ЭТОТ БЕЗУМНЫЙ, БЕЗУМНЫЙ ДЕНЬ «П»…

Воскресенье началось необычно. К нам кто-то пронзительно позвонил в дверь. Не дождался, пока выйдут открывать, и опять: динь! динь! динь!

Мы наперегонки бросились в прихожую.

Васина мама! Лицо перекошенное; сморщенное, на нём какие-то клочья висят.

– А буб-бу-бу! Грум-гум! – поздоровалась она на незнакомом языке.

– Что? Что? Заходите! – приглашают и мама и бабушка.

– Спа…си…те! Го…рит!!!

– Где пожар?! Ой, да как это…

Тётя Клава показала обеими руками себе на щёки.

– Редька! И перец не тот купила – жгучий!!

– Намазалась? Обожгла?! Надо яичным белком смазать… – засуетилась бабушка.

– Мазала белком… Ой, не могу!.. Кожу стянуло, как клеем «БФ»!

Бабушка бросилась на кухню, схватила арбуз (вчера купили, сегодня должны были есть) – шах ножом пополам!

– Вот… Намажьте скоренько.

Тётя Клава наскребла обеими руками липкой кашицы – и себе на лицо! И ещё, и ещё…

– О-о-о! – стонет облегчённо. Помогло, наверно.

Ещё бы! Такой вкусный, наверно, такой сладкий арбуз! Зрелый, всё красно внутри…

Я и Марина следили глазами за тётиными руками – от арбузных половинок к лицу, снизу – вверх.

И вздыхали…

– О-ох… – стонала Васина мама. – Полдома обежала, спасения не могла найти. Сколько стоит ваш арбуз? Я уплачу…

– Да что вы! – замахали бабушка и мама на тётю Клаву. – Как не помочь, если несчастье у человека.

– Ну, спасибо вам… Ой, побегу смывать! Сегодня и спать не буду ложиться. Мой артист ещё слов всех не знает, будем зубрить.

– А мы сейчас пойдём занавес вешать, – забеспокоилась бабушка. – Шили до полуночи…

Я знал, что шили занавес для театра бабушка и Галка со своей мамой на квартире у Галки. Домоуправление поздно на занавес отпустило деньги, и нужный материал купили только вчера. Левон Иванович хотел показывать спектакль вообще без занавеса. Но что это за театр, если сцена без занавеса? И в кукольном театре нужен занавес с двух сторон, впритык к ширме. Иначе, где спрячется артист до выхода или после выхода на сцену?

Ушла тётя Клава, ушла и бабушка к Галке. Хотела бежать за ней и Марина, но мама не пустила.

– Посиди, скоро со мной пойдёшь. Сейчас проверим, как Женя слова знает. А ну, давай сюда листки!

И такой экзамен мне устроила!

– И ты ещё не знаешь, сбиваешься! Хочешь, чтоб на меня люди пальцами показывали: «Это ваш сын!» Хочешь, чтоб я сгорела от стыда?

– Пальцем показывать на человека некультурно! – заметила Марина.

– Я не могу тараторить без передышки! Это не стихотворение. Подавай мне реплики, тогда всё скажу.

– Какие ещё реплики?

– Слова, которые передо мной другие куклы говорят.

Сдалась мама, бросила меня экзаменовать.

И чего они всполошились? И моя мама и Васина… У нас и так поджилки трясутся…

Я выбежал во двор. Павлуша и Серёжа преспокойно гоняют мяч. Васи и Жоры не видно… У дверей дома номер шесть толпятся малыши. Рядком стоят совсем крохотные стульчики и табуретки. Видимо, из детского сада или ясель взяли. В дверях подъезда торчат Валерины сестра и брат – Аленка и Саша. Стоят напротив друг друга и сплёвывают в горсточки кожуру чёрных семечек. Культурные – ужас! Саша изредка покрикивает на малышей контролёрским голосом:

– Не напир-рать! Стать по очереди!

Но никто не напирал. А в очереди стояли только стульчики и табуретки. Дети играли на асфальте в догонялки и «кошки-мышки» и вопили на разные голоса.

Что принесли стульчики, это хорошо. Только почему так рано? Ведь ещё и двенадцати нет…

– Ты куда? – Саша упёрся ногой в стояк двери, прижав платье Алёны. – Приказано никого не впускать!

– Это Женя из нашего дома. Он – артист! – сказала Аленка и выдернула платье из-под Сашиной ноги.

– Много тут всяких бродит… – проворчал Саша, опуская ногу-шлагбаум.

Иван Иванович номер два!

Я толкнул Сашу в грудь и пролез между ними. Меня – и не пускать?! Да кто он такой? Без году неделя, как приехал, а уже распоряжается. Видали мы таких командиров!

Коридор… Справа – глухая стена, в левой – две двери. Обе ведут в пионерскую комнату, только первая в зал, а вторая – на сцену. Я потихоньку приоткрыл первую.

Бабушка, Галка со своей мамой и Любовь Васильевна не занавес цепляли, а… танец разучивали! Кадриль!

– А теперь угловые пары по очереди, крест-накрест, меняются кавалерами! – командовала бабушка. – Сходятся на середине квадрата, топают друг на дружку ногами… Та-а-ак!.. Ударяют правыми ладонями над головой… Хлопни по моей руке, Галка! Взбрыкивают одновременно левыми ногами… Смелее ногой брыкай, Галка! Кружись вокруг меня, а я вокруг тебя…

«Кавалер»-бабушка и «кавалер»-Галка топают друг на дружку, как козы, стукаются ладонями над головой, «взбрыкивают» и кружатся. Тётя Люба и Галкина мама приплясывают на месте, уперев руки в бока.

– Надо, чтоб четыре пары было… Или восемь… – говорит бабушка. – Обменя-а-ались кавалерами! Танцуем все по кругу, как в польке… Ля-ли-ля… Ля-ля-ли…

Дверь у меня неожиданно заскрипела. Галка вздрогнула с перепугу, присела – потом прыг на сцену! И все разошлись, застыдились.

– Ну что же вы? Это наш Женя! – протягивала к тёте Любе и Галкиной маме руки бабушка. – Идёмте, ещё четыре фигуры покажу. Красивые очень… Ты, Галка, ни одного танца не знаешь. Видела, как танцуете: что ни играют – подпрыгиваете на месте, кривляетесь…

Галка со сцены не сходила, быстренько совала в петли занавеса проволоку. Ей стали помогать мама и тётя Люба.

Под окном засигналила машина, послышались знакомые голоса. Я бросился во двор, там интереснее.

Женя Гаркавый стоял в кузове грузовика и подавал вниз, в руки Валерию, длинные скамьи.

– Расставлять будете по росту! – распоряжался Левон Иванович. – Сзади поставите, а впереди пусть на стульчиках садятся… – Он заглянул в кабину грузовика, подал шофёру бумажку. – Директору поклон и вот – расписка. Пусть не беспокоится, всё будет в целости и сохранности. Стойте, стойте! Не несите сразу в зал! – закричал он на малышей, что вцепились, как муравьи, в скамьи. – Надо с них пыль стереть, ножки очистить от земли. Под стеной конторы комбината стояли…

Дете-е-ей собралось! Подбежали и Павлуша с Генкой, Серёжа, появились откуда-то Вася и Жора, из других домов пацаны примчались. Две совсем молоденькие мамы прикатили коляски с сосунками. Неужели и этим, в колясках, интересно будет смотреть кукол? Х-хэ… Соску изо рта не выпускают. Зрители!

Толстая тётка, как будто сестра той, что на рынке в воротах билетики проверяла, пролезла к самой двери, расталкивая взрослых и детей направо-налево.

– Я здесь занимала очередь за женщиной в красном джемпере! На минутку отпросилась отойти… Где она? – И наклонилась ко мне, спросила шёпотом: – Что здесь будут продавать?

Я сказал что. Тётка плюнула под ноги, вылезла, ругаясь, из толпы.

– Не напир-райте! Ещё не пропускаем! Рано ещё, сказано! – надрывался у дверей Саша.

– Товарищи! Товарищи! – уговаривал всех, взрослых и детей, Левон Иванович. – Расходитесь по домам. Спокойно пообедайте, тогда уж приходите, занимайте места! Нельзя ведь работать в таких условиях!

Дядя Левон хотел ещё одну сцену прорепетировать: Эрпиды опять превратились в шары, стартуют к своему кораблю-спутнику. Танька и Ванька задирают кверху головы, машут ручками и кричат: «До свидания! Не забывайте нас!» Жучок должен скулить и выть от тоски. А я с Серёжей – мы же Эрпиды! – зажимаем себе рты и кричим неразборчиво, еле слышно: «А-о-ум!!!» Высоко уже, значит, поднялись…

Все «артековцы» направились в пионерскую комнату, а тёти пошли протирать скамейки.

Галку дядя оставил – учиться открывать и закрывать занавес.

А мы репетировали. Жора до сих пор не принёс из дому Жучка и ходил, лаял, подняв кверху голую руку. Левон Иванович не выдержал, прогнал его. Потом порвались нитки, за которые надо было поднимать «на небо» шары-эрпиды. «О господи! Как пережить этот день?!» – Левон Иванович сел на табуретку, схватился за голову. Потом отправил всех на обед, а сам остался с Галкой – будут, наверно, ремонтировать подъёмное приспособление.

Какие мы были чудаки! Хотели всё удержать в тайне до дня «П»! Хотели всё сделать только своими руками!.. А тут и взрослые подключились, и старшеклассники, а всей работы никак не переделать. А может, так и надо было? Может, у дяди Левона такая задумка и была? Чтоб побольше людей втянуть в общее дело…

Прибежал я с обеда, а у двери шестого дома уже никого нет и под окнами нет. Все внутри, из комнаты слышен гул и гам.

Дёрнул ту дверь, через которую идут на сцену.

– Где Жора? – набросились на меня ребята. – Начинать уже пора!

Левон Иванович нервно расхаживал по сцене, сцепив руки за спиной. Вынул стеклянную трубочку с таблетками, вытряс одну – и в рот.

Вдруг зашевелился занавес, под него просунул голову, а потом вполз на четвереньках на сцену Жора. За собой тащил школьный ранец.

– А наро-о-оду! Не пробиться, не протолкаться! Сзади на скамейки с ногами забрались! – восхищался он.

– Молодой человек! Ты меня доведёшь до инфаркта! – помахал у него перед носом пальцем дядя Левон. – По своим местам, быстро.

Галка схватилась за шнур, смотрит на Левона Ивановича: «Уже?» Занавес всколыхнулся и медленно раздвинулся в стороны. Не всю сцену Галка открыла, а только на ширину ширмы. Тром-м! Трем-м! Тринь! – подала голос гитара. Го, так ведь это Валерка! Спрятался в уголке, делает «музыкальное сопровождение». И когда Левон Иванович успел с ним договориться?

Павлуша запел дрожащим голоском:

– Нам не страшен серый волк! Серый волк! Где ты бродишь, гадкий волк? Фью, фью… – Губы у него дрожали, и свист не получался.

Наша Марина и то лучше свистит. А своего Ваньку он вёл хорошо! И пританцовывала кукла, и под кусты заглядывала, и хмыкала – нашла что-то…

Опять Павлуша-Ванька засвистел: где Жучок? А Жора наклонился над ранцем, копошится, никак не вынет собачку. Вдруг и Павлуша разинул рот, и мы разинули: Жора поднял на руке не чёрного Жучка, а рябого, разукрашенного белыми кружочками. Жучка шили как куклу-перчатку, как будто он всё время ходит на задних лапах. Сказка, чего не бывает. А у этой и ноги задние появились, болтаются как привязанные, и хвост завёрнут баранкой на спину. Хвост рыжий и пушистый, как у белки… Может, и бывают собаки с кружочками, но чтоб сам был чёрно-белый, а хвост рыжий – сроду не видел!

Живот Жучка застёгнут на замки-»молнии». Два замка вшиты: от передних лап к пупку и от задних к пупку. Железки, за которые браться, болтаются посреди живота. Ещё одна «молния» пришита сзади – снизу к хвосту. Сейчас сзади было расстёгнуто, и Жора держал Жучка, просунув в него руку.

Левон Иванович сидел на табуретке возле самой ширмы, держал «камень»-шар, на который должен был сесть Ванька. Я стоял рядом наготове – лопнет шар, и надо будет выставлять из-за ширмы Эрпида-один. Вижу, дядя Левон наклоняется, подаётся вперёд, всматривается в Жучка и Жорины проделки и вдруг выпрямляется, стонет.

– Занавес! – шепчет Галке, громко, на весь зал. Хотел, чтоб закрыла, чтоб прекратить представление.

– Шире? Шире нельзя, вы же показали докуда! – шепчет и Галка. Не поняла!

– А-а-а… – застонал опять Левон Иванович. Шар в его руках пошатнулся, и я поддержал левой рукой. – Текст!

Павлуша вздрогнул, словно проснулся, повёл Ваньку дальше. Хорошо вёл, только дети хохотали даже тогда, когда никакого смеха не предвиделось. Жучок потешал: то оба уха подымал-опускал, то одно топырил кверху, то становился на три лапы, а четвёртую поднимал на куст, то пробовал ходить на передних лапах. Жора, как фокусник, дёргал за какие-то нитки и проволоки, засовывал в Жучка то одну руку – снизу и сзади, то сразу две через живот накрест. Одна вертела голову Жучка, другая – зад и хвост. Только забывал Жора, на какой высоте держать руки: то лишне высоко подымал собачку, то чересчур низко опускал. Наконец он надолго опустил Жучка на все четыре ноги. А замок, который под хвостом, не задёрнул до конца – заело, наверно. И в зале начали стонать и визжать от смеха, аплодировать. Хохотали и мы, хоть артисты не должны смеяться, как бы ни было смешно.

Один дядя Левон не хохотал, а всё больше краснел, лицо покрывалось потом. Он тяжело дышал и тряс на Жору кулаком:

– Действие! Текст!

Сдвинулись опять с места. И хорошо всё шло, только один раз из-за Жориных фокусов я забыл слова, и мне подсказал их Левон Иванович. Он всю пьесу знал назубок!


Дошло действие до встречи с медведем. Жора-Жучок поднял на медведя такой лай – хоть затыкай уши! Бросается на него, как Моська на слона, со всех сторон и вдруг – хвать медведя за бок! Зарычал, затряс Жучок головой, зарычал, точно хотел на куски медведя разорвать. Стащил дядю Левона с табуретки. Совсем не по пьесе были эти Жорины штучки. Дядин медведь заревел страшным голосом – рассердился! – подмял под себя собачку, пригнул за ширму.

– Визжи! Вой! – зашипел дядя на Жору.

– А-яй! А-яй! А-яй! – завопил, заскулил Жора.

А дядя в это время отцеплял Жучка от медведя. Пришил, оказывается, Жора к собачьему носу рыболовные крючки!

И всё-таки первое действие закончили под бурные аплодисменты…

Павлуша, как неживой, упал на дядину табуретку, запрокинул голову и закрыл глаза. Белый как мел! Левон Иванович обмахивал его платком, как боксёра на ринге. А Валерий принёс в стакане воды и брызгал на Павлушу, давал ему пить.

Левон Иванович чуть отодвинул занавес, выглянул в зал.

– Товарищи взрослые! Откройте окна, иначе задохнёмся все!

Оставил дядя Левон занавес, а он опять заколыхался, снизу показалась голова тёти Клавы.

– Сынок, почему же ты не выступал? Выкинули тебя? – спросила она громко.

– Ещё буду! – шмыгнул носиком Вася.

– На, подкрепись! – тётя Клава протянула две пачки мороженого.

Начали второе действие, а Васина Танька шипит, как клубок гадюк, в зале ничего не слышат.

– Звук!!! – надрываются дети.

– Говори: «Собачка, почему ты такая удивительная? Ты не настоящая? Сейчас мы с тобой погуляем, побегаем!» – подсказала ему тётя Клава из зала – голос что гром.

Дети в зале начали хохотать, шикать друг на друга:

– Тише! Тише!

Когда поняли, кого водит на ремешке Танька, закричали:

– Отпусти его, мучителька! Ведьма! Это – Эрпид-два!

Жора и в другом действии фокус выкинул. Встречаются Ванька, Эрпид-один и Жучок с Танькой. Они должны были Таньку немного поругать, и всё! А Жора словчился – трах лапой Жучка по Таньке! Лапа и прицепилась, как кошкина, и она была с крючками! Дёрг, дёрг – тр-р! Вырвал кусок платья Таньки.

– Правильно! Так ей и надо! – вопят в зале.

А в пьесе такого нет, чтобы рвать платье!.. Вася пустил Таньку драться с Жучком (тоже не по пьесе!). Зацепили дом на палке-треножке, зашатался он, как от землетрясения. Дядя Левон наклонился, подскочил к ним, рванул за руки, чтоб куклы опустились вниз. Расцепил их, разнял, дал по щелчку в лоб.

Не куклам – Жоре и Васе!

– Дальше! Текст! – закричал на них шёпотом.

Дети в зале одурели, наверно, от жары.

– Шайбу! Шайбу! – кричат, как на хоккейном матче.

А к концу на меня икота напала. Слова не могу сказать: ик да ик! Дядя показал Валерке, будто стакан к губам подносит, и тот шмыгнул со сцены. Хорошо, что в пионерской комнате была и эта, вторая, дверь! Хорошо, что не надо было пробираться через весь зал!

– Ик! – И Эрпид вздрагивает с ног до головы. – Ик! – чуть с ног не падает.

А в зале смех: дети не знают, что Эрпид из металла, что он электронный робот и не может икать. Все решили, что так и надо, потому что вскоре Эрпиды начали зевать и засыпать, опять превращаться в шары.

Шары поднимали «на небо» не за нитки. Просто Галка нагнулась, зашла за ширму и бросила один наискосок вверх. Потом – второй! А Левон Иванович стоял за занавесом с другой стороны – ловил их. Второго не поймал, потому что шар развалился на две зубчатые половинки, упал на сцену. Но этого зрители не видели. И не слышали, потому что Валерка поставил на пол стакан с водой, схватил гитару и затренькал: др-рон-н! тэ-нн! тинь!..

Конец…

Доиграли!..

Чудо просто, что остались в живых. И хорошо! Больше я артистом – ик! – не буду! Хватит – ик! – с меня…

Занавес закрылся и опять открылся – на всю ширину сцены.

– На поклон! Все на поклон! С куклами! – выгонял нас из углов Левон Иванович.

А в зале и кричат, и ногами топают, и аплодируют:

– Ещё! Ещё! Ещё!

А мы кланяемся, кланяемся – ик! Занавес закрылся, а мы всё кланяемся!..

На сцену взобрались наши мамы, Серёжин и Жорин папы, бабушка с Мариной, и Женя-большой, и дети – лезли пощупать кукол.

– Ой, а мы думали – они живые!

Тесно стало на сцене, не повернуться.

Нас обнимали, тискали, хлопали по плечам. А деревья на треножках, кусты и дома падали, громыхали.

– Осторожнее, товарищи! – спасал декорации Валерий.

– Ну и артисты! Ну и молодцы! И кто бы мог подумать, что в нашем доме такие таланты! – слышалось со всех сторон.

Дядя Левон смущенно улыбался и слегка кланялся каждому, кто хвалил или подходил пожать руку.

– Что вы! Считайте, что провалились! Всё делали не так, как нужно!

Павлуша опять сидел на табуретке, а моя мама щупала у него пульс. По одной щеке его гладила тётя Люба, по другой – Генка:

– Не плачь! Не плачь!

Тётя Клава вытирала Васе нос, заглядывала в рот – проверяла гланды. Марина совала мне в рот растаявшую шоколадку:

– Вот здесь ещё слижи! Вот здесь!

Серёжу папа подбросил вверх, забыл, что стоит на сцене, и Серёжа чуть не прошиб головой потолок – хныкал и почёсывал макушку.

А Жоре папа давал нагоняй:

– Так вот куда подевались мои самые лучшие крючки!

Бабушка вытерла мне перепачканные губы и щёки, мама поцеловала в лоб. Маринка стала на цыпочки, чтоб поцеловать в подбородок, и кричала:

– Не достать! Жека, ты вырос?!

А нос мой задирался от гордости, задирался…

Дети расходились по домам, несли табуретки и стульчики на головах, перед собой, под мышками…

Мы, «артековцы», шли со своими родителями последними. Шли и шатались. Кружились головы – от счастья, от пережитого волнения, от славы…

И усталости!

Солнце было на западе, светило нам прямо в глаза. Мы морщились, жмурились, как Муркины котята, которые теперь на квартире у Серёжи. Мы улыбались до ушей, как клоуны в цирке…

Кто его знает, может, я и не брошу этот кукольный театр. Впереди ведь столько интересного!

Из этого дома мы тоже никогда не съедем. Разве есть на свете лучший дом?

А какие чудесные люди-соседи!

И разве есть ещё где-нибудь такой Левон Иванович? Вот, зовёт, кричит что-то вслед… Надо послушать.

– Репетиция завтра в семнадцать! Прошу не опаздывать!

Стоит Левон Иванович на крыльце шестого дома, улыбается устало. Простил или не простил он нам сегодняшние грехи? Особенно Жорины…

– Не опозда-а-аем! Придё-о-ом!!!


Загрузка...