Екатерины II в еврейском вопро­се, и выступает определенное стремление: прикрепить еврейские массы к присоединенной территории, не давая им выхода внутрь импе­рии, да и в пределах западного района вытеснять их из деревень, ог­раничить сферу их экономической деятельности и выделять их из купеческо-мещанского сословия в особую податную группу, сугубо облагаемую. Исключительное законодательство для евреев возводит­ся в систему.

Уже накануне второго раздела, когда русское правительство предвидело наплыв новых еврейских масс, оно приуготовило для них роковой дар: закон о «черте оседлости», создавший особый класс территориально прикрепленных горожан в царстве крепос­тных крестьян. Толчок к этому был дан, впрочем, не сверху, а сни­зу, со стороны христианского купечества, которое испугалось сво­бодной конкуренции и возопило о покровительстве. Еврейские купцы двух белорусских губерний, Могилевской и Полоцкой (Ви­тебской), граничивших с великорусскими губерниями Смоленской и Московской, стали приезжать в Смоленск и Москву и произво­дить торговлю заграничными мануфактурными товарами оптом и в розницу. Торговля имела успех, так как еврейские купцы про­давали хорошие изделия германских фабрик по дешевой цене. Это встревожило московских купцов, и они в феврале 1790 г. подали высшим властям Москвы жалобу на евреев, которые производят торговлю «вывозимыми из заграницы товарами с уменьшением против настоящих цен, тем самым здешней торговле причиняют весьма чувствительный вред». Жалобщики ссылались на традиции старого Московского государства, не допускавшего евреев в свои пределы, и уверяли начальство, что от соперничества евреев мест­ная торговля придет в полное расстройство и русские купцы разо­рятся. Эта жалоба, направленная не только против евреев, но и против интересов русского потребителя, которого эксплуатиро­вали коренные монополисты торговли, нашла сочувственный от­клик в правительственных сферах. И когда осенью того же года в Государственном Совете рассматривалось контрходатайство ев­реев о дозволении им записываться в смоленское и московское купечество, было решено, что евреям нельзя предоставить право свободной торговли во внутренних губерниях, ибо «от допуще­ния их к этому не усматривается никакой пользы». Через год это решение было закреплено указом Екатерины II (23 дек. 1791 г.), гласившим, что «евреи не имеют права записываться в купечество во внутренних российских городах и портах, а только дозволено им пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии». Для смягчения этой жестокой меры указ «признал за благо рас­пространить таковое право гражданства, сверх Белорусских губер­ний, на Екатеринославское наместничество и область Тавричес­кую», т. е. на только что присоединенную Новороссию, куда пра­вительство тогда усердно сгоняло людей с целью заселения пустопорожних степей.

Так совершилось первое закрепощение евреев — в Белоруссии. Спустя два года, после второго раздела Польши, к северо-западному гетто прибавились соседняя Минская губерния и юго-западный край — Волынь с большей частью Киевщины и Подолия. Указом 23 июня 1794 г. была узаконена расширенная черта оседлости евреев. Им дозволено «отправлять купеческие и мещанские промыслы в губерниях: Минской, Изяславской (впоследствии Волынской), Брацлавской (Подольской), Полоцкой (Витебской), Могилевской, Киевской, Черниговской, Новгород-Северской (Полтавской), Екатеринославской и в области Таврической». Этим указом район жительства евреев был расширен тою, давно отторгнутою от Польши, русскою Украиною, или Малороссией (губернии Черниговская, Полтавская и часть Киевской), откуда так усердно гнали евреев «за рубеж» при трех императрицах, предшественницах Екатерины II. Органическая связь Малороссии с вновь присоединенной польской Украиной заставила правительство пустить туда исконных обитателей края—евреев; даже святой град Киев открыл им свои ворота. Днепр на обоих своих берегах сделался центральною рекою «еврейской» территории. В 1795 г. к днепровскому бассейну присоединился, по третьему разделу Польши, бассейн Немана: Литовский край (Виленская и Гродненская губернии). Этим закончилось формирование «черты оседлости» на исходе XVIII века. На этой территории жило тогда до трех четвертей миллиона евреев[63].

Тем же указом 1794 г., который окружил китайскою стеною рай­он жительства евреев, было установлено еще одно основное ограни­чение — податное. Евреи, желающие записаться по городам в ме­щанство, обязывались платить установленные подати «вдвое против положенных с мещан и купцов христианского вероисповедания»; те же, которые не захотят остаться в городах на этих условиях, должны выехать из Российской империи после уплаты штрафа в размере трех­летней двойной подати. Таким образом, за оставление на прежних местах с лишением права свободного передвижения по империи ев­реи должны были платить государству вдвое больше податей, чем горожане христианского исповедания, пользовавшиеся свободою передвижения. Эта податная кара не избавляла евреев от платежа особого рекрутского налога, установленного для них, как и для рус­ского купечества, взамен личного отбывания воинской повинности (указы 1794 и 1796 гг.). От двойной подати были освобождены кара­имы Таврической губернии, за которых хлопотал новороссийский генерал-губернатор Зубов; караимам разрешили также владеть име­ниями. Их вообще уравняли в правах с христианским населением, «с предостережением только, чтоб в общество сих караимов не входи­ли из тех евреев, кои известны под названием раббинов (раввинисты), о которых изданные узаконения долженствуют исполняемы быть во всей точности» (указ 8 июня 1795 г.). Тут ярко выступает нацио­нально-религиозный мотив ограничительного законодательства о ев­реях: малочисленные караимы, веками оторванные от исторической эволюции еврейства, признаны более желательными гражданами государства, чем подлинные евреи, подлежащие усмирению путем репрессий.

После присоединения Волыни и Подолии (1795) русское прави­тельство пыталось и здесь повторить белорусский опыт переселения евреев из деревень в города (выше, § 5). Царским указом повелено: приписать всех живущих в деревнях евреев к городам и «стараться переселить их в уездные города, дабы эти люди не скитались во вред обществу, но производя торги и размножая рукоделия и ремесла и себе прибыль и обществу пользу приносили». Этим узаконен был произвол администрации, часто изгонявшей не скитающихся, а вполне оседлых евреев из сел в города под тем предлогом, что они должны быть приписаны только к городскому сословию. Выселя­емые из деревень семейства, лишенные своих заработков, совер­шенно разорялись, не имея возможности по одному велению влас­тей «размножать рукоделия и ремесла и производить торги» там, где и для наличных торговцев и ремесленников не хватало хлеба. Опыт принудительного переселения был, по-видимому, скоро прекращен самим правительством, которое явно не верило в его осуществимость, как видно из выражения «стараться переселить». Старания со­рвать с места десятки тысяч семейств не удались в русской Украине, как раньше в австрийской Галиции при Иосифе II.

Делались попытки вновь ограничить кагальное самоуправле­ние. В 1795 г. был повторен приказ, по которому, в виду предостав­ленного евреям права участия в общегородском самоуправлении, гу­бернские и уездные кагалы «не должны касаться ни до каких иных дел, кроме обрядов закона и богослужения». На деле, однако, актив­ное участие евреев в муниципалитетах было весьма слабо, вследствие враждебности к ним христианского мещанства. Кагалы же, на кото­рые правительством возлагались фискальные функции, сохранялись в интересах казны и в силу этих обязанностей продолжали осуществ­лять все задачи общинной автономии (дальше, § 50).

Так положено было, в последние годы царствования Екатери­ны II, прочное начало исключительному законодательству о евреях: поставлена была «московская» стена между западом и востоком Рос­сии, а внутри замкнутой полосы намечалась тенденция образовать еще более узкую полосу и сдавить еврейские массы в городах и мес­течках, вытесняя их из деревень. Воплотить эту тенденцию в закон выпало на долю преемников Екатерины II.

Историк, впрочем, не должен умолчать о единственной «рефор­ме» той эпохи: из законодательных актов последнего десятилетия царствования Екатерины II исчезла прежде употреблявшаяся презри­тельная кличка «жиды» и заменена словом «евреи», что соответство­вало западному переходу от термина «Juden» к «Israeliten». Дальше этой словесной реформы русское правительство не пошло.

§ 45. Проекты регламентации и «Мнение» Державина (1797—1801)

В искании путей к решению еврейского вопроса русское прави­тельство шло по следам Австрии и Пруссии. Вместо принципа эман­сипации здесь господствовал принцип регламентации. В годы цар­ствования Павла I (1796—1801), поклонника прусской казарменной дисциплины, непрерывно совещались и составляли проекты регламентации еврейского быта применительно к условиям хозяйственной жизни в недавно перешедших от Польши провинциях. Производились обследования и опросы на местах с целью выяснить взаимоотношения между евреями и другими сословиями, но при этом правительство интересовалось только мнением местных властей и высшего дворянства.

В 1797 году поводом к такому обследованию послужило донесение о неурожае и голоде в Минской губернии. Из Петербурга было предписано минскому губернатору Карнееву: по выслушании мнений местных «маршалов», или предводителей дворянства, доставить «изъяснение причин бедного крестьян состояния» и проект его улучшения. Мудрое решение — спросить дворян-помещиков о причинах бедности их рабов-крестьян — принесло достойные плоды. Польские маршалы, съехавшиеся в Минск, не стали, конечно, винить себя и свое сословие в бедности крепостных людей, а сваливали вину, с одной стороны, на внешние обстоятельства («перемены и революции в крае», неурожай, плохое состояние дорог), а с другой — на евреев, «удерживаемых владельцами (деревень) на арендах и шинках в противность повелениям начальства, предназначающим им жительство в городах». Проживающие в селениях евреи-шинкари, по мнению дворян, «приводят крестьян к пьянству» продажею им вина в долг и «делают их неспособными к хозяйствованию». Для спасения крестьян необходимо подтвердить, что «винокурение одним только помещикам дозволено, а евреям и прочим шинкарям и арендаторам запрещено» и что в деревенских шинках «только самих помещиков горячее вино продаваемо быть должно». Это означало: крестьянство процветет и станет «способно к хозяйствованию», если оно будет пить помещичью водку, а не еврейскую... Не нужно было большого государственного ума, чтобы видеть настоящую подкладку «мнения» дворян, хлопотавших о сохранении своей водочной монополии (польское право «пропинации»), — и тем не менее это мнение было представлено минским губернатором царю, который положил резолюцию: «Принять меры, сходные с распоряжением маршалов дворянства, об ограничении права евреев, разоряющих крестьян» (28 июля 1797 г.). В то же время Сенат напомнил губернатору об указе Екатерины, чтобы «стараться» евреев Пересе­лять в уездные города, «дабы сии люди не скитались во вред обще­ству». То была вольная грамота на изгнание евреев из деревень и превращение оседлых людей в скитальцев.

В 1798 г. дошла очередь до опроса дворян Волыни и Подолии об их пожеланиях для блага отечества. На своем съезде в Ка­менце маршалы Подольской губернии выработали более широкий план «реформ», чем их минские товарищи. Выражая царю благодар­ность «за то Высочайшее добро, что оставляется при нас собствен­ность пропинации», дворянство требует, чтобы «ни винокурение, ни аренда пропинации в каждом местечке и селении не только евреям, но и христианам (недворянского сословия) в откуп отдаваемы не были», но чтобы была оставлена «вольность» для дворян употреб­лять в шинках людей по своему усмотрению. Обеспечив себя монополией спаивания народа через своих кабатчиков, дворяне предла­гают превратить большинство евреев в приказчиков по вывозу сель­ских, т. е. помещичьих, продуктов за границу, «откуда коммерчес­кий прибыток к земледельцам и дворянству переходит», а прочих ча­стью «оставить у помещиков при шинках», частью «к земледелию и ремеслам принудить». Эта блестящая перспектива — превращение евреев в слуг дворянства по сбыту сельских продуктов и продаже ис­ключительно помещичьей водки — не улыбалась, однако, самим ев­реям. Встревоженные дворянскими замыслами, они совещались, со­звали съезд делегатов в Остроге-Волынском (лето 1798 г.) и пореши­ли: собрать деньги и послать к царю в Петербург делегацию для из­ложения пожеланий евреев юго-западного края, которых совершен­но забыли спросить, как они сами желали бы быть устроенными. Но юго-западный генерал-губернатор, граф Гудович, «сокровенным образом разведал» о приготовлениях евреев. Дальновидный поли­тик, он опасался, «не кроется ли в сем сборе (денег для депутации) какого-либо еврейского злонамерения», а потому он собранные день­ги конфисковал, дальнейший сбор запретил и поспешил донести о своем подвиге в Петербург. К своему удивлению, ретивый генерал-губернатор получил из столицы ответ, что царь не находит ничего предосудительного в желании евреев послать к нему депутацию и приказывает конфискованные сборы им возвратить, а посылку де­путации дозволить (сентябрь 1798 г.). Поехала ли депутация в Пе­тербург и каков был результат поездки — неизвестно; но самый факт свидетельствует, что даже в ту темную эпоху, в темной хасидской среде Волыни и Подолии, не совсем заглохло сознание происходящего по­литического и социального кризиса.

Последним откликнулось на правительственный опрос литов­ское дворянство. Маршалы 19 поветов (уездов) Литвы представили в 1800 г. виленскому губернатору Фризелю свое «мнение», приня­тое в совещании всеми голосами против трех. По этому радикально­му проекту, евреям нужно воспретить не только винокурение и со­держание собственных шинков, но даже продажу водки в «шляхет­ских шинках»; деревенских евреев, которые таким образом лишатся источников пропитания, следует частью переселить в города, час­тью «разместить в казенных и владельческих селениях, дозволив им заниматься хлебопашеством или брать в аренду имения». Экономическая реформа должна сопровождаться культурною: нужно «уничтожить еврейский убор (одежду) и ввести между ними одея­ние такой формы, какую прочие обыватели употребляют». Затем надо вообще уничтожить обособленность евреев, ибо они, «составляя особ­ливый народ, имеют свое собственное правление под именем сина­гог и кагалов, которые присваивают себе не только духовную власть, но и вмешиваются во все гражданские и до полиции касающиеся дела». Все это заставит евреев слиться с окружающим населением. Тут уже явно сказалось западноевропейское влияние. Виленский гу­бернатор Фризель, образованный немец, знакомый с постановкою еврейского вопроса в Германии, сносился с литовскими маршалами, подсказывая им план внутренних преобразований. В апреле 1800 г. он препроводил эти мнения Сенату, с приложением своей собствен­ной обширной записки, в которой многое явно заимствовано из ав­стро-прусской канцелярской письменности и из проектов польского Четырехлетнего сейма. Фризель заговорил о необходимости «общей реформы» и ссылался на примеры Запада; но из этих примеров он взял только приемы «просвещенного абсолютизма». По его мнению, «образование еврейского народа должно начать с религии»: нужно «искоренить все секты, суеверие, запретить настрого вводить но­вости, которыми обманщики, обольщая чернь, погружают ее в большее невежество» (намек на хасидов и цадиков, борьба кото­рых с раввинами занимала тогда русское правительство; см. ниже, § 51); далее нужно обязать евреев обучать своих детей в «публич­ных школах», производить все дела на польском языке (в горо­дах Литвы христиане в большинстве еще говорили по-польски), носить одежду общего покроя, вступать в брак не ранее 20-летнего возраста; наконец, нужно приписать евреев к трем классам: купцов, ремесленников и хлебопашцев, ввести эти три класса в общий сослов­ный строй государства и таким образом сделать излишними фискаль­ные функции кагалов, вследствие чего еврейская автономия сама со­бой упразднилась бы.

Все эти отзывы предводителей дворянства и губернаторов по­ступили к весне 1800 г. в Сенат, который должен был их рассмотреть как материал для нового законодательного акта. Здесь познакомил­ся с ними сенатор Г. Р. Державин, знаменитый поэт, который вскоре волею судеб сделался экспертом по еврейскому вопросу. Уроженец Восточной России, проведший большую часть жизни в петер­бургских канцеляриях, Державин впервые увидел еврейскую массу в белорусском городе Шклове, куда был командирован в 1799 г. по делу владельца города и окрестностей, отставного генерала Зорича. Один из фаворитов императрицы Екатерины II, Зорич вел себя в своих владениях как маленький самодержец. Он вообразил, что живущие на его земле евреи являются его крепостными наравне с крестьяна­ми, и дозволял себе всякое самоуправство: у одних отбирал дома, у других забирал без денег вино и другие товары, а непослушных бил собственноручно. Евреи оживленного торгового города возмутились и послали жалобу в Петербург. Этой жалобой и вызвана была ко­мандировка сенатора Державина, которому Павел I поручил обуз­дать самоуправство буйного помещика. Феодал в душе, Державин отнесся довольно снисходительно к расправам Зорича и признал, что и евреи виноваты в происшедших беспорядках. Вследствие смерти Зорича (1800) дело было прекращено, но в принципе Сенат решил, что евреи, как принадлежащие к купеческому и мещанскому сосло­вию, не обязаны подчиняться помещикам во владельческих городах и селениях.

Через год после первой командировки Державин был снова по­слан в Белоруссию — на сей раз с очень широкими полномочиями. В крае свирепствовал страшный голод, вызванный не только неурожа­ем, но и возмутительным поведением помещиков: эти господа, ос­тавляя своих крестьян без хлеба, отправляли большие количества хлеба на вывоз или на свои винокуренные заводы, где изготовля­лась отравлявшая крестьян водка. Посылая Державина в Белорус­сию, император Павел уполномочил его прекратить злоупотребле­ния и строго наказать помещиков, которые «из безмерного корыс­толюбия оставляют крестьян своих без помощи», отобрать у них имения и отдать в опеку (16 июня 1800 г.). В инструкции, данной Дер­жавину генерал-прокурором Сената, был прибавлен следующий пункт: «А как по сведениям немалою причиною истощения белорус­ских крестьян суть жиды, то высочайшая воля есть, чтобы ваше пре­восходительство обратили особливое внимание на промысел их и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение». Эта явно юдофобская приписка, сделанная не без участия сенатора Дер­жавина, имела целью ослабить удар, направленный против помещи­ков, и обратить его в сторону евреев.

С ревизией Белоруссии Державин очень скоро справился: взял под опеку имение одного польского магната и лично закрыл еврей­скую винокурню в местечке Лиозне, резиденции известного цадика Залмана Шнеерсона, причем распоряжался так энергично, что вы­звал жалобу одной еврейки о нанесении ей побоев. После «водворе­ния порядка» Державин приступил к тому, что считал своей главной задачей, — составлению подробной записки о евреях, под характер­ным заглавием: «Мнение сенатора Державина об отвращении в Бе­лоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, о их преобразовании и о прочем». Уже в заглавии сквозит основная тенденция: свалить на евреев ответственность за хозяйствен­ную разруху края, где хозяевами положения были помещики. Но Державин не ограничился оценкою экономической деятельности ев­реев: он хотел изобразить их внутренний быт, верования, воспита­ние и обучение, общинные порядки, «нравственное состояние». Для этого он пользовался разнообразными источниками. Составляя свою записку в Витебске осенью 1800 года, он собирал там сведения о ев­реях среди враждебных им мещан и купцов, среди «ученых» препо­давателей иезуитской коллегии и в присутственных местах. Впрочем, он имел под рукой также два проекта от «просвещенных евреев». Автор одного из них, богатый купец Нота Ноткин из Шклова, живший в Петербурге в качестве бывшего поставщика армии Потем­кина, предлагал привлечь евреев к фабричному промыслу, земледе­лию и скотоводству, для чего советовал устраивать особые колонии, «по близости от черноморских портов». Дополнением к этому ра­зумному хозяйственному проекту служил проект просвещения евре­ев, представленный Державину врачом Илией Франком из Креславки (Витебской губернии), изучившим медицину в Берлине. Этот «берлинер» старался обратить внимание правительства на необходимость реформы еврейской религии, которая «в своей первоначальной чистоте покоится на простом деизме и на требованиях чистой морали», но с течением времени была извращена «глупостями Талмуда». По мнению Франка, нужно и в России идти по стопам Мендельсона, открывать для евреев общественные школы, где бы молодежь обучалась русскому, немецкому и еврейскому языкам, а просвещенный еврей будет уже безусловно полезен для государства. Кроме этих проектов, в распоряжении Державина имелись еще образцы прусских «юденрегламентов» и вышеупомянутые отзывы западнорусских маршалов и губернаторов. На основании всего этого материала сановник, видевший евреев только проездом по Белоруссии, решился составить подробнейшее «мнение» о переустройстве их быта.

Нарисованная Державиным мрачная картина еврейского быта свидетельствует о поверхностном знакомстве поэта с тем, что он изображал; оценка явлений поражает своей наивностью. Занятия евреев: торговля, аренда, корчемство, факторство—суть только «тонкие вымыслы» с целью разорять христиан и «истощать их имущество»; школа — «гнездо суеверств»; нравственного чувства у евреев нет: не имеют они понятия о человеколюбии, бескорыстии и прочих добродетелях; они только «собирают богатства для создания нового храма Соломонова или для плотских (?) удовольствий». После такой странной характеристики Державин излагает свой обширный проект «преобразования евреев» в 88 пунктах. Нужно объявить евреев под «всевысочайшим покровительством» и «попечением» и поставить над ними особого «протектора»-христианина, который должен осуществить дело преобразования; произвести перепись евреев и дать им фамильные прозвища; разделить евреев на четыре класса: купцов, городских мещан, сельских мещан и земледельцев, с обязательством для каждого еврея записаться в какой-нибудь класс; всю эту массу нужно расселить по разным местам Белоруссии, а излишек переселить в другие губернии. Кагалы могут быть уничтожены; для управления же духовными делами нужно учредить по губерниям «синагоги» с раввинами и «школьниками», а в Петербурге — высшее духовное судилище под названием «Сендарин» (так пишет Державин слово «сангедрин», или «синедрион», усвоенное им, очевидно, понаслышке), состоящее под главенством верховного раввина, или «патриарха». Далее проектируются репрес­сивные и принудительные меры: запретить евреям держать христи­анскую прислугу, отнять у них право участия в городских магистра­тах, принудить их скинуть отличительную одежду и писать все дело­вые бумаги на русском, польском или немецком языке; детям учить­ся в религиозных школах только до 12 лет, а затем перейти в обще­образовательные школы; наконец, правительство должно завести типографию для печатания еврейских религиозных книг «с филосо­фическими примечаниями». Таким образом, думает Державин, «ев­реев род строптивый и лукавый получит образ благоустройства», а царь Павел I, совершив эту реформу, удостоится великой славы за то, что исполнил заповедь: «любите врагов своих и творите добро ненавидящим вас».

Таков этот проект, смесь старых бюрократических воззрений с веяниями просвещения и «философическими» тенденциями, смесь унаследованной юдофобии с каким-то смутным пониманием исто­рической трагедии еврейства и желанием «сделать их полезными го­сударству». А над всем этим царит дух опеки и регламентации, вера, что древнюю культурную нацию можно, по желанию извне, перестро­ить, как кучу фигур на шахматной доске, та вера в спасительность механической реформы, которая преобладала в то время, хотя в ме­нее наивных проявлениях, и в Западной Европе.

Мнение Державина было передано в Сенат в декабре 1800 года и, вместе с прежними отзывами западнорусских маршалов и губер­наторов, должно было служить материалом для основного законо­дательного акта о евреях. Но этому уже не суждено было совершить­ся в царствование Павла I. В марте 1801 года последовала трагичес­кая смерть царя, и дело «еврейской реформы» вступило в новый фа­зис — борьбы либерализма в начале царствования Александра I с воззрениями рыцарей старой Польши и старой России.

§ 46. «Положение о евреях» 1804 года

Ветер либерализма, подувший в первые годы царствования Александра I, внес освежающую струю и в затхлую атмосферу пе­тербургских канцелярий, где чиновники, не знавшие еврейской жизни, обсуждали способы всестороннего ее преобразования. В 1801—1802 гг. правительство было занято преобразованием всего механизма государственного управления: были учреждены министерства и Государственный Совет, Сенат утратил прежнюю «правительствующую» роль, и еще не рассмотренные им проекты по еврейскому вопросу должны были перейти в новое учреждение. Такое учреждение возникло в ноябре 1802 года. По царскому повелению был учрежден «Комитет по благоустройству евреев», членами которого были назначены: министр внутренних дел Кочубей, ставший министром юстиции «специалист» по еврейскому вопросу Державин, польский сановник Адам Чарторыйский в качестве товарища министра иностранных дел и некоторые другие чиновники. Комитету было поручено рассмотреть все вопросы, затронутые в державинском «Мнении» относительно Белоруссии, с целью «распространить благоустройство евреев и в прочих приобретенных от Польши губерниях».

Слухи о том, что в Петербурге учрежден особый комитет по еврейским делам и что в основу его работ положен проект Державина, вызвали тревогу среди евреев северо-западного края, которым были хорошо известны юдофобские наклонности сенатора-ревизора. В Минске состоялось чрезвычайное кагальное собрание (декабрь 1802), которое вынесло следующую резолюцию: «Вследствие распространившихся неблагоприятных слухов из столицы, Петербурга, о том, что дела, касающиеся всех евреев, переданы ныне в руки сановников, необходимо поехать в Петербург и просить государя нашего, чтобы они (сановники) не делали у нас никаких нововведений». Был установлен особый общинный сбор на покрытие расходов по посылке уполномоченных в столицу, затем на всех членов общины был наложен трехдневный пост с молением в синагогах о предотвращении грозящей беды. Узнав о волнениях среди евреев, министр внутренних дел Кочубей разослал губернаторам циркуляр (январь 1803) с просьбой принять меры к успокоению умов. Кагалам было объявлено, что при учреждении комитета по еврейским делам правительство вовсе не намеревалось изобретать новые стеснения для евреев, а напротив — «предполагается доставить им лучшее устройство и спокойствие».

Более успокоительно, чем эти слова, могло подействовать одновременно последовавшее дело правительства. В начале 1803 г. «Еврейский комитет» решил пригласить в Петербург депутатов от всех губернских кагалов для выслушания их мнений о нуждах нации, которую раньше хотели «преобразовать» без ее ведома. То была пер­вая брешь в канцелярской рутине Петербурга. В кагалах пошли дея­тельные приготовления к посылке депутатов в Петербург; к весне в столицу съехались депутаты из разных губерний. Они имели удоволь­ствие увидеть вскоре выход Державина из состава «Еврейского ко­митета», вызванный отставкою его от должности министра юстиции. Консервативный Державин оказался неуместным в либеральном пра­вительстве первых лет александровского царствования. С его ухо­дом его «Мнение о евреях» перестало служить обязательным руко­водством для комитета. Приехавшие из провинции депутаты нашли в столице небольшую еврейскую колонию, состоящую преимуще­ственно из белорусских выходцев, которые приезжали в Петербург временно, по делам. Не имея права постоянного жительства в столи­це, эта горсть едва терпимых пришельцев добилась, однако, права умирать здесь и хоронить своих мертвых на особом кладбище, от­крытом в 1802 г. Таков был символический зародыш еврейской общины Петербурга, и под таким же символом смерти встрети­лись провинциальные депутаты с своими столичными братьями на своеобразном торжестве (летом 1803 г.): по инициативе депу­татов и в их присутствии состоялось перенесение на новое еврейс­кое кладбище праха трех евреев, ранее похороненных на христи­анском кладбище.

Среди петербургских евреев было тогда несколько лиц, кото­рые, благодаря связям с различными сановниками и знакомству с канцелярскими порядками, могли оказать существенные услуги про­винциальным депутатам. Один из них, вышеупомянутый купец Нота Шкловер, или Ноткин, который в 1800 г. представил Державину свой проект реформы, являлся официальным руководителем депутатов, так как еще ранее был приглашен к участию в работах «Еврейского комитета». Ноткин продолжал отстаивать здесь свое предложение о поощрении сельского хозяйства и индустрии, но не дождался канце­лярского торжества своей идеи: он умер накануне издания законода­тельного акта, где эта идея нашла свое признание. Другой петербур­жец, богатый подрядчик и коммерции советник Абрам Перетц, (дальше, § 53), не принимал непосредственного участия в работе де­путатов, но со своей стороны мог оказывать им некоторые услуги, так как имел деловые знакомства в бюрократических кругах.

Между тем «Комитет по благоустройству евреев», рассмотрев различные поступившие к нему проекты, выработал общий план ре­формы и сообщил его кагальным депутатам. После «долговремен­ной нерешимости» эти консервативные депутаты заявили, что они не могут без предварительного совещания с избравшими их кагала­ми дать свои заключения, и просили дать им полугодовой срок для совещания. Комитет не согласился на такую продолжительную от­срочку своих работ и поэтому решил разослать главные статьи свое­го проекта всем кагалам через губернаторов с тем, чтобы, «не делая в статьях сих никакой отмены», кагалы представили только свои со­ображения о способах осуществления намеченных реформ. Но и этот письменный опрос не произвел желаемого действия. Заранее огра­ниченные в свободе мнений о проекте строгой регламентации всех сторон еврейского быта, кагалы в своих отзывах выражали толь­ко свои пожелания, чтобы «меры исправления» были отложены на 20 лет, в особенности же проектируемое запрещение питейного промысла и сельских аренд, которое расшатает весь экономичес­кий строй еврейской жизни. Комитет не обратил внимания на хо­датайства кагалов и продолжал свою работу в начатом направлении.

Полного единодушия не было, однако, и в самом комитете. Там боролись два течения: утилитаризм и гуманизм, сторонники «мер исправления» и защитники безусловного равноправия. Представи­телем последнего течения был Сперанский, тот светлый государ­ственный ум, который мог бы еще в начале XIX в. превратить Рос­сию в правовое государство, если бы не пал жертвой фатальных ус­ловий русской жизни. В ту пору он служил в министерстве внутрен­них дел, при министре Кочубее, и составлял проекты реформ раз­личных отраслей государственного управления. В «Комитете по бла­гоустройству евреев» Сперанский принимал деятельное участие в качестве секретаря. В журнале комитета (сентябрь 1803 г.) сохрани­лись следующие замечательные строки, выражавшие мнение Сперан­ского: «Преобразования, производимые властию правительства, во­обще не прочны и особенно в тех случаях не надежны, когда власть сия должна бороться с столетними навыками. Посему лучше и на­дежнее вести евреев к совершенству, отворяя только пути к соб­ственной их пользе, надзирая издалека за движениями их и удаляя все, что с дороги сей совратить их может, не употребляя никакой власти, не назначая никаких особенных заведений, не действуя вместо них, но раскрывая только собственную их деятельность.

Сколь можно менее запрещений, сколь можно более свободы — вот простые стихии всякого устройства в обществе». Это было первое разумное слово, прозвучавшее в среде петербургской бюрократии с тех пор, как правительство занялось еврейским вопросом. В нем было решительное осуждение той системы государственной опеки или «исправительных мер», посредством которых и тогда и позже хотели «преобразовать» целую нацию. Тут впервые был выражен светлый принцип гуманизма: откройте евреям свободные пути развития, дайте простор их самодеятельности, и они сами в конце концов изберут путь, ведущий к «совершенству» или прогрессу. Но на этой высоте политической мысли не могли удержаться государственные деятели даже тогдашнего, либерального Петербурга. Идея Сперанского была слишком нежным цветком для российского климата, даже в пору его весенних веяний; цветок завял.

В комитете одержала верх патентованная государственная мудрость того времени — система опеки и строгой регламентации. Поданный в октябре 1804 г. Александру I доклад «Еврейского комитета» устанавливает приблизительную цифру еврейского населения: 174 385 ревизских душ мужских, платящих подати, — «количество, не содержащее и пятой части всего их населения», т. е. общая численность евреев, по мнению комитета, составляла почти один миллион; затем отмечается, что вся эта масса ютится только в присоединенных польско-литовских губерниях и в Малороссии, но во внутренние губернии не допускается (следует историческая справка, что «в России евреи никогда не были допущены к поселению»), что евреи обязаны платить двойные подати, что они подчинены общему суду и городскому самоуправлению, а их кагалы — губернской полиции, и тем не менее они обособляются от общих учреждений и вершат свои дела в кагалах; наконец, указано, что распространенный винный промысел евреев является источником злоупотреблений и вызывает жалобы со стороны окружающего населения. Исходя из всех этих оснований, комитет выработал проект регламента, который в основных своих чертах вошел в обнародованное вскоре, утвержденное царем (9 декабря 1804 г.), «Положение об устройстве евреев».

Эта хартия, смесь «вольностей» и стеснений, была продиктована, как говорится во вступлении к ней, «попечением об истинном благе евреев» и о «пользах коренных обывателей тех губерний, где людям сим жить дозволяется». Заключительною частью фразы уже предрешался вопрос о районе оседлости евреев, для которых была оставлена прежняя территория, ограниченная 13 губерниями: пять литовско-белорусских, пять украинских и малороссийских и три новороссийские. Некоторое расширение этого района допущено новым «Положением» только для будущего класса евреев-земледельцев, которым разрешено селиться еще в двух восточных губерниях — Астраханской и Кавказской. В области экономической новый закон установил следующий принцип: сельское арендаторство и шинкарство следует беспощадно искоренять, а земледелие и фабричное производство всячески поощрять. Против шинкарства и вообще сельской торговли направлена самая жестокая статья (34-я) «Положения о евреях», гласящая, что с 1 января 1808 года «никто из евреев ни в какой деревне или селе не может содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов, ни под своим, ни под чужим именем, и далее жить в них». Этою статьей сразу вычеркивался из хозяйственной жизни промысел хотя и далеко не почетный, но кормивший почти половину всего еврейского населения, а вместе с тем район жительства евреев был еще более сужен изъятием из него огромной площади сел и деревень.

Этот экономический и правовой удар должен был возмещаться льготами, которые «Положение» 1804 г. предоставило евреям, желающим заниматься земледелием: им давалось право покупать для этого незаселенные земли в западных и южных губерниях или переходить на казенные земли, где переселенцам будут отведены определенные участки, с освобождением их на первые годы от податей. Но, как вскоре оказалось, поднесенное лекарство не соответствовало серьезности нанесенной раны: от сельской торговли отстранялись десятки тысяч семейств, давно связавших с ней свое существование: к новой же отрасли труда — земледелию могли быть привлечены в течение ближайшего периода лишь ничтожные группы еврейского населения. В разряд покровительствуемых профессий новый закон включил фабричное и ремесленное производство: фабриканты и ремесленники освобождаются от двойной подати, а учредителям «нужнейших фабрик» сверх того обещана казенная ссуда. Купечество и мещанство поставлено в последний, «терпимый» разряд. Фабрикантам, ремесленникам и купцам дозволен временный приезд по делам во внут­ренние губернии и даже в столицы, но не иначе, как по «паспортам губернаторов», какие выдаются для отлучки за границу.

В главе «о гражданском устройстве евреев» новый статут уста­навливает, с одной стороны, подведомственность евреев городским магистратам, общей полиции и общему суду, а с другой — право выбора раввинов и «кагальных», которые каждое трехлетие сменя­ются и подлежат утверждению губернского правления. В особых ста­тьях оговорено, что раввины должны «надзирать за обрядами веры и судить все споры, относящиеся к религии», но им строго воспре­щается прибегать к «проклинанию» или отлучению («херем»); кага­лы же обязаны заботиться об исправном платеже казенных податей. Общинная автономия евреев должна была, таким образом, действо­вать под этими двумя флагами, религии и фиска, и к ним приурочить свои разнообразные задачи.

Европейскою вывескою для еврейской «конституции» 1804 года служила ее первая глава: «О просвещении». Еврейским детям был открыт доступ во все российские народные училища, гимназии и уни­верситеты; евреям также предоставлено право открывать свои обще­образовательные училища, с обязательным преподаванием одного из трех языков — русского, польского или немецкого. На одном из этих языков должны писаться все публичные акты, векселя, бухгал­терские книги и т. п., для чего дается срок от двух до шести лет со дня опубликования закона. Евреи, избираемые в члены городских маги­стратов, а равно на должности раввинов или членов кагала, обязаны знать один из трех названных языков, уметь читать и писать на нем; еврейские члены магистратов обязаны носить платье польского, рус­ского или немецкого покроя. Этой просветительной программой русское правительство заплатило дань западной идее ассимиляции, отрицавшей право еврейского языка в публичной жизни и в шко­ле, — что было абсурдно в применении к миллионной массе, гово­рившей и писавшей по-еврейски. В общем акт 1804 года, несомненно реформаторский, представлял собою исправленное издание галиций­ского «Толеранц-патента» 1789 года. В основе его лежала та система «преобразований, вводимых властью правительства», против кото­рой напрасно предостерегал Сперанский. Эта система приводила к насильственной ломке веками сложившегося строя, к жестоким реп­рессиям, с одной стороны, и сомнительным улучшениям — с другой.

§ 47. Волнения по поводу выселения из деревень

Законодательный акт 1804 года, эта конституция русских евреев, сулившая им гадательные блага в будущем, подносила им реальные бедствия в настоящем. Перспектива будущих благ, обусловленных ослаблением устоев национальной самобытности — языка, школы и общинной автономии, не могла прельщать российских евреев, еще не тронутых веяниями Запада. Зато болезненно ощущалась близость страшного экономического удара — выселения из деревень. Вскоре выяснилось, что выселение грозит шестидесяти тысячам семейств. В оставшиеся до катастрофы три года эта огромная масса, конечно, не могла пристроиться к новым промыслам и водвориться на новых местах, — следовательно, ей грозило полное разорение. И вот полетели в Петербург ходатайства о продолжительной отсрочке выселения. Ходатайства шли не только от кагалов, но и от помещиков, которым грозили большие убытки от удаления еврейских арендаторов и шинкарей из их имений. Вопли из провинции становились все громче по мере того, как приближался крайний срок выселения — начало 1808 года. Неизвестно, как отозвалось бы на все эти вопли русское правительство, если бы в то время не случилось событие, которое вызвало переполох в политических кругах Петербурга.

Дело началось осенью 1806 года, когда из Парижа рассылались во все страны Европы воззвания о «великом Синедрионе». Эта затея Наполеона, столь напугавшая австрийское правительство, вызвала тревогу и в Петербурге. Наполеон только что разгромил Пруссию и уже вступил в польские ее владения, приближаясь к границам России. Страх перед политическим гением французского императора внушил русскому правительству подозрение, что созыв всемирно еврейского конгресса в Париже задуман Наполеоном с целью привлечь на свою сторону еврейские массы Пруссии, Австрии и России; при таком опасении казалось вероятным, что недовольство русских евреев предстоящим изгнанием их из деревень может благоприятствовать коварной агитации Наполеона и создать очаг русофобии там, где скоро должна разыграться война. Чтобы избегнуть опасности, нужно было потушить недовольство в западном крае и приостановить выселение. И вот, в начале февраля 1807 г., в те дни, когда в Париже начались заседания Синед­риона, министр внутренних дел Кочубей представил Александру I доклад о необходимости «дать отсрочку к переселению евреев из де­ревень в города, поставив вообще нацию сию в осторожность про­тив намерений французского правительства». Царь с этим согласил­ся, и тотчас был образован особый комитет для обсуждения вопроса о применении «Положения» 1804 года. Сенатору Алексееву было по­ручено обозреть западные губернии и убедиться, насколько «воен­ные обстоятельства, настоящее положение пограничных губерний и разорение, каковое евреи должны понести, если силою понуждены будут к переселению», делают это выселение затруднительным и даже невозможным (15 февраля). Одновременно министр предписал на­чальникам западных губерний следить за тем, чтобы не было ника­ких сношений между русскими евреями и парижским Синедрионом, посредством которого французское правительство добивается поли­тического влияния среди евреев. В этом циркуляре губернаторам ре­комендовалась довольно курьезная мера: внушить евреям, что па­рижский Синедрион стремится к изменению иудейской религии и потому не заслуживает сочувствия. В то же время Святейший Синод рассылал циркуляры, в которых через духовенство внушалось рус­ским людям, что Наполеон — враг церкви и друг евреев. «К вящему посрамлению церкви Христовой, — извещал Синод, — созвал он (На­полеон) во Франции иудейские синагоги, установил великий Синед­рион еврейский — сей самый богопротивный собор, который неког­да дерзнул осудить на распятие Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа — и теперь помышляет соединить иудеев, гневом Божием разрозненных по всему лицу земли, и устремить их па ниспроверже­ние церкви Христовой и на провозглашение лжемессии в лице Напо­леона». Таким образом, церковные власти пугали православных лю­дей тем, что наполеоновский Синедрион задуман с целью восстано­вить иудейство, между тем как губернаторы должны были убеждать евреев, что Синедрион погубит иудейскую веру.

В этом трудном положении правительство снова решило узнать, путем опроса, мнения представителей еврейских общин о способах осуществления реформы 1804 года. Царский указ об этом опросе (19 февраля) составлен в очень мягком тоне: «Желая дать подданным нашим еврейского народа новое доказательство попечения нашего об их благосостоянии, мы признали за благо дозволить всем еврей­ским обществам в губерниях Виленской, Гродненской, Киевской, Минской, Подольской, Волынской, Витебской и Могилевской — избрать депутатов и представить через них начальникам губерний о способах, кои сами они признают более удобными к успешнейшему исполнению мер, в Положении 1804 года изображенных». Депутаты вызывались в губернские города для представления своих отзывов губернаторам. Скоро стали поступать отзывы этих депутатов, или «поверенных еврейских обществ». Отзывы не ограничились роковой 34-ю статьей о выселении из деревень, которую все депутаты проси­ли либо отменить, либо отсрочить ее применение на ряд лет; были представлены существенные возражения и на другие статьи еврей­ской конституции. Депутаты просили об отмене двойных податей, взимавшихся с мелких торговцев, о расширении компетенции рав­винского суда, о смягчении статей, устраняющих еврейский язык из актов, векселей и торговых книг; одни ходатайствовали об отсрочке закона о языке, как стеснительного для торговли, другие — о раз­решении писать векселя по-еврейски (что было связано с раввин­скою формою векселя — «иско»). Депутаты указывали также на трудность усвоения русского языка и грамоты в короткий срок раввинами и членами магистратов. Они соглашались на перемену одежды для членов магистрата и временно пребывающих вне чер­ты оседлости, но при этом замечали, что предписанная немецкая одежда не к лицу евреям, которые по своему закону не бреют бо­роды и поэтому предпочли бы в таких случаях носить длинный русский сюртук. Что же касается законов о просвещении, то депу­таты указали, что в общерусской начальной школе еврейские дети, не понимающие русского языка, не могут учиться, а потому целе­сообразнее, чтобы дети предварительно усваивали русский язык в своей родной школе, где они обучаются национальному языку и догматам веры».

Когда отзывы депутатов дошли через губернаторов в Петербург, политическое настроение там уже изменилось. В июле 1807 г. был заключен Тильзитский мир; между Наполеоном и Александром I установилось «сердечное соглашение», и России нечего было уже бояться «происков Бонапарта». Миновал страх перед заговором рус­ских евреев вкупе с парижским Синедрионом, недавно распущенным, и вместе с тем исчезла официальная жалость к разоряемым евреям. Близился последний срок изгнания из деревень (1 января 1808 г.), и за два месяца до этого срока, 19 октября 1807 г., последовал крайне суровый царский указ на имя генерал-губернаторов западного края: «Обстоятельства, с войною сопряженные, могли затруднить и при­остановить переселение евреев. Затруднения сии ныне, по пресече­нии войны, могут быть отвращены мерами постепенного и удобней­шего в переселении распорядка. По сим уважениям признали мы за благо постановить распорядок, коим бы переселение евреев, начи­наясь с назначенного срока, без малейшего отлагательства и послаб­ления было приведено в действо». «Распорядок» состоял в том, что выселение из деревень должно было производиться постепенно, в течение трех лет: одна треть подлежала выселению в 1808 г., другая треть — в 1809 г., последняя треть — в 1810 г. Для заведывания высе­лением были назначены комитеты при губернаторах; комитетам по­ручалось привлечь кагалы к денежной помощи выселяемым, т. е. тем, которых безжалостно разоряло правительство.

Начались ужасы изгнания. «Не выбиравшихся добровольно, гнали силою; многих беспощадно выпроваживали под конвоем кре­стьян и солдат. Их загоняли, точно скот, в местечки и города и ос­тавляли там на площадях под открытым небом». Особенно жестокое изгнание евреев из деревень в ту пору произошло в Витебской губер­нии. Множество изгнанных подавало властям просьбы о переселе­нии их в Новороссию, в земледельческие колонии, где уже устроилось несколько сот еврейских семейств; но запасы удобной земли и средств на переселение у казны истощились, и просьбы не удовлет­ворялись. Бедствия еврейского населения достигли таких размеров, что губернаторы начали посылать донесения в Петербург о невоз­можности исполнить указ о выселении без полного разорения тысяч семейств. И вот в конце декабря 1808 г. вышел новый указ: оста­вить евреев на прежних местах жительства впредь до особого по­веления. В начале января 1809 г. был учрежден в Петербурге но­вый (счетом третий) комитет, для всестороннего рассмотрения вопроса об отвлечении евреев от сельского винного промысла к другим отраслям труда. В данной комитету царской инструкции была признана невозможность переселения евреев из деревень вследствие того, что «евреи по нищете их не имеют сами спосо­бов, оставив настоящие их жительства, устроиться и обзавестись в новых состояниях, а правительство равным образом не может принять на себя водворение всех их на новых местах»; поэтому нужно «изыскать меры, посредством коих евреи, быв удалены от единственного их промысла продажи вина по селам, деревням, постоялым дворам и шинкам, могли бы себе доставлять пропитание работою». При этом комитету поручалось также рассмотреть ранее поступившие записки еврейских депутатов.

Три года работал комитет, и результатом этих работ явился замечательный доклад его, поднесенный Александру I в марте 1812 года. В этом официальном документе, впервые после вышеупомянутой декларации Сперанского, было сказано слово правды по еврейскому вопросу. Евреев, говорит доклад, хотят удалить от сельского винного промысла, как вредного для населения; но ведь источник пьянства не в шинкарях, а в праве винокурения или пропинации, составляющем регалию помещиков и главную статью их дохода. Если удалить из деревень 60 тысяч шинкарей-евреев, на их место станут 60 тысяч шинкарей-крестьян, земледелие лишится десятков тысяч умелых работников, а евреи хорошими земледельцами сразу не станут, тем более что у казны нет ресурсов для такого внезапного превращения массы шинкарей в пахарей. Еврей в селе не обогащается на счет крестьянина: он обыкновенно беден и еле снискивает себе пропитание от питейного промысла и продажи крестьянам разных нужных им товаров; скупая у крестьянина хлеб на месте, еврей избавляет его от траты времени на поездку в город. В сельском хозяйстве еврей исполняет посреднические функции, без которых не обойдется ни помещик, ни земледелец. Перевести всех сельских евреев в города и сделать их фабрикантами, купцами и ремесленниками — невозможно, ибо в городах и прежнее население еле перебивается, а искусственно насаждать фабрики и заводы — значит «бросить капитал в воду», да и у казны нет свободных миллионов на субсидии фабрикантам. Последние опыты правительства привели к тому, что еврейский народ «не только остался в том же бедном состоянии, но подвергся разорению от насильственного принуждения оставить промысел, которым он снискивал себе пропитание в течение нескольких веков». Поэтому «Комитет, убеждаемый сим положением целого народа и опасаясь, чтобы продолжением насильственных мер, в настоящих политических обстоятельствах, не ожесточать сей уже до крайности стесненный народ, — признает необходимым: решительным образом пресечь существующие ныне замешательства оставлением евреев на прежних их жительствах и дозволением промыслов, статьею 34-ю остановленных».

Правительство должно было уступить. На него подействовали не столько доводы комитета, содержавшие убийственную критику тогдашней системы государственной опеки, сколько те «политичес­кие обстоятельства», на которые указывалось в конце доклада. На Россию вновь надвигалась армия Наполеона: начиналась всероссий­ская война, превратившаяся во всеевропейскую. В такой момент, когда французская армия наводнила всю Западную Россию, было опасно создать там кадры гонимых и возмущенных. И таким обра­зом, вопрос об оставлении евреев в селах и деревнях разрешился в благоприятном смысле сам собою, без особого указа. Всколыхнув­шаяся в момент опасности Россия нуждалась для своего спасения в напряжении сил всех своих обитателей, в том числе и евреев.

§ 48. Война 1812 года

Роль евреев в войне 1812 года не была так незначительна, как принято думать, на том основании, что в тогдашней России евреи еще не привлекались к службе в армии. Театром великой войны была та Западная Россия, главным образом Белоруссия и Литва, которая имела сплошное еврейское население, расположенное в городах, ме­стечках и деревнях. От сочувствия этого населения к той или другой из воюющих сторон весьма часто зависели успех или поражение рас­положенного в данной местности отряда. Поляки, как известно, в большинстве сочувствовали Наполеону, от которого ждали восста­новления польского государства. Более сложным представлялось отношение еврейского общества к воюющим сторонам. С одной сто­роны, недавние гонения на сельских евреев должны были вызвать в них враждебные чувства к русскому правительству, и, если б эти го­нения продолжались, французская армия была бы встречена гони­мыми как избавительница; но выселение было приостановлено еще за три года до войны, а затем предвиделась полная отмена жестоко­го закона, столь резко осужденного в официальном докладе комите­та. С другой стороны, блеск Наполеона уже значительно потускнел даже в еврейских кругах Запада. В России же, где еврейское обще­ство было сплошь ортодоксально, реформаторские затеи Наполе­она казались опасными; замена кагальной автономии консисториальной организацией представлялась гибельной для нации. Ха­сидские массы, наиболее консервативные, были признательны Александру I за то, что он предоставил им (по статье «Положения» 1804 г. о сектах) право выделиться в особые синагоги внутри общин. Вождь белорусских хасидов Залман Шнеерсон выразил от­ношение ортодоксального еврейского общества к обоим борющим­ся монархам в следующем пророчестве: «Если победит Бонапарт, бо­гатство евреев увеличится и положение их (гражданское) поднимет­ся, но зато отдалится сердце их от Отца нашего небесного; если же победит наш царь Александр, сердца еврейские приблизятся к Отцу нашему небесному, хотя увеличится бедность Израиля и положение его унизится». Это означало, что следует предпочесть гражданское неравенство равноправию, поскольку первое связано с неприкосно­венностью религиозного быта, а последнее с его разрушением.

Эти причины, в связи с бессознательным возмущением масс про­тив вторгшегося неприятеля, привели к тому, что евреи северо-за­падного края проявляли везде чувства преданности интересам Рос­сии и часто оказывали существенные услуги русской армии по части разведочной и продовольственной. Известный русский партизан Давыдов рассказывает: «Дух польских жителей Гродны был для нас весьма неблагоприятен; напротив, все вообще евреи в Польше были столь преданы нам, что не хотели служить неприятелю в качестве лазутчиков и весьма часто сообщали нам важнейшие сведения о нем». Ввиду ненадежности администраторов-поляков пришлось передать полицейскую власть в Гродно еврейскому кагалу. Виленский губер­натор свидетельствовал, что «еврейский народ оказывал во время нахождения неприятеля особенную приверженность к российскому правительству». Поляки были раздражены русофильством евреев; распространялись слухи, будто поляки готовятся перерезать всех ев­реев и русских в Виленской и Минской губерниях и в Белостокской области. Нередко совершались самоотверженные подвиги. Евреи, укрывавшие в своих домах русских курьеров с депешами, проводив­шие их к начальнику русского отряда или дававшие русским коман­дирам сведения о расположении неприятельской армии, расстрели­вались или вешались, когда попадались в руки французам. Алек­сандр I знал об этих подвигах. В Калише он принял в аудиенции чле­нов кагала и долго беседовал с ними. Среди евреев того края цирку­лировали воззвания на их народном языке, где предлагалось молиться об успехах Александра I, который избавит евреев от неволи. Вообще патриотический подъем охватил в значительной степени еврейскую массу.

При главной квартире продвигавшейся на запад русской армии находились в 1812—1813 гг. два еврейских «депутата»: Зундель Зонненберг из Гродно и Лейзер Диллон из Несвижа. Эти два обществен­ных деятеля играли, по-видимому, во время похода двоякую роль: крупных поставщиков, которые получали непосредственные заказы от интендантства и передавали их своим агентам на местах, и уполномоченных от кагалов для передачи их нужд царю и высшим санов­никам. В те смутные годы правительству было выгодно держать при главной квартире представителей еврейского населения, которые могли влиять на своих соплеменников в духе данных им политичес­ких инструкций. В июне 1814 г., будучи за границей (в Брухзале), Александр I выразил через этих депутатов «еврейским кагалам свое милостивейшее расположение» и обещал вскоре дать «определение относительно их (евреев) желаний и просьб касательно современно­го улучшения их положения». Находясь еще под впечатлением вес­тей о патриотическом настроении евреев, Александр I был склонен к улучшению их участи. Но общая реакция, наступившая в Европе и в России после Венского конгресса, оказалась роковою и для российс­ких евреев.

§ 49. Экономический быт. Первые земледельческие колонии

Политические кризисы той переходной эпохи не могли не вы­звать и экономических потрясений в жизни польско-русских евреев. Еврейское население Западной России делилось в то время на две части: большая часть жила в городах и местечках, а меньшая в де­ревнях. Усилия русского правительства перевести всю еврейскую массу в городское сословие, с выделением из нее новой группы земледельцев, не достигли желанной цели, но зато успели нару­шить прежнее равновесие между городскими и сельскими промыс­лами евреев.

Городской еврей был торговцем, ремесленником или шинкарем. В большинстве городов черты оседлости замечался сильный перевес еврейских мещан над христианскими. Везде преобладал мелкий торг, но попадались и зажиточные купцы, ездившие за товарами на загра­ничные ярмарки, преимущественно в Лейпциг и Кенигсберг. Туда они возили российские продукты (кожи, меха и прочее сырье) и заку­пали мануфактурные товары. Многие, особенно из Литвы и Бело­руссии, имели оживленные торговые сношения с русским промыш­ленным центром в Москве и немецким в Риге. Для ввозимых загра­ничных товаров открывался обширный рынок во внутренних рос­сийских губерниях; евреи устремились туда, но сразу встретили от­пор со стороны русских купцов, завопивших о конкуренции и побу­дивших правительство признать монополию туземных кулаков во вред потребителю, как это было в Москве (§ 44). Монополистам, од­нако, не удалось совершенно закрыть внутренний рынок для изящ­ных и дешевых заграничных товаров, которые все-таки привозились купцами-евреями в дозволенные им временные приезды. По «Поло­жению» 1804 года такие приезды разрешались по особым губерна­торским паспортам. Вторая из городских профессий, ремесло, счи­талась ниже рангом, чем торговля: ею занимался бедный класс; люди книжные и члены «порядочных» семейств считали унизительным для себя быть портными, сапожниками и т. п. Однако число ремесленни­ков все-таки было значительно: они составляли в среднем одну шестую часть еврейского населения (по статистике 1812— 1818 гг.). Воз­никали особые цехи еврейских ремесленников, так как христианские цехи не принимали евреев. Цехи объединяли обыкновенно предста­вителей нескольких или даже всех ремесел в данной местности; в зна­чительных общинах ремесленники имели свою особую синагогу, так как в общих синагогах «баале-батим» (зажиточные люди) отводили «баале-мелахот» (ремесленникам) задние места. Рядом с лавкой и ремесленной мастерской стоял шинок, или кабак, который обык­новенно соединялся с заезжим домом. Продажа водки была рассчи­тана главным образом на крестьян, приезжавших в город в базарные дни. Но в городах питейный промысел занимал второстепенное мес­то: его главною базою была деревня.

Наблюдатели тогдашнего экономического быта свидетельству­ют, что во многих городах и селах еврейский посреднический или ремесленный труд являлся необходимым элементом народного хо­зяйства, что без еврея нельзя ни купить, ни продать, ни что-либо из­готовить[64]. Еврей стремился к удешевлению продукта как в ремесле, так и в торговле; он довольствовался малым заработком, ибо крайне скудно удовлетворял свои личные потребности. Благодаря посред­ничеству вездесущего еврея-скупщика крестьянин сбывал на месте все свои продукты, даже такие малоценные, которые ему не стоило бы возить в город. И при непрерывной, лихорадочной работе еврей в среднем был так же беден, как крестьянин, хотя еврейскому быту была чужда одна из причин крестьянского разорения — пьянство. Это вызывалось переполненностью городов и местечек торговцами и ремесленниками, которая особенно давала себя чувствовать вслед­ствие систематического вытеснения евреев из их исконных сельских промыслов и наплыва поселян в города.

Когда официальные акты говорили о «питейном промысле» евреев в деревнях как исключительном их занятии, они не точно определили объем сельских промыслов еврея, которые были связа­ны с торговлей вином, но не только с нею. Арендуя право пропинации у помещика, еврей держал в аренде и другие статьи сельского хозяйства — молочную ферму, мельницу, рыбную ловлю; затем он занимался скупкой хлеба у крестьян и продажею им необходимых в хозяйстве товаров — соли, посуды, кос, серпов, которые привозил из города. Он обыкновенно совмещал в своем лице виноторговца, лавочника и скупщика. По дороге между городом и деревней тяну­лась цепь еврейских корчем или постоялых дворов, которые в то вре­мя конного сообщения служили станциями для проезжих. Всю эту веками сложившуюся хозяйственную организацию русское прави­тельство стремилось разрушить без замены ее новой, более нор­мальной. Когда появился закон 1804 г. о предстоящем спустя три года выселении всех евреев из деревень, многие помещики, не до­жидаясь срока, стали отказывать своим арендаторам-евреям в пра­ве проживания и торговли в деревнях. Начался наплыв в города, где не хватало источников пропитания и для прежних жителей. Правительство манило гонимых к двум новым профессиям: к ос­нованию фабрик и земледельческих колоний. На открытие фаб­рики у бывшего арендатора не было ни достаточного капитала, ни умения, да и невозможно было искусственно насаждать фабрич­ный промысел без предварительного обеспечения рынка для сбыта продуктов. Несколько фабрик шерстяных изделий было основано ев­реями в Литве и Украине, но они, конечно, не могли дать работу де­сяткам тысяч людей[65]. И вот все взоры обратились на земледель­ческую колонизацию.

В статуте 1804 года были обещаны несостоятельным евреям, желающим стать земледельцами, казенные земли в ряде губерний, денежные ссуды на обзаведение и освобождение от податей в тече­ние нескольких лет. Поселяне-изгнанники ухватились за это обеща­ние, как за якорь спасения. В 1806 г. группы евреев из Могилевской губернии обратились к губернатору с просьбой переселить их в Но­вороссийский край для занятия хлебопашеством. Поверенные этих групп ездили в Петербург и, по указанию министра Кочубея, отпра­вились в Херсонскую губернию для осмотра и выбора земли. Ми­нистр, по соглашению с херсонским губернатором, дюком Ришелье, решил отвести еврейским колонистам особые участки земли в тамош­них степях и водворять их под надзором новороссийской «Опекунской (переселенческой) конторы». Не успели первые могилевские труп­пы приготовиться к переселению, как посыпались просьбы от многочисленных групп евреев из других губерний (Черниговской, Ви­тебской, Подольской) о переселении их в новороссийские колонии. Число желающих достигло уже к концу 1806 г. полутора тысяч се­мейств, приблизительно в 7000 душ. Правительство смутилось: оно не было подготовлено к перемещению такого количества людей на казенный счет. В 1807 г. образовались первые колонии евреев-земле­дельцев на юге России: Бобровый Кут, Сейдеменуха, Израилевка (все в Херсонской губернии); в них поселилось около 300 семейств из 2000 душ.

Масса желающих переселиться в колонии все возрастала. В те­чение всего 1808 года, времени усиленного выселения евреев из дере­вень, белорусские губернаторы осаждали министра внутренних дел просьбами — пустить в Новороссию возможно большее число ев­рейских семейств. Деревенских евреев, доносил витебский губер­натор, «безвременно прогнали, разорили, ввергли в нищету; боль­шая их часть лишена дневного пропитания и крова, а потому они в немалом количестве идут в Новороссию. Многие, в чаянии Пересе­литься в Новороссию, продали все свое имущество и неотступно про­сятся туда, хоть только для жительства». Но в то же время от Пересе­ленческой конторы в Новороссии и от дюка Ришелье получались в Петербурге донесения о необходимости задержать поток переселе­ния, ибо и первые партии колонистов с трудом устроились, а для новых нет ни изб, ни приспособлений. К началу 1810 г. в семи коло­ниях Херсонской губернии пристроилось до 700 семейств, но столько же еще ждали устройства, скитались и бедствовали. Вследствие не­привычных климатических условий, недостатка жилищ и продоволь­ствия усилилась смертность даже среди водворившихся колонистов. Многие убегали в города. Все это побудило правительство временно приостановить водворение евреев в новороссийских колониях (указ 6 апреля 1810 г.).

Таким образом, попытка обратить часть еврейского населения в земледельцев увенчалась бы крупным успехом, если бы правитель­ство достаточно подготовилось к такому важному экономическому перевороту. Десяток тысяч переселенцев ушел в Новороссию, а за ним туда рвались еще густые бедствующие массы. Но правительство, испугавшись трудности дела, остановило все это движение. В то же время было приостановлено и насильственное выселение евреев из деревень западных губерний, грозившее небывалою экономическою катастрофою, и таким образом была устранена главная причина ухо­да на новые места. После ряда колебаний и кризисов экономический быт евреев снова утвердился на старых устоях: торговле, ремесле и сельской аренде.

§ 50. Кризис автономии; кагалы и магистраты

Система государственной опеки коснулась и самоуправления еврейских общин. Уже к концу царствования Екатерины II выясни­лась тенденция правительства к сокращению широкой кагальной ав­тономии, узаконенной раньше, когда еще свежо было в памяти обещание царицы жителям присоединенной Белоруссии «оставить их при прежних свободах». Не привыкшее к «самочинству» поддан­ных, русское правительство подозрительно смотрело на широкие функции — хозяйственные, духовные и судебные, которые призна­вались за кагалами наряду с их фискальными обязанностями по взиманию казенных податей. Указами 1786 и 1795 гг. деятельность кагалов была ограничена областью духовных и податных дел. «Еврейская конституция» 1804 года пошла еще дальше: она разделила эти две функции между раввинатом и кагалом, которые прежде составляли одно целое; раввинам дозволялось «надзирать за обрядами веры и судить споры, относящиеся до религии», кагалы же «должны наблюдать, чтобы казенные сборы были исправно вносимы». К этому свелась теперь вся былая автономия еврейских общин в Польше. Разумеется, на деле самоуправление было шире, чем на бумаге: евреи продолжали разбирать и свои имущественные споры большею частью в раввинском суде; запрещение раввинам налагать «херем» (отлучение) на ослушников не всегда соблюдалось, ибо духовный суд другими орудиями устрашения не располагал. С другой стороны, правительство, нуждаясь в податных услугах кагала и вообще в ответственной организации, с которою можно было сноситься по еврейским делам, должно было мириться с расширением деятельности кагалов вне сферы фискальных дел. Когда правительству нужно было узнавать мнения еврейских обществ о той или другой проектируемой мере, оно обращалось к кагалам, уполномочивая их присылать депутатов в Петербург или в губернские города (1803 и 1807 гг.).

То была вынужденная уступка силе обстоятельств, силе сплоченной самобытной массы, не желавшей обезличиться до смешения с окружающим населением, до слияния всех своих интересов с задачами общего муниципального самоуправления. А между тем к такой «муниципализации» еврейских общин долго стремилось русское правительство. Со времени Екатерины II оно лелеяло мысль об «уничтожении обособленности евреев» путем включения их в сословные — купеческие и мещанские — организации. Когда евреям в 1780-е годы предоставлено было неслыханное дотоле право участия в городском управлении, в качестве избирателей и выборных членов магистратов и городских судов, петербургские законодатели думали, что осчастливленное этим еврейское общество отречется от своей старой кагальной автономии и сольется с христианскими сословиями в городском самоуправлении. Ни еврейское, ни христианское общество не оправдали этих надежд. Евреи, не отказываясь от своей вековой общинной организации, охотно шли на выборы в магистра­ты, где прежде хозяйничали их исконные враги — христианские купцы и мещане, шли с тем, чтобы защищать там свои интересы как значительной части плательщиков податей. Но тут они ветретили ожесточенное противодействие со стороны христиан. В двух белорусских губерниях некоторые евреи были избраны в магист­раты, в качестве ратманов и членов суда; но большею частью хрис­тиане, искусственно создавая себе большинство, не допускали евре­ев в городское управление. Русское и особенно польское мещанство считало предоставление евреям муниципальных прав нарушением своей коренной привилегии. Считаясь с этим настроением общества, начальники юго-западных губерний самовольно установили ограни­ченную норму для евреев в магистрате: в местах с преобладающим еврейским населением они разрешали евреям выбирать только одну треть членов магистрата (1796—1802). Представители еврей­ского большинства населения, таким образом, оставались в город­ской управе всегда в меньшинстве и не могли отстаивать интере­сов своих соплеменников ни при раскладке городских сборов, ни при разборе дел в городских судах. Жалобы уполномоченных от подольских евреев, представленные в Петербурге, не устранили беззакония.

В двух литовских губерниях, где особенно сильно было влия­ние польских горожан, христианская оппозиция имела еще больший успех: здесь пришлось совершенно приостановить действие закона о представительстве евреев в магистратах. Когда сенатский указ о допущении евреев в члены городского магистрата получился в Вильне (1802), местное христианское общество вознегодовало. Бюргерская спесь старых «отцов города» вылилась в прошении, посланном ви­ленскими христианами на имя Александра I (февраль 1803 г.). Виленцы протестуют против нарушения их старой привилегии, в силу которой «запрещается евреям и другим иноверцам занимать уряды» (должности) в Литве; допущение евреев в магистрат — бедствие и позор для литовской столицы, ибо «не имеют они (евреи) никакой идеи о морали, и образ их воспитания не приуготовляет их к зва­нию судьи, а вообще содержит себя сей народ посредством одних происков»: «у христиан отнята вовсе охота к принятию публич­ного служения тогда, когда евреям дана воля возрастать над ними».

Просители стращают, что «начальствование» евреев, т. е. участие их в магистрате, хотя бы в количестве одной трети гласных, подо­рвет доверие народа к городскому управлению и суду: «послушание черни обратится в поругание, когда приходящий в место освящен­ное (иконами на стенах) обретет еврея и в нем своего начальника и судью, которому подчинену быть несвойственно ни по состоянию, ни по религии». Ковенское христианское общество в жалобе по тому же поводу привело еще один несокрушимый аргумент против допу­щения евреев на муниципальные должности: для приведения к при­сяге на судейском столе поставлен крест со «святою фигурою» распя­тия, а еврей-член суда «не будет на оную (фигуру) смотреть, но против­но по своему обряду против оной думать, а потому вместо судейской справедливости посмеиваться только будут с христианского закона». Эти доводы оказались убедительными для правительства: Сенат взял назад свой указ о выборах евреев в магистраты в Литве (1803).

Таким образом, тупая злоба привилегированного мещанства местами стесняла деятельность евреев в городском самоуправлении, а местами совершенно вытесняла их оттуда. У еврейских обществ, при всей их отсталости, оказалось столько гражданского мужества, чтобы посылать своих представителей в стан врагов для совместной работы на пользу городского населения, но замкнутое, насквозь про­питанное средневековьем мещанство не хотело признать за евреями право горожан. Евреям приходилось считаться с этим консерватиз­мом окружающей среды. Они имели еще свое общинное самоуправ­ление, и, если б в эту область направилась их общественная энергия, кагальная автономия возродилась бы, несмотря на все ограничения со стороны правительства. Но такому возрождению мешала другая причина — тот глубокий раскол внутри общин, который был выз­ван ростом хасидизма во второй половине XVIII века и завершен к началу XIX века.

§ 51. Хасидский раскол и вмешательство правительства

Время разделов Польши было временем раскола в польском еврействе. Внешнему разделу сопутствовал внутренний, политичес­кому — духовный. Тело польского еврейства было разделено между Россией, Австрией и Пруссией, душа его — между раввинизмом и хасидизмом. Было даже знаменательное совпадение в датах: первое выступление виленского раввината, провозгласившего херем Илии Гаона против хасидов, чем положено было начало открытому рели­гиозному расколу, произошло в год первого раздела Польши (1772), а последнее решительное выступление того же раввината завершило раскол в год, следовавший за третьим разделом Польши (1796). Меж­ду этими двумя датами лежит полоса побед хасидизма. Юго-запад­ный край (Волынь, Киевщина, Подолия) почти сплошь завоеван ха­сидами: за исключением некоторых городов, они преобладают в об­щинах, их богослужебный ритуал входит в употребление в синаго­гах, их властители душ, цадики, покоряют себе официальное раввин­ское духовенство. В северо-западном крае хасидизм успел за указан­ный промежуток утвердиться в Белоруссии, которая двадцать лет (1772—1792) одна находилась под русскою властью и была полити­чески отрезана от остальной, еще не разделенной Польши. Здесь ок­реп значительный хасидский центр, во главе которого стоял рабби Шнеер-Залман, или Шнеерсон из Лиозны, но не было еще сплош­ных хасидских общин; в большинстве городов общины состояли из обоих элементов: хасидов и их противников-раввинистов, названных «миснагидами», с преобладанием то одной, то другой партии, — что служило причиной нескончаемых раздоров в кагалах и синагогах. Только в Литве, твердыне раввинизма, хасидизм не пустил глубоких корней. Здесь в некоторых местах (Пинск, Минск, Вильно и др.) юти­лись небольшие группы хасидов, имевшие свои скромные молельни в частных квартирах («минианы») и часто вынужденные таиться от взоров кагальных властей, которые преследовали сектантов. В 1794 г. минский кагал закрыл молельню хасидов. В Вильне, резиденции Илии Гаона, начальника антихасидской армии, хасиды представляли собою нелегальную организацию. Только в предместье Пинска, Кардине, им удалось создать прочное гнездо с особыми синагога­ми и цадиками. Первый из этих цадиков, Арон «Великий» (га’гадол), умер молодым в 1772 г., а его преемник Соломон Карлинский был убит в 1792 г., во время бесчинств польских конфедератских войск в Минском воеводстве. Отсюда шла пропаганда по всей Литве, где поэтому хасидов обыкновенно называли «карлинерами».

Угнетенные литовские хасиды воспрянули духом после тре­тьего раздела Польши, когда Литва воссоединилась с соседней Бело­руссией, где к тому времени упрочились хасидские общины под гла­венством рабби Залмана. Пропаганда хасидизма усилилась. Для ус­пеха пропаганды пущен был слух, будто прежний гонитель хасидов Илия Гаон раскаялся во всем, содеянном им против секты, так что прежнее отлучение с нее снято. Когда об этой проделке узнали в Вильне, возмущенные «миснагиды» побудили престарелого Гаона обна­родовать послание, в котором было подтверждено, что отношение к «еретикам» остается неизменным и все прежние «херемы» против них сохраняют силу (май 1796 г.). С этим посланием были отправлены из Вильны во многие города двое уполномоченных для агитации про­тив хасидов. Через некоторое время последовало новое энергичное воззвание Гаона, обращенное к губернским кагалам Литвы, Бело­руссии, Волыни и Подолии. «Вы, горы Израиля, — взывал старец-ревнитель, — духовные пастыри каждой губернии, светские вожди каждой губернии; вы, предводители губернских кагалов Могилева, Полоцка, Житомира, Винницы, Каменца-Подольского, — в ваших руках есть молот, которым вы можете сокрушить злоумышленников, противников света, врагов народа. Горе этим людям! Они нарушают законы, искажают наше учение и сочиняют новый завет, строят коз­ни в доме Божием, толкуют превратно законы веры. Нужно отомстить за учение Божие, нужно всенародно наказать этих безумцев, для их же исправления. Пусть никто не сжалится над ними и не приютит их!.. Облекитесь рвением во имя Бога!»

Бросая эти страстные вызовы на борьбу с хасидами, старый рыцарь раввинизма был глубоко убежден, что «новая секта», насчи­тывавшая своих адептов уже сотнями тысяч, ведет и религию и на­цию к гибели, ибо раскалывает стан израильской внутри в такое вре­мя, когда он раздробляется извне политическими переворотами. Пу­гал его и разросшийся культ цадиков-чудотворцев, грозивший чис­тоте верований иудаизма. Гнев Гаона был в особенности возбужден появившейся в том же 1796 году книгой главы северных хасидов раб­би Залмана («Тания»), где ярко представлена та мистико-пантеисти­ческая система хасидизма, в которой ревнители раввинизма усмат­ривали богохульство и ересь. В воззвании Гаона были намеки на эту книгу, и автор ее болезненно почувствовал направленный против него удар. Залман откликнулся ответным посланием, где доказывал, что виленский патриарх введен в заблуждение относительно истинной сущности хасидизма, и предлагал противнику устный или письмен­ный диспут по этому вопросу, дабы выяснить истину и «водворить мир во Израиле». Но суровый Гаон отказался спорить с «еретиком». Виленское послание между тем распространялось и во многих общинах вызывало резкие столкновения между миснагидами и хасидами, причем первые обыкновенно были нападающею стороною.

Доведенный преследованиями до крайнего раздражения, кружок хасидов в Вильне позволил себе бестактную выходку. Когда, через год после обнародования своего последнего циркуляра, престарелый Илия Гаон умер (осенью 1797 г.), и вся виленская община облеклась в траур, местный хасидский кружок собрался в одном доме и устроил там веселую попойку по случаю избавления секты от ее гонителя. Эта безобразная демонстрация, совершенная в день похорон Гаона, вызвала взрыв негодования в виленской общине. Вожди ее еще на кладбище, над гробом покойника, поклялись отомстить хасидам. На другой день состоялось заседание кагальных старшин, в котором был намечен ряд репрессий против хасидов. Наряду с мерами, подлежавшими оглашению, как, например, объявление нового «херема» против сектантов, были приняты решения негласные. Особой комиссии из пяти членов кагала были выданы самые широкие полномочия по делу борьбы с ересью; из намеченных способов борьбы, как показали дальнейшие события, не исключались и доносы русскому правительству на главарей секты.

Скоро совершилось позорное дело. К генерал-прокурору Лопухину в Петербурге поступил донос «о вредных для государства поступках начальника Каролинской (хасидской) секты Залмана Боруховича» в Белоруссии и его сообщников в Литве. Ранней осенью 1798 г. местные губернские власти получили от генерал-прокурора царское повеление: арестовать в местечке Лиозне главаря секты, Залмана, и двадцать двух его «сообщников» в разных местах. Залман был экстренно отправлен, «под крепким караулом», для допроса в Петербург, а прочие содержались под стражею в Вильне. Залмана допрашивали в Тайной экспедиции, где рассматривались дела по государственным преступлениям. Ему был предъявлен ряд обвинений: в создании вредной религиозной секты, изменившей порядок богослужения у евреев, в распространении превратных религиозных идей, в собирании денег для посылки на какие-то тайные надобности в Палестину. В допросе сквозило подозрение в политической не­благонадежности узника, в принадлежности его к тайной масонской организации с революционною программой. Обвиняемый дал на все вопросы обстоятельный письменный ответ на еврейском языке. Пе­реведенный на русский язык, ответ Залмана произвел в Петербурге благоприятное впечатление. На основании доклада генерал-проку­рора царю Павлу I обо «всех обстоятельствах, оказавшихся при ис­следовании», последовало повеление: Залмана и прочих арестован­ных главарей секты освободить, но иметь за ними «строгое наблю­дение, нет ли и не будет ли от них каких потаенных сношений или переписок с развратно толкующими о правительстве и образе прав­ления». В конце 1798 г. Залман был освобожден.

Теперь наступила очередь хасидов мстить своим гонителям. Так как виновниками гонений были старшины Виленского кагала, то ха­сиды решили свергнуть их и поставить на их место своих единомыш­ленников. При помощи денег виленским хасидам удалось привлечь на свою сторону губернскую администрацию. В начале 1799 года они подали местным властям жалобу на кагальных старшин, обвиняя их в злоупотреблениях и растрате общественных денег. Вследствие это­го несколько старшин было арестовано и на их место были назначе­ны новые из среды хасидов или их друзей. Виленская община раско­лолась. Одни стояли за отрешенных старшин, другие — за новых: враждующие партии посылали друг на друга жалобы и доносы в Пе­тербург. Язва доносительства, не случайно развившаяся именно в пер­вые годы русского владычества в Литве, выдвинула на сцену одну уродливую личность: доносчика-раввина Авигдора Хаимовича из Пинска. Бывший раввин Пинского округа, лишившийся своей дол­жности вследствие происков враждебной ему хасидской части общи­ны, Авигдор больше всего скорбел о потерянных доходах. Долгое время развенчанный пастырь тягался с своей бывшей паствой по раз­ным судам; ничего не добившись, он решил отомстить главарям сек­ты, которой был обязан своим разорением. В начале 1800 г. Авигдор подал на имя Павла I обширное прошение, в котором изобразил сек­ту хасидов, как «вредную и опасную» организацию, продолжающую дело прежних мессианистов-саббатианцев; ловкими толкованиями цитат из хасидских книг доносчик старался доказать, что учители секты внушают своим адептам бояться только Бога, а не людей («Бой­тесь Творца, а не твари»), следовательно — не бояться начальства и даже царя. Доносу был дан ход. В ноябре того же года рабби Залман снова был арестован в Лиозне и отвезен двумя сенатскими курьера­ми в Петербург. Здесь заключенный в крепости цадик, после допро­са, имел очную ставку с своим обвинителем Авигдором. На предъяв­ленные ему 19 обвинительных пунктов Залман и теперь ответил пись­менно, решительно отвергая обвинения в непризнании власти пра­вительства, в безнравственности, в сборе денег и устройстве собра­ний для тайных целей. После допроса Залман был освобожден из-под ареста, но без права выезда из Петербурга до рассмотрения его дела, переданного из Тайной экспедиции в Сенат. Пока в Сенате го­товились к разбору дела, произошел мартовский дворцовый перево­рот 1801 года. На престол вступил Александр I, повеяло новым ду­хом, и 29 марта 1801 г. Залман, по царскому повелению, был отпу­щен из Петербурга. С тех пор он официально стоял во главе белорус­ских хасидов до своей смерти в 1813 году.

Убедившись в безвредности еврейского религиозного раско­ла с государственной точки зрения, правительство узаконило его. Одним из пунктов «Положения» 1804 г. было разрешено сектан­там в каждой общине устраивать свои особые синагоги и выби­рать своих раввинов, с тем только, чтобы кагальное управление было общее для всех частей общины. Закон санкционировал то, что уже вошло в жизнь. Религиозный раскол давно стал совершив­шимся фактом, и междоусобица 1796—1801 гг. была только его заключительным актом. Но для кагальной организации, и без того потрясенной политическими переворотами, эта схизма имела пе­чальные последствия. Кагалы, ослабленные внутренней борьбой, деморализованные доносами и вмешательством правительства, не могли дружно действовать в первые годы александровского цар­ствования, когда правительство проводило свой план «преобра­зования евреев» и привлекало кагальных деятелей к участию в этом деле. Общины юго-западного края, находившиеся всецело под ми­стическим гипнозом хасидизма, очень слабо реагировали на тог­дашний социальный кризис. Еврейские депутаты, дававшие свои отзывы на вопросы правительства в 1803 и 1807 гг., являлись пре­имущественно из белорусских и литовских губерний, где еще не совсем заглохла в еврейском обществе чуткость к реальным поли­тическим интересам.

§ 52. Раввинизм и торжествующий хасидизм

В эпоху, когда в Западной Европе происходило крушение ста­рых форм еврейской жизни, густые еврейские массы Восточной Ев­ропы оставались культурно неподвижными. Обе силы, управлявшие их духовною жизнью, раввинизм и хасидизм, ревностно охраняли все устои старого быта. Неизменною осталась традиционная система воспитания; старая школа — хедер и иешива — с ее исключительно талмудическим образованием давала питомцам большой запас ум­ственной энергии, но не подготовляла к практической жизни: жен­щины совершенно оставались вне школы. Прочно держался патри­архальный строй семьи с ранними браками (в возрасте 13—16 лет), с многолетним кормлением женатых младенцев в доме родителей, с подавляющим многочадием при обычной бедности, с ограничением физических потребностей до пределов истощения и вырождения. Эта патриархальная масса боялась всяких просветительных «новшеств», всякой попытки расширения ее умственного кругозора. Еще не стол­кнулись между собою религиозная и светская культуры. Борьба между хасидизмом и раввинизмом была глубоко захватывающей борьбой только за тип верующего внутри патриархальных общин; старая дис­циплина книжно-обрядового типа боролась с волною восторженно­го мистицизма и слепым культом святых.

Оживился ли застывший раввинизм в этой горячей борьбе? В ту эпоху мы не видим ярких следов оживления, хотя заметны попытки обновления чисто теоретического. Введенный рабби Илией Гаоном метод анализа текстов и изучения Талмуда, взамен сумбурной схо­ластики «пилпула», все более распространялся в иешивах Литвы. Вскоре после смерти Гаона его ученик Хаим Воложинер осно­вал в городке Воложине (Виленской губернии) «большую иешиву», высший талмудический институт, где практиковался новый метод (1803). Однако и обновление метода не могло изменить ни казуистическую природу талмудизма, ни его отношения к сопер­ничающим течениям просвещения и хасидизма. Сам Гаон, допус­кавший еще занятие «безвредными» науками, вроде математики и медицины, боялся философии и даже про великого Маймонида ска­зал, что «проклятая философия свела его с пути», — тем более не мог он и его последователи спокойно взирать на распространение нового «берлинского» вольнодумства. Хасидизм же внушал рав­винам опасения с другой стороны. Эти опасения ясно высказал в своей полемике с хасидизмом Хаим Воложинер («Nefesch ha’chaim», посмертное издание 1824 г.). Хасидизм, говорит он, основывает все на религиозном чувстве, но чувство непостоянно и при перемене на­строения человек может совершить деяние, противное еврейскому закону; раввинизм же основывает религию на твердой базе закона и обряда, которые не подлежат контролю чувства или разума, а долж­ны исполняться слепо, как военная дисциплина. Эти законы надо изучать для того, чтобы знать, как в каждом случае их применять, но не нужно искать для них ни разумных, ни мистических мотивов. Тут вся идеология раввинизма: холодная дисциплина Закона противо­поставляется и критикующему разуму философов, и восторженной вере мистиков.

По тогдашней кантовской терминологии, можно было бы от­нести раввинизм в категорию «церковной веры», а хасидизм в кате­горию «религиозной веры» (ср. выше, § 34). Среди вероучителей ха­сидизма был в то время один, который, не зная философии Канта, сознавал это различие непосредственно и старался вывести Бештово учение из области слепой веры. То был творец «сознательного хаси­дизма», или «Хабада», Залман Шнеерсон, участник вышеописанной религиозной борьбы. В 1796 г. появился его замечательный трактат «Тания», который для вдумчивых хасидов был тем, чем Маймони­дов «Море Невухим» для философствующих раввинов. Смутная бештовская идея всебожия ясно сформулирована здесь и положена в ос­нову стройной системы. «Сила деятеля остается в его деянии» («Sechei ha’poel be’nifal») — таков закон мироздания. Божественная сила рас­сеяна во всех вещах и явлениях, так как мир не создан раз навсегда, а непрерывно созидается, и без скрытой в нем высшей творческой энер­гии он бы мгновенно распался. Библейский стих: «Бог есть в небесах наверху и на земле внизу, и нет больше» (Второз. 4, 39) — со дер­жит догму не единобожия, а всебожия: «нет больше» ничего реаль­ного, кроме Бога, ибо реально только его бытие, между тем как бы­тие видимого мира призрачно. Вытекающая отсюда связь человека с Богом имеет, однако, различные степени. В человеке находятся две души: животная и божественная; первая составляет источник его фи­зической жизни, его ощущений и чувств, вторая — источник его духа, разума. Вторая душа ближе к Богу, чем первая, и человек постольку близок к Богу, поскольку божественная душа берет в нем верх над животною. Это приближение совершается тремя путями: мыслью, словом и делом. Мысленно созерцать Творца, изучать его слово или Тору и исполнять его заповеди — таковы пути истинной веры. В от­личие от Бешта, противника книжной веры, р. Залман утверждает, что изучение Торы есть более высокая форма единения с Богом, чем исполнение закона, ибо первое совершается только через разумную душу, а второе при посредстве физических актов. Здесь был переки­нут мост от первоначального антираввинистского хасидизма к ос­мысленному раввинизму, не иссушенному буквоедством. Эмоцио­нальный элемент, разумеется, сохранился и в учении Залмана, но он не господствует тут так безраздельно, как у Бешта и украинских ца­диков, не сводится только к религиозному экстазу, а подчиняется контролю сознания, принципу «Хабада». Другой отличительной чертою хабадизма было умаление культа цадиков, который в укра­инском хасидизме выродился в чудодейство и грубое суеверие. Ха­сидская масса в Литве и Белоруссии, сфере влияния Залмана, пре­клонялась перед своими цадиками, но не превращала их в оракулов.

Во главе украинских хасидов того времени стояла целая фалан­га цадиков, продолжавших линию Бешта в двух направлениях: вероучительства и чудодейства. К вероучителям причислен вождь волын­ских хасидов Леви Ицхак Бердичевский. В Бердичеве он был окру­жен массою восторженных почитателей. Сильное впечатление про­изводила его экзальтированная молитва, часто превращавшаяся в публичную беседу с Богом о нуждах и печалях народа. Он был как бы народным трибуном перед престолом Божиим. Рассказывают, что однажды в вечер Йом-Кипура, окинув взором в синагоге благого­вейно молящийся народ, он воскликнул: «Владыко мира! Если бы Ты сказал гоям, что они могут перед постом есть и пить вдоволь, они бы так перепились, что не нашлось бы и десятка человек для богослужения в храме, а вот твой народ: ни одного пьяного или объевшегося, все тут собрались для молитвы и покаяния. Неуже­ли такой народ недостоин милосердия?» Проповеди бердичевско­го цадика, собранные в его книге «Святость Леви» («Кедушат Леви», 1798), сохранили еще следы энтузиазма, с каким они произно­сились. Постоянное общение с Богом — вот смысл веры; как Бог постоянно думает о нас, так мы должны думать о нем. Это духовное общение возможно лишь в состоянии радости и бодрости, когда душа открыта к восприятию высших эмоций. Леви-Ицхак различает пра­ведников, или цадиков, двух родов; «праведник для себя», стремя­щийся только к личному совершенству, и «праведник для народа», поднимающий простых людей на высоты духа; последний является его идеалом. Цадик есть адвокат Израиля перед Богом: он добивает­ся отмены строгих небесных приговоров, требует милости к впав­шим в грех, ибо находит для них смягчающие вину обстоятельства.

Рядом с этим цадиком-народолюбцем действовали на Украине цадики-чудотворцы, к которым верующие обращались за помощью и советом в своих личных нуждах. Наивная вера во всемогущество цадика на небесах привлекала к нему тысячи страждущих и обреме­ненных, ожидавших чуда от его молитвы. Народная молва говорила о множестве исцеленных больных, о бесплодных женщинах, ставших матерями после благословения цадика, о спасшихся от беды или до­бившихся счастья по его совету. Это приводило к тому, что без сове­та или благословения цадика ничего не делалось в жизни хасида. Тес­ная личная связь с паствой давала новому духовенству необычайную силу и власть. Внук Бешта, Барух из Тульчина, имел уже свой «двор» в резиденции своего деда, Меджибоже, со штатом секретарей («габаим») и слуг; он имел даже своего придворного шута, Гершеля Острополера, известного героя остроумных анекдотов. Этот верхов­ный цадик Подолии получал обильные приношения от своих почи­тателей и мог жить с княжескою пышностью. Он откровенно форму­лировал практический принцип «do ut des» во взаимоотношениях цадика и хасида: «Праведники зависимы от денег, которые им под­носит народ; они же в свою очередь подносят народные молитвы к престолу Божества».

Это циничное отношение к миссии цадика встретило отпор со стороны другого отпрыска Бешта, его правнука Нахмана Брац­лавского (1772—1810). Глубокая поэтическая натура, он не шел про­торенными путями профессиональных «праведников». Его целью было возвращение к детской простоте учения Бешта. В 1799 году Нахман путешествовал по Палестине. В то время проходила через Святую Землю армия Бонапарта, и дуновение буйной Европы про­неслось по дремлющему Востоку. А подольский юноша прислу­шивался к шепоту гробниц великих каббалистов, Симона бен-Иохаи и Ари, и к говору живых цадиков, поселившихся в Тивериаде. Вернувшись на родину, Нахман поселился в Брацлаве и стал во главе группы подольских хасидов. В тесном кругу проповедовал он, или, точнее, — мечтал вслух, о царстве духа, о единении цадика с паствой в экстазе веры; говорил афоризмы, иногда облекал свои мысли в форму народных сказок. Много книг написал он («Ликутэ Магаран» и др.) и везде проводил мысль о необходимости слепой веры, без мудрствования. Философию он считал гибельною для души; Маймонид и рационалисты были ему ненавистны. Малознакомое ему «берлинское просвещение» внушало ему смутный страх. Рано оборвалась жизнь Нахмана: окруженный своими поклонниками, скончался он от чахотки в Умани, на 38-м году жизни. Его могила впоследствии служила местом паломничества для «брацлавских хасидов».

В привислянской Польше вождями хасидских масс были упомянутые выше (§ 43) цадики Яков-Ицхак Люблинер и Израиль Козеницер. Агенты царства небесного, эти святые мужи пережили величайшие политические перевороты на земле: падение Польши, десятилетнее владычество Пруссии и французский режим Герцогства Варшавского, — но катастрофическое время только усиливало их власть над умами. Потрясенные души искали опоры, утешения в бедствиях, и страстно устремлялись на огоньки, сиявшие в дворах цадиков в Люблине и Козенице. «Предмессианские муки» чудились темным ясновидцам в крушении патриархальной еврейской Польши, в буйном шествии Наполеона, в умножении вольнодумцев, в том, что евреев стали брать в солдаты. Но, верные хасидской догме «беспечального» жития, оба цадика жили весело в шумном кругу своих экзальтированных поклонников, приносивших им обильный «пидион» (выкуп души) за чудодейственные талисманы, советы и благословения. В год падения Наполеона погасли оба светила польского хасидизма, дождавшись наступления русского владычества в крае (1814— 1815).

Торжество хасидизма вызывало в это время только литературный отпор со стороны их противников, «миснагидов». После смерти виленского Гаона раввинская армия потеряла своего главнокомандующего в войне с хасидами, между тем как популярность вождей хасидской армии росла вместе с размножением династий цадиков в различных местах. В 1798 г. в Варшаве был напечатан резкий анонимный памфлет против культа цадиков, под названием «Искоренение тиранов» («Zemir arizim»). Автор, называющий себя «послушником покойного гаона Илии (Виленского)», бичует пороки хасидов и их вождей, легковерие одних и обман других, причем особенно достается двум польским чудодеям, Люблинскому и Козеницкому. Культ цадиков он называет новым идолопоклонством, «служением Ваалу». В конце книги автор обращает внимание раввинов на то, что одновременно с размножением суеверной секты хасидов стало возрастать и число «эпикурейцев», вольнодумцев, разрушающих всякую веру. Суеверие и безверие одновременно ополчились на талмудический иудаизм. Время не терпит, надо безотлагательно организовать национальную оборону. Но этот призыв не нашел отклика в той среде, где он раздался: общины были там уже завоеваны хасидизмом. Автор, оказавшийся проповедником Давидом из Макова, написал другую, более обширную книгу, где кроме обличений хасидов и цадиков воспроизвел много документов из истории прежней борьбы с ними («Zimrat am ha’arez», писано около 1800 года), но эту книгу ему даже не удалось издать, и она сохранилась только как памятник для будущих историков.

§ 53. Веяния просвещения; «Берлинеры»

Трудно было деяниям западного просвещения проникнуть в это темное царство двоевластия раввинизма и хасидизма. Ведь хасидизм сам претендовал на роль своеобразного просветителя: он нес «просветление» верующей душе, мистический свет, совершенно чуждый свету, исходившему из критикующего ума. Хасидский «ор га’гануз», таинственный ночной огонек, чуял опасность со стороны все обнажающего дневного светила, Разума. В стане хасидских фанатиков одинокий рационалист был бы обречен на гибель. Он мог появиться только среди «миснагидов», но и тут должен был сначала соблюдать осторожность, если не хотел подпасть под раввинский херем. Робко выступали первые деятели просвещения в Литве и Белоруссии, где хасидизм еще занимал оборонительное положение. Они даже не поставили лозунга просвещения на своем знамени, а только требовали терпимости для светских наук, наряду с талмудической.

В белорусском торговом городе Шклове жил в то время богатый меценат Иошуа Цейтлин, наживший капитал от поставок для армии фельдмаршала Екатерины II, Потемкина, во время турецкой кампании. Купив себе имение близ Шклова, Цейтлин устроил там приют для ученых талмудистов, с которыми любил беседовать по вопросам законоведения, так как сам обладал большими познания­ми в Талмуде. Среди гостей этого приюта встречались оригиналь­ные люди, стремившиеся совмещать раввинскую науку с изучением математики и естествознания. Ссылаясь на авторитет виленского Гаона, они доказывали, что науки могут быть полезны даже для тал­мудического знания, как, например, астрономия для календаристики. Шкловский талмудист Барух Шкловер (ок. 1740—1812), или Шик, бывший некоторое время даяном в минском раввинате, поехал за границу, изучил в Лондоне и Берлине медицину и математику и вер­нулся на родину с определенной миссией: популяризировать на ев­рейском языке давно забытые запретные науки. Он издал в еврей­ском переводе «Элементы» Эвклида (1780), учебник тригонометрии («Кене га’мидда», Шклов, 1793), руководство по гигиене («Дерех иешара») и другие книги. В предисловии к переводу Эвклида Барух Шик с негодованием говорит о фанатиках, которые объявляют ере­тиком всякого, занимающегося светскими науками. По вине таких невежественных людей, говорит Шик, еврейский народ ныне пренеб­регает теми науками, которые некогда были украшением наших пред­ков. Живя в цейтлиновском приюте для ученых, Барух Шик устроил там лабораторию для химических опытов, которые, вероятно, каза­лись простонародью какой-то мастерской дьявола.

Судьба забросила на время в этот культурный оазис Белорус­сии одного пионера берлинского просвещения, вышеупомянутого Менделя Левина из Сатанова (§ 40). После крушения надежд, связан­ных с его проектом реформы евреев в Польше, Левин жил на своей подольской родине, в городке Миколаеве, принадлежавшем его по­кровителю Адаму Чарторыйскому. По-видимому, вслед за князем, другом императора Александра I, Левин приехал в Россию, побывал в Петербурге и в Шклове, где состоял учителем в семье Цейтлина и его петербургского зятя Перетца. Позже он жил попеременно в Подолии и Галиции, где до самой смерти (в Тарнополе в 1826 г.) уча­ствовал в просветительном движении. Эта деятельность проявлялась главным образом в литературе. Еще в 1789 г. появилась в Берлине его книга «Друг Знания» или «Научные Письма» («Мода ла’бина», «Иггерот хохма»), где на хорошем библейском языке излагались све­дения из естественных наук и особенно по гигиене. В 1794 г. Левин издал в Жолкиеве перевод популярной книги Тиссо по медицине, которая быстро распространилась в народе; еврейские госпитали покупали ее как руководство для ухода за больными. Позже Левин издал систему житейской морали по Франклину («Хешбом га’нефеш», Лемберг, 1808). Наконец популяризатор наук задумал смелое пред­приятие: популяризировать Библию путем издания ее в переводе на обиходный еврейский язык Восточной Европы, идиш. Левин по-сво­ему хотел достичь ту же цель, что Мендельсон в своей немецкой Биб­лии: восстановить истинный смысл библейского текста, не затемнен­ный легендарными толкованиями; но у Мендельсона была и другая цель: через перевод Библии на чистый немецкий язык отучить евреев от употребления своего «жаргона», между тем как Левин именно этот народный язык избрал орудием своей пропаганды и тем укреплял его. Ратоборцы просвещения усмотрели в этом измену берлинским заветам[66], и как только появился первый выпуск левинской Библии, содержавший перевод Соломоновых Притчей («Мишле», Тарнополь, 1813), против автора началась литературная кампания. Живший в Бердичеве галицийский писатель Товия Федер, сочинявший кни­ги по библейской грамматике и стихи на обновленном библейском языке, написал резкий памфлет («Кол мехаццим», 1815), в котором обрушился на Левина, профанирующего Священное Писание пере­водом его на «язык улицы». Памфлет распространился в списках, и друзьям Левина с трудом удалось помешать появлению его в свет (он был напечатан гораздо позже, в 1853 г.). Эта полемика отпугнула Левина от издания дальнейших частей перевода. В последние годы жизни, проведенные в Галиции, он заканчивал на немецком языке систему философии и этики по Канту, которую начал писать еще в молодости, но и эта книга осталась неизданною («Nachlass eines Sonderlings zu Abdera»).

Медленно просачивалось «берлинерство» в некоторые слои польско-русского еврейства. В Варшаве, как мы видели (§ 43), оно выражалось в том, что «новые люди» носили короткое немецкое пла­тье, брили бороду, говорили по-немецки или по-польски. Этот воль­ный дух был занесен в маленькую еврейскую колонию Петербурга, состоявшую из привилегированных крупных коммерсантов и под­рядчиков. Среди них видное место занимала семья вышеупомянуто­го Абрама Перетца. В доме Перетца жил его учитель Лейб Невахович, уроженец Подолии, проникнутый идеями берлинского про­свещения. Во время заседаний правительственного «Комитета по ев­рейскому вопросу» в Петербурге, к которому был близок и Перетц, Невахович старался расположить в пользу евреев сановников, кото­рые решали их судьбу. В 1803 году опубликовал он брошюру на рус­ском языке (а затем и на еврейском), под заглавием «Вопль дщери иудейской», и посвятил ее министру внутренних дел Кочубею, руко­водителю «Еврейского комитета». В посвящении выражена основ­ная мысль «Вопля»: преклонение пред «величием» России и скорбь о судьбе соплеменников, не приобщенных к «благоденствию» стра­ны. «Сколько сими предметами (победами и мощью русского го­сударства), — пишет автор, — возвышается душа моя, столько уничтожается она прискорбием моих единоплеменников, отвер­гаемых от сердец соотчичей их». И на протяжении всей книжки «дщерь иудейская» плачет о том, что ни XVIII век, «век человеко­любия, терпимости и кротости», ни «улыбающаяся весна нынеш­него столетия, коего начало увенчано восшествием на престол Александра Милосердного», не устранили исконной вражды к ев­реям в России. «Иудейское племя осуждено многими умами на пре­зрение. Имя иудей учинилось поносным, презренным, поруган­ным для детей и скудоумных». Ссылаясь на Мендельсона и Лес­синга, автор восклицает: «Вы ищете в человеке иудея! Ищите в иудее человека — и вы, без сомнения, его найдете». Книжка Неваховича кончается скорбным воплем: «Когда сердца всех европей­ских народов между собою сблизились, народ еврейский еще ви­дит себя презираемым. Я чувствую всю тяжесть сего мучения. Я взываю ко всем чувствительным и сострадательным: за что осуж­даете целый мой народ на презрение?.. Так вопияла печальная дщерь Иудейская, отирала слезы, воздыхала и была еще неутешима». Сам автор, однако, скоро утешился: спустя несколько лет пос­ле опубликования «Вопля» он, все еще «отвергнутый от сердец со­отчичей», нашел магический ключ к этим сердцам: принял креще­ние, превратился в «Льва Александровича» Неваховича и стал писать нравоучительные русские драмы, нравившиеся невзыска­тельному вкусу тогдашней публики. Невахович, таким образом, до­вел свое «берлинерство» до того эффектного конца, который тогда был в моде в самом Берлине, где свирепствовала эпидемия креще­ний. Его примеру последовал и меценат его, Абрам Перетц, кото­рый в войну 1812 года разорился на интендантских поставках. По­томки обоих выкрестов занимали видные посты на русской государ­ственной службе.

Таким образом, в Петербурге повторилось в миниатюре бер­линское явление: первое соприкосновение еврейского общества с хри­стианским на почве гражданственности потребовало жертвы с еврей­ской стороны. В России, однако, это явление осталось единичным. Русскому еврейству предстоял еще длинный и своеобразный путь культурного развития, да и в самом западном еврействе процесс пе­рехода от старого порядка к новому окажется гораздо более слож­ным, чем в первоначальной его стадии.

ПРИЛОЖЕНИЯ

№ 1. К ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЮ И МЕТОДОЛОГИИ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ

Общую историю евреев в XIX веке до сих пор писали три историка, представители трех последовательных поколений германского еврейства: Иост, Грец и Мартин Филиппсон.

Современник эпохи первой эмансипации и первой реакции, Маркус Иост (1793—1860) писал свою девятитомную «Geschichte der Israeliten» (1820—1828) в то время, когда наша научная историография находилась еще в зародыше. У него была цель дидактическая: показать негодность старого порядка в еврейской жизни и спасительность нового еврейского просвещения. В этом элементарном школьно-назидательном духе написана особенно последняя часть его книги, трактующая о начальной эпохе новейшей истории, которую автор вмещает в границах 1740—1815 годов: «От Фридриха Великого до конца иноземного господства». Тут прусско-патриотическая периодизация совершенно не соответствует еврейской действительности: царствование Фридриха II ничего не изменило в печальной судьбе прусских евреев, а избавление Германии от наполеоновского владычества принесло ей только монархическую реакцию вместе с контрэмансипацией для евреев. Иост еще верил, что монархи делают еврейскую историю, и хотел уверить читателей, что просвещенный Фридрих II своим жестоким «Регламентом» хотел только перевоспитать евреев и подготовить их к лучшему будущему. От этого сервилизма он не отступил даже после революции 1848 года: в своем последнем труде «Geschichte des Judentums und seiner Sekten» (III, 285 сл., изд. 1859 г.) он снова датирует новейшую историю от Фридриха Великого и повторяет наивную мысль, что герой прусской монархии, который по собственному признанию «не мог переносить евреев» и запрещал их естественное размножение, имел намерение «содействовать благополучию евреев»; преемник же его Фридрих-Вильгельм II уже прямо облагодетельствовал их тем, что отменил лейбцоль и учредил комиссию чиновников для рассмотрения еврейского вопроса, которая выработала унизительный проект «реформ», отвергнутый даже смиренными еврейскими депутатами («История израэлитов», том IX, с. 105 сл.). Главу о Мендельсоне Иост озаглавил «Антираввинизм» (IX, 58 сл.), хотя автор «Иерусалима» был очень далек от борьбы с раввинизмом как дисциплиною закона. Решение парижского Синедриона для Иоста — последнее слово реформы. Актом французской эмансипации 1791 года все евреи были объявлены истинными французами, а после прусского эдикта 1812 года «звание пруссак уничтожило все религиозные различия» (IX, 116 и 177).

Если первый труд Иоста стоит ниже научной критики, то по­зднейшее его продолжение, трехтомная «Neuere Geschichte der Israeliten von 1815 bis 1845» (Берлин, 1846—1847), представляет зна­чительную ценность, как свидетельство современника о событиях его эпохи. Тут Иост является простым хронистом, излагающим события своего времени по личным наблюдениям и современным источни­кам. История германских и австрийских евреев в эпоху первой реак­ции (в первом томе) изложена довольно подробно и облегчает иссле­дователю поиски в тогдашней периодической печати и публицисти­ке. Недостаточен, но местами полезен материал о положении евреев во внегерманских странах (во втором томе). Весьма поучительна тре­тья часть книги, подробно трактующая о реформационном движе­нии, в котором сам автор принимал участие: умеренные партийные тенденции Иоста можно отбросить, но остается ценность аутентич­ного материала. Разумеется, это не освобождает нового историка от обязанности изучить весь остальной материал той эпохи и позже опубликованные источники.

Через четверть века после этой монографии Иоста появился последний том классического труда Греца, посвященный эпохе от середины XVIII до середины XIX века, от Мендельсона до ре­волюции 1848 года (том XI, 1870). Верный своему методу, Грец и в этом томе излагает особенно подробно эпизоды из истории ду­ховной культуры, не заботясь о полноте политического обзора и о соответствии частей в архитектуре воздвигнутого им здания. Из политической истории изложен только момент эмансипации во время французской революции и наполеоновской империи, мимо­ходом затронута эмансипационная борьба в Германии, а история русского еврейства совершенно отсутствует. Зато подробно изло­жена литературная история от Мендельсона до Гейне и Берне, Цунца и Гейгера включительно. Тут Грец часто дает пристрастные характеристики. Он резко осуждает не только берлинский салон, но и деятелей религиозной реформы, хотя сам далек от орто­доксального иудаизма. Смутно в Греце шевелилось чувство воз­мущения против тогдашней ассимиляции, но он еще не осме­ливался выступать с лозунгом еврейской нации в среде, где еврейство не мыслилось иначе, как в виде религиозной группы в составе других наций. Помимо односторонности в подборе и освещении фактов — недостатка, искупаемого талантливым из­ложением, — последний том труда Греца имеет органический недостаток: это только ряд ярких эпизодов из истории конца XVIII и начала XIX века, но не систематический обзор всей социальной и культурной истории новейшей эпохи, вдобавок обрывающейся на 1848 годе.

На смену Иосту и Грецу пришел представитель третьего поко­ления эмансипированного германского еврейства, Мартин Филиппсон (1846—1916), автор трудов по политической истории Пруссии и Франции. В предисловии к своей трехтомной «Neueste Geschichte des jüdischen Volkes» (Лейпциг, 1907—1911) он аттестует обоих своих предшественников как людей с преимущественно теологическим об­разованием, а себя как политического историка, который во второй половине XIX века вращался в кругу сотрудников газеты «Allgemeine Zeitung des Judentums», издававшейся его отцом Людвигом Филиппсоном. Однако Филиппсон-сын в чем-то более существенном отлича­ется от своих предшественников: те пришли к новейшей еврейской истории от первоисточников еврейского знания всех предыдущих эпох, между тем как он пришел туда из узкой сферы наблюдений сво­его времени, из ассимилированных кругов тогдашнего немецкого еврейства (судя по его книге, он не знал и еврейской литературы в подлиннике). Конечно, его историографическая техника сослужи­ла ему службу: он правильно начинает новейшую историю с поли­тического момента, французской революции и эмансипации 1791 года, группирует факты по странам и описывает еще не затрону­тую предшественниками эпоху второй половины XIX века. Его заслуга заключается в том, что он собрал из периодических изда­ний материал для истории эмансипации 1848 и следующих годов и в особенности для антисемитской реакции в Германии конца XIX века. Тут Филиппсон продолжает дело хрониста Иоста, именно хрониста, а не историка, ибо определенного критерия историчес­ких процессов в данном случае у него нет. В общем он стоит на точке зрения умеренной ассимиляции и в силу этого не должен был бы признать еврейство нацией, тем не менее он озаглавил свою книгу «История еврейского народа», а не «История евреев». Но в тексте книги он забывает о заглавии и, например, по поводу мне­ния наполеоновского министра Порталиса, что евреи не религи­озное сообщество, а отдельный народ, он восклицает: «Так стара эта ложь!» (том 1, с. 12 первого издания; во втором издании эта фраза опущена). Во втором же томе автор определенно говорит (с. 165): «А затем этот чистый национализм, который хочет пре­вратить еврейство из религиозного сообщества в народность (Volkstum). Это бессмыслица» («Das ist ein Unding»)[67].

Вообще в изложении Филиппсона часто поражают поверхност­ность и противоречивость; многое передано неточно. Третий том книги, посвященный России и составленный, по признанию автора, «сведущими лицами», знающими русский и польский языки, изоби­лует неточностями. Там, где автор пытается характеризовать идей­ные течения в еврейской литературе, он по незнанию попадает впро­сак. Так известный трактат Смоленского «Ам олам», обосновываю­щий идеологию национализма, назван «романом» (II, 167), а идеал Ахад-Гаама изображен, к удивлению еще жившего тогда автора ду­ховного сионизма, следующим образом: «Обновление и развитие иудаизма, как совершеннейшей религии, и еврейского племени как образцового религиозного сообщества, с исключением всей тради­ционной обрядности» (II, 169). Вся книга Мартина Филиппсона про­изводит впечатление какой-то торопливой, непродуманной работы. От автора солидных трудов по истории Пруссии и эпохе Людовика XIV можно было ожидать более серьезного отношения к изображению одной из наиболее динамических эпох еврейской истории.

Мои взгляды на методологию еврейской историографии вооб­ще и на процессы новейшей еврейской истории, в частности, доста­точно выяснены в общем введении к первому циклу моего труда и к настоящему последнему его циклу (выше, § 11 и 12). Обратимся по­этому к обзору источников и литературы по новейшей истории, рас­ширенной в пределах XIX и первой трети XX века.

Едва ли нуждается в объяснениях тот факт, что историография XIX века имеет дело с материалом иного характера, чем материал предыдущих эпох. Прежние скудные летописи вытесняются хрони­кою периодической печати, хронограф — журналистом, случайные политические брошюры — регулярной публицистикой газет, журна­лов и книг. В конституционных странах отчеты о парламентских прениях по еврейскому вопросу, а в других бюрократическая маши­на, отлагающая кипы протоколов в архивах, дают представление о социальном положении народа в данную эпоху. В этом огромном сыром материале нелегко разобраться, и при нормальных условиях он должен был бы подвергнуться первоначальной обработке в от­дельных монографиях по странам или проблемам, а потом уже по­ступить в лабораторию общего историка-архитектора, но, к сожале­нию, такое разделение труда часто отсутствует в новейшей историо­графии, как и в предыдущей, и строителю общего здания нередко приходится быть и собирателем сырого материала, и его первона­чальным обрабатывателем. Мы сейчас увидим, что у нас есть и чего недостает в нашей исторической литературе о последних полутора столетиях.

1. Сравнительно хорошо обработана первая короткая эпоха новейшей истории, связанная с европейской динамикой французской революции и наполеоновской империи (1789—1815). Здесь при­ходится начинать изложение со второстепенного еврейского центра Франции, ибо из революционной Франции исходили политичес­кие лозунги эпохи, в том числе и лозунг еврейской эмансипации. Мы имеем тут довольно упорядоченный материал: отчеты о дебатах в Национальном Собрании и в парижской Коммуне, извлеченные из официального «Moniteur» в сборнике Хал фана (Ralphen, Recueil des lois concemant les Israelites depuis la Revolution de 1789, Paris, 1851). До­полнением к нему может служить книга Леона Кана (Les juifs de Paris pendant la Revolution, 1899), где собрано много цитат из журналис­тики революционного времени, в особенности эпохи террора. О ев­рейской борьбе за эмансипацию в первые годы революции можно найти сведения в ряде опубликованных меморандумов и политичес­ких брошюр; этот момент освещен в новейших исследованиях Либера и Годшо (см. дальше, Библиография к § 13). Подробно иссле­дована наполеоновская эпоха. Источниками для нее служат собра­ния актов обоих еврейских парламентов в Париже (1806—1807), а научная обработка дана в монографиях Фошиля, Либераи осо­бенно в новейшем большом труде Аншеля «Наполеон и евреи», составленных на основании богатого архивного материала (см. Библиографию к § 19—23). В связи с «французской эмансипаци­ей» в динамический процесс втянуты другие малые центры еврей­ства: Голландия, части Италии и Швейцария, переименованные при Наполеоне в республики Батавскую, Цисальпинскую и Гельветскую. Тут мы имеем документальный материал в современной книге Ильфельда «Дивре негидим» (парламентские дебаты по еврейскому вопросу в Голландии, Амстердам, 1799) и в моногра­фиях о Риме, Венеции, кантоне Ааргау и других. В дальнейших эпохах, после 1815 года, все эти страны опять займут свои скром­ные места «малых центров еврейства», рядом с большими центра­ми в Германии, Австрии и России.

2. Эти три центра главенствуют в истории XIX века. В на­чале века Германия идет во главе культурной революции в еврействе, как Франция в политической. Старый и новый до­кументальный материал дал нам возможность и здесь выдви­нуть находившийся раньше в тени социальный момент: борьбу за эмансипацию в Пруссии времен французской революции и империи и эфемерную наполеоновскую эмансипацию в других частях Германии (см. Библиографию к § 27—32). Культурный переворот мы подробно изобразили на основании литературы эпохи «берлинского салона» и полемики вокруг инцидента Фридлендер — Теллер. Следующая эпоха реакции (1815—1848) дает нам много аутентичного материала из широко развившей­ся немецко-еврейской литературы (Риссер, Гейгер и др.), осо­бенно периодической (журнал «Суламит», еженедельник Люд­вига Филиппсона «Allgemeine Zeitung des Judentums» и др.), где ве­лась борьба за гражданскую эмансипацию и за религиозную рефор­му. Историк Иост, как уже указано, дал нам первую сводку этого материала в своей новейшей истории, вышедшей в 1847 году, а позднейшие монографии по истории отдельных общин значительно дополнили его. Новый эмансипационный период (1848—1880) может быть документирован на основании той же журнальной хроники и некоторых монографий, особенно по истории реформации (труды Риттера, Бернфельда, Д. Филиппсона). Наиболее трудною является обработка близкой к нам эпохи второй реакции (1881—1914), не вследствие недостатка материала, а вследствие чрезмерного обилия и крайней разбросанности его в периодических изданиях. Тут-то именно историк должен совмещать в себе роли собирателя, летописца и творца исторического синтеза. События же со времени мировой войны до наших дней могут быть изложены только в форме сжатого обзора, так как акты великой исторической драмы еще не закончены. Все, сказанное о Германии, относится и к состоянию источников в значительно большем центре еврейства: Австро-Венгрии.

Наибольшее внимание историк XIX и начала XX века должен уделить наибольшему еврейскому центру в Европе: России, где в течение одного столетия еврейское население выросло из одного миллиона до шести миллионов, для того чтобы после мировой войны опять разбиться на несколько центров. Здесь, где особенно драматичны были политические и культурные перевороты, научная работа последних десятилетий привела к важным результатам. Из библиографии к трем томам настоящего цикла «Истории» внимательный читатель увидит, какая огромная масса материала накоплена для нынешнего и будущего историка. Это дало нам возможность впервые изложить здесь систематически полуторавековую историю российского центра. Деятельное участие автора настоящей книги в этой подготовительной и строительной работе не подлежит здесь оценке, тем более что в описании последних десятилетий автор выступает не только как историк, но и как свидетель-очевидец.

На долю современного историка выпадает важная задача: описать возникновение двух новых центров внеевропейской диаспоры — Америки и Палестины, которые ныне вмещают (в неравных долях) третью часть еврейства всего земного шара. На глазах последних двух поколений произошло это превращение заброшенных осколков диаспоры в крупные центры, которые со временем могут перетянуть к себе национальную гегемонию, по крайней мере значительную часть ее. И тут историк-судья является одновременно и свидетелем, поскольку ему лично пришлось наблюдать драму великого переселения еврейских масс из Европы в западное полушарие с одной стороны и на восточную родину наших предков — с другой. Одно только требование можно предъявить историку последней эпохи: чтобы его преимущество очевидца или участника событий не умалилось вследствие недостаточно объективного исторического описания их. Что касается лично меня, то я всегда старался следо­вать правилу: воспринимать прошлое с силою переживаний совре­менности, а настоящее под углом зрения истории. Трехтысячелетняя еврейская история едина и нераздельна.

№ 2. ЭПИЛОГ ФРАНКИЗМА

Эпилог франкистского движения XVIII века, как извест­но, происходил вне пределов Польши, в сектантских гнездах Австрии и Германии. Об этом вкратце рассказано в предыду­щем томе нашей «Истории» (цикл «История евреев в Европе», том IV, § 52). В последнее время появились дополнительные материалы для истории позднего франкизма на рубеже XVIII и XIX века, и мы сообщаем о них здесь, как относящихся к эпо­хе, трактуемой в настоящем томе.

Эти материалы проливают некоторый свет на три темных эпизода: 1) пропаганда франкизма в разных странах около 1800 года; 2) пилигримство в оффенбахскую резиденцию Евы Франк около того же времени; 3) семейная связь Франка с братьями Фрей, жертвами революционного террора во Франции 1794 г.

I. Воззвание 1800 года. — В 1823 г. просветитель богемских евреев Петер Беер опубликовал в своей ныне устарелой книге о религиозных сектах («Geschichte, Lehren und Meinungen aller religiösen Sekten der Juden», Bd. II, 329—339) немецкий перевод воззвания пре­емников Франка, посланного из Оффенбаха в 1800 г. к еврейской общине в Праге за подписями вождей секты братьев Воловских (Шор) и Андрея Дембовского. Воззвание предсказывает грозные события во всем мире (несомненно в связи с походами Наполео­на) и советует евреям принять «религию Эдома», христианство, как переходную к истинной мессианской религии в духе франкиз­ма. Из книги Веера цитировал это воззвание Грец в своей моно­графин «Франк и франкисты» (см. Дубнов, Франк и секта христианствующих, «Восход», 1883 г., кн. X, с. 12—15). Впоследствии обнаружилось, что воззвание было разослано в большом числе экземпляров в еврейские общины разных стран: Богемии, Мора­вии, Галиции и русской Польши. С. Бак сообщил о найденных им копиях еще в 1877 г. (в Monatsschrift f. Geschichte и. Wiss. d. Judentums, Jahrg. 1877), а в 1914 г. M. Вишницер нашел в петер­бургском государственном архиве 24 копии еврейского оригина­ла воззвания, конфискованные в 1800 г. подольским генерал-гу­бернатором и пересланные императору Павлу, который приказал следить за развитием таинственной пропаганды среди евреев (см. Записки императорской Академии Наук, историко-филологичес­кий отдел, т. XII, СПб., 1914). Вслед за тем Н. Гельбер открыл в венском государственном архиве переписку между губернаторами польских провинций Австрии, Пруссии и России по поводу загадоч­ного воззвания франкистов (Zur Geschichte der Frankistenpropagandaim J. 1800, в книге «Aus zwei Jahrhunderten», Wien 1924, c. 58—69). На основании всего этого материала историк-художник мог бы нарисовать комическую картину испуганных революцией европейских правителей, которые в воззвании авантюристов склонны были видеть пропаганду якобинства, потому что там часто употреблялось выражение «истинное учение Якова (Франка), или призыв к мятежу и низвержению монархов, потому что в одной передаче текста говорилось: «Все монархи решили вас истребить и несомненно это сделают, если вы не примете мер для своего спасения».

II. Пилигримство в Оффенбах. — В 1868 г. пражский раввин Л. Штейн напечатал в лейпцигском сборнике «Achawa» рассказ «одного высокопочтенного мужа из Праги», скрытого под инициалами «фон П. в П.», о том, как он в юности жил при дворе Евы Франк в Оффенбахе. Историк франкизма, Краусгаар (Frank i frankisci polscy, II, 164 сл., Краков, 1895), раскрыл эти инициалы: речь идет об известном фабриканте Леопольде Поргесе в Праге. Ныне Н. Гельбер нашел у наследников Поргеса копию мемуаров его брата Моисея, где содержится более подробный рассказ о пребывании обоих братьев в Оффенбахе в 1798 и 1799 годах. Эта часть мемуаров, опубликованная в первом томе «Исторических трудов (היסטארישע שריפטן) Еврейского Научного Института в Вильне» (1928), открывает нам несколько весьма любопытных фактов. Прежде всего подтверждается известный из обличительных проповедей тогдашнего пражского раввина Элиезера Флекельса (אהבתדוד Прага, 1800) факт, что в Праге и богемской провинции существовали в те годы труппы тайных «саббатианцев», т. е. франкистов, которые ездили на поклон в Оффенбах. Пражские сектанты раньше приезжали с богатыми подарками для Якова Франка, а после его смерти для его дочери Евы. Один из сектантов, Гавриил Поргес, позаботился о том, чтоб его 14-летний сын Моисей был посвящен в тайны каббалы по учению «божественного посланника» Якова Франка, принявшего христианство по мотивам высшего порядка. Когда для юноши наступил срок военной службы, отец с целью избавить его от солдатчины (выше, § 39) послал его в Оффенбах, где он состоял пажом при особе Евы Франк. Тут молодой Поргес присмотрелся к поведению боготворимой «святой панны», ее братьев и апостолов умершего учителя и убедился, что там совершается «невероятный обман», что пилигримов морочат разными «видениями» и отбирают у них последний грош, что вся пропаганда главарей секты направлена к тому, чтобы выманить у легковерных деньги на содержание оффенбахского двора. После года пребывания в Оффенбахе Моисей Поргес вместе с позже прибывшим туда братом Леопольдом и еще одним юношей бежали оттуда через Франкфурт в Фюрт (1799). В Фюрте представитель еврейской общины допрашивал беглецов о том, что они видели в Оффенбахе, и передал их рассказ раввинату для записи в протокол. Этот протокол сохранился и был напечатан в указанной выше статье Бака (Monatsschrift, 1877). Мемуары Поргеса прибавляют немало важных подробностей к рассказу, который раньше был опубликован Штейном в «Ахава». Это дает возможность проверить романтическую историю оффен­бахского двора в книге Шенк-Ринка («Die Polen in Offenbach», Франкфурт, 1866), которою широко пользовался Грец в своей моно­графии о франкистах.

III. Братья Фреи, племянники Франка. — В дополне­ниях к последнему тому «Geschichte der Israeliten» (IX, 149, изд. 1828 г.) И о ст упоминает, что казненные в Париже во время тер­рора братья Фреи (выше, § 19) были племянниками Якова Фран­ка и носили раньше фамилию Добруска. Недавно Я. Гутман в биографии Лазаря Бендавида сообщил содержание письма после­днего от октября 1812 года, где в связи с рассказом об оффенбах­ской героине Еве Франк говорится следующее: «Сестра ее отца, рожденная Добруска, жила еще в 1794 г. как еврейка в Брюнне. Она имела трех сыновей, которые перешли в христианскую рели­гию и при крещении приняли имя Шенфельд. Один из них был редактором газеты в Брюнне, а другие отправились в Париж, где под именем братьев Фрей нашли смерть под ножом гильотины во время террора» (Monatsschrift für Geschichte des Judentums, 1917, S. 205—206). Тут мы имеем аутентичное сообщение, из которого можно сделать следующий вывод: во время пребывания Франка в моравском городе Брюнне (1773—1786) его сестра Добруска жила там еще еврейкой, но ее сыновья переменили и веру и фамилию и таким образом могли вступить в высшее христианское общество; фамилию Фрей (Frey) они, по-видимому, приняли по аналогии с именем своего дяди Франка, и под этой фамилией они попали вместе с юною сестрою в революционный вихрь Парижа, где в 1794 г. сделались жертвами террора. В том же письме Бендавид сообща­ет, что и Яков Франк одно время носил фамильное имя Добруска, которое, может быть, было прозвищем его отцовской семьи, преж­де чем его назвали Франком (Френк) среди турецких сабботианцев. Сам Бендавид видел его в 1790 г. во Франкфурте-на-Майне во время коронации императора Леопольда II. «Он вел себя с пыш­ностью азиатского князя», — замечает Бендавид, так как получал много денег от своих приверженцев в Моравии, Богемии и Польше. После смерти Франка Бендавид познакомился с од­ним господином из Праги, который ездил на поклон к Еве Франк в Оффенбах (1792). «Она жила в большой бедности, и я не знаю, что сталось с ней после оккупации Франкфурта фран­цузами», — писал он в 1812 г. В 1816 году она, как известно, умерла в бедности.

В газете «Vossische Zeitung» от 17 июня 1928 г. появилась статья Фр. Гейманна «Судьба братьев Фрей: революционная тра­гедия финансистов». Автор, проследивший судьбу семьи Фрей по различным источникам, дает здесь красивые силуэты братьев, мелькающих в якобинских кругах Страсбурга и Парижа и странно сочетающих в себе финансовый авантюризм с революционным. Гейманн высказывает предположение, что отец Фреев, Соломон Добруска, мог быть тождествен с одним из величайших авантюристов того времени, Яковом Франком. Но мы уже знаем из свидетельств Бендавида и Иоста, что они были племянниками Франка. Во всяком случае, мы уже теперь имеем картину двух поколений, из которых одно вышло из темных глубин Подолии и закончило свои авантюры в Германии, а другое докатилось до Парижа времен террора.

Загрузка...