Измайлов Андрей Нрав трав или Владимир Ильич очень не любил герань

АНДРЕЙ ИЗМАЙЛОВ

НРАВ ТРАВ

или

ВЛАДИМИР ИЛЪИЧ ОЧЕНЬ НЕ ЛЮБИЛ ГЕРАНЬ

- i

Необычайно демократическое устройство: все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов... (Это из "Понедельника..." братьев Стругацких).

А за нарушение прав человека - расстрел на месте!.. (Это из "Чугунного всадника" Михаила Успенского).

Неужели мы действительно настолько счастливее прошлых поколений, как говорит учитель?.. (Это их "Хранителей" Джона Кристофера).

Так что антиутопий не бывает. Бывают только утопии... которых, слава Богу, тоже не бывает. Ибо каждому известно, что: УТОПИЯ - гр. u не, нет + topos место (то есть место, которого нет). А кому это не известно, тот может открыть словарь иностранных слов и прочесть, что УТОПИЯ - гр. u - не, нет + topos - место (то есть место, которого нет).

Следовательно, если быть занудой-буквалистом, то с апломбом можно утверждать: антиутопия - это место, которое есть.

Да нет, не морочьте голову! Не будьте занудой-буквалистом! Ведь все знают: утопия - это там, где очень хорошо, ну просто сил нет, как замечательно; а вот антиутопия - наоборот, там ужас как мрачно, плохо, противно, безнадежно!

М-м-мда? Ну-ка, перечитайте Томаса Мора... Ладно, без лукавства: не перечитайте, а найдите и, наконец, впервые хотя бы перелистайте. Энциклопедическая статья о Городе Солнца, где туманно проборматывается об идеальном устройстве общества - одно. Мысли Томаса Мора (ведь мыслителем считается!) все о том же идеальном устройстве общества другое.

Спаси и сохрани нас всех и каждого от чего бы то ни было идеального, если идеал возник в чьей-то чужой (то есть НЕ МОЕЙ) голове. А уж если обнаружатся некие верховные силы, взвалившие на себя обязанность (долг? льготу? право?) спасти и сохранить этот (по их разумению) идеал, то найдутся и такие (не все, но многие), кто громко назовет их не по-английски - хранителями (см. "GUARDIANS" Джона Кристофера), а предпочтет обидеть по-латыни - предохранителями (что, кстати, более соответствует смыслу, но звучит: praeservatio... предохранение). А россиянин, применив великиймогучийправдивыйисвободный, в сердцах использует весомый, грубый, зримый русскоязычный эквивалент. Он, россиянин, тем самым отнюдь не полемизирует по поводу единства формы и содержания (мол, форма подходящая, а содержание в этой форме - личное дело каждого). Он, россиянин, просто-напросто выражает тем самым резкое неудовольствие в адрес верховных сил, решающих за него (ишь!), с чего начать-что делать-кто такие друзья народа и как. Тоска по "сильной руке" не опровергает вышесказанное, а лишь подтверждает. Ведь каждый тоскующий полагает втайне, что порядок - это тот самый порядок, которого хочется ему. То есть: будь я самым большим и сильным, я бы устроил как надо... Ой, не надо, не надо!

Не надо утопий. Во всяком случае, воплощенных в жизнь. Иное дело книга. Отчего бы не пощекотать нервы. К примеру, "Смертью травы" Джона Кристофера. Он, конечно, англичанин и пишет об Англии, где тоже обитают горожане, селяне, интеллигенты, торговцы... но английские. А туманный Альбион характерен флегмой, невозмутимостью, рассудительностью. Не то что мы - да, скифы мы! Потому у нас и кровавые революции,и брат на брата, и миллионные жертвы концлагерей, и бардак в экономике. За что? Как-никак народ-богоносец. За что?!

А от широты души. Провозглашал же лозунг периода социалистического роялизма: "ЕСЛИ ДЕЛАТЬ, ТО ПО-БОЛЬШОМУ!" Вот и самый человечный человек не любил, знаете ли, герань...

Не Хармсом сказано, но кем-то за него (под него). Итак!

- ii

Владимир Ильич Ленин очень не любил герань. Бывало, как увидит на подоконнике горшок с геранью, так сразу подбежит, кустик из земли выдернет, руками ломает, рвет, а потом на пол швырнет, ногами топчет, каблуками размазывает! Да приговаривает: "А землю отдайте крестьянам!"

Не евангелие, само собой, но - апокриф. Суть: не любишь уничтожай, любишь (в данном случае крестьянин - из контекста) облагодетельствуй. И абсолютно не имеет значения (для тебя), сколь эффективен жест доброй воли. Главное, эффектен!

"Землица-то какая хорошая. Правда, Каин оставил Еноху побольше... Енох был мирным человеком. Он жил в городе, который выстроил для него отец. Но отцовский кинжал всегда носил на поясе". Джон Кристофер. "Смерть травы".

"И сказал Господь Каину: ... когда ты будешь возделывать землю, она не станет больше давать силы своей для тебя". Библия. 4,10.

А теперь вопрос: если мы такие разные, то почему мы такие одинаковые? Мы - англичане. И мы - россияне. Помести нас с ними в равные условия - не отличить будет. Может, флегма, невозмутимость, рассудительность - типично русские национальные черты. Условия: сытость, жилищный ответ (жилищный вопрос, как известно, портит), одежда, комфорт, скрипка и немножко нервно (щекотка рецепторов: а где-то в Китае война, надо же! Хичкок на экране... Кентервильское привидение в фамильном замке...). Одним словом, фантастика. Именно она, фантастика. Ибо француз Самюэль Делани проводил вот какие различия в отношении между словом и объектом.

В репортаже - события, которые произошли на самом деле; в подражательной литературе (nfturalistic fiction) - события, которые МОГЛИ произойти; в фэнтези - события, которые НЕ МОГЛИ произойти; в фантастике - события, которые не произошли.

Ну, не произошло так, что мы сыты-обуты-одеты. Иначе быть бы нам англичанами по духу. Фантастика.

А вот с англичанами произошло так, что ... грянулись англичане оземь и обернулись русаками по духу. Фантастика. "Смерть травы".

(Нет, не в национальности дело. Человеки - они везде человеки. Постулат "время-то какое страшное!" - не оправдание казнителям самодержца Николая II за милую душу, сколь бы не препятствовали тому бравые три мушкетера... Французы, они такие милые!.. Не оправдание, да. Те же милые французы, признанные женоугодники, приволокли Марию Антуанетту к гильотине: р-раз и нету... Какое уж такое страшное время? Ах, да! Ну да, революционное. Человеки, творящие революцию, вненациональны и... бесчеловечны. А если уж революция удалась, становятся они хранителями (лат. praeservatio; рус. ...). Нет, не в национальности дело. Вот, пожалуйста, образчик беседы молотетки агитатора-горлана-главаря из GUARDIANS" Кристофера:

"Начать революцию с того, что заставить нас делать то, что мы не хотим?

- Быть недовольными - это значит и быть свободными. А мы не свободны.".

Дурак ты, Пенфолд, и шуточки у тебя дурацкие! Попросту скажу, по-русски! Еще маленький, а уже большой дурак.

Да и автор попросту скажет, по-английски, устами персонажа: "Свободными, чтобы говорить чепуху..."

----------------------------------------------------------------------* Репортажи некоего Невзорова никакого отношения к репортажам не имеют, а имеют они отношение только к самому Невзорову.

- iii

Нет, не в национальности дело... Человеки - они везде человеки. И не только в революции, а и просто когда вдруг возникает угроза желудку. Хотя, как показала практика, любая революция близнец-брат пустому животу. Но в "Смерти травы" нет революции,пусть и "время-то какое страшное...").

В общем проявился-таки нрав трав. То ли большевистская зараза (началось-то в красном Китае), то ли божья кара за нелюбовь к герани коммуниста номер один. Версия (моя - А.И.) не хуже любой другой например, той, что вирус СПИДа выведен специально зловредными заокеанскими спецслужбами, да не удержали в колбе и сами первые пострадали, так им и надо, империалистам!

"- Как-то в поезде я видел одного парня. Так он с явным удовольствием разглагольствовал, дескать, китаезы получили то, что заслужили, мол, так им, коммунистам и надо. Если бы не дети, я бы поделился с ним своим мнением по этому поводу.

- А разве мы намного лучше?"

Они, англичане, еще флегматичны, невозмутимы, рассудительны. Жаль, конечно, китайцев - рисом питаются, а рис гибнет, рис - трава. Но... Хичкок - только на экране, Кентервильское привидение - забавно, Оскар Уайльд хоть и гомик был, однако веселить умел, каналья!

Дежурная напускная скорбь, как на похоронах врага или вообще постороннего. И даже гипотетическая возможность проникновения вируса в Европу, в Англию... - ой, да ну, бросьте вы! Рис - трава. Пшеница, рожь, овес (овсянка, сэр!) - трава. Ячмень - трава. Ох, ячмень! Джон Ячменное Зерно!

"- Мир без пива? Невозможно! Давай выпьем и нальем еще по стаканчику!"

И немедленно выпил: нет, не бесшабашный алкоголизм "ерофеевцев", имя которым легион - мол, гори все синим пламенем! Флегма. Туманный Альбион. Ученые еще никогда не подводили нас. Будем надеяться, что не подведут и на этот раз.

Они еще говорят: "Если всякий, кто хочет выжить - жирный старик, мне стоит обидеться".

Они еще по-своему (по-альбионски) рассудительны: "Я не вижу смысла в том,чтобы отдавать последнюю корку хлеба, предназначенную детям, умирающему с голода нищему".

Они еще реагируют на перспективку "потуже затянуть пояса" с чисто английским юморком: "Затянутый пояс довольно глупо смотрится на скелете".

Но:

"- Вы живете в мире, где все говорит в пользу чувствительных и цивилизованных людей. Но это очень ненадежно. Возьмите хотя бы древнейшую цивилизацию Китая и посмотрите, что из этого вышло. Когда начинает урчать в животе, забываешь о хороших манерах".

Если бы только о хороших манерах!

Фермер. Горожанин. Торговец. Интеллигент. Общество в миниатюре. Ну и дети. Чтобы, когда НАЧАЛОСЬ, проявить чистосердечный детский наив:

"- Пап, давай разгромим какой-нибудь барьер,= сказал Стив, - я в кино видел.

- Это не кино, - ответил Роджер".

Ну и женщины. Чтобы было кого ревновать, насиловать, спасать, опекать, убивать. Надежда:

"- Вот наша надежда - женская стабильность. Уезжает из дома навсегда, но снимает чайник. Мужчина скорей бы хлопнул этим чайником об пол, а потом запалил дом".

Надежда: "Надо просто ждать и надеяться на лучшее, - сказала Анна". Вольно было тому же графу Монте-Кристо (французы, они такие милые!), имея миллионы и миллионы, имея все прелести жизни, мудро напутствовать: "ждать и надеяться".

- iv

Вот и НАЧАЛОСЬ.

"В Англии исчезли пирожные и кексы, но хлеб был еще доступен каждому". (Все же Джон Кристофер создавал свою утопию умозрительно, не было у него личного опыта, не было у Англии личного опыта. Мы по нынешнему опыту можем компетентно возразить: не так все было. Хлеб исчезает в первую очередь, а кондитерская выпечка - во вторую, после хлеба. Так что не так уж была не- права обезглавленная Антуанетта, заявляя де, если у них нет хлеба, пусть едят пирожные).

"- Это не кино, - ответил Роджер". Совсем не кино! В том детском понимании: мол, перевернем барьеры, побузим, а там и конец фильма. Хеппи энд! По нарастающей, по нарастающей, и:

"- Вы согласны, что законы в этой стране больше не действуют?

- В противном случае нас всех ждет виселица.

- Совершенно верно. Значит, если бездействен государственный закон, что остается?

- Закон группы людей, для ее же защиты.

- А закон семьи?

- Если он не во вред той же группе людей.

- В глава семьи?.. Вы признаете мои права?

- Да, признаю".

Не к ночи будет упомянуто, "марксистское определение свободы противостоит как волюнтаризму, так и фатализму, люди не вольны в выборе объективных условий своей деятельности, выступающих как необходимость, однако они обладают конкретной и относительной свободой, когда сохраняют возможность в выборе цели или средств их достижения". Чертова осознанная необходимость! Почитали бы вы, чего только ни вытворяют флегматичные, невозмутимые, рассудительные англичане в "Смерти травы", ЧТО они сознают необходимым (то есть, конечно, прочтете, не излагать же в предисловии содержание книги). А мы-то самоуничижаемся: да, мол, скифы, да, мол, азиаты.

Человеки есть человеки. Да-да, и брат на брата. Да-да, и бардак в экономике. Да-да, и решение о миллионах жертв - тогда при английском правительстве из "Смерти травы" у людей все будет. Ведь стопроцентно объективны те немногие, кто констатирует: "при Сталине все было!" Конечно, было! Для тех немногих, кто остался в живых и на свободе. КОЛИЧЕСТВО ПРОДУКТОВ НА ДУШУ НАСЕЛЕНИЯ УВЕЛИЧИВАЕТСЯ ПУТЕМ СОКРАЩЕНИЯ ДУШ НАСЕЛЕНИЯ. А чем англичане хуже?

А пожалуй хуже. И вот чем. Человек способен на любую глупость и жестокость, когда на него обрушивается нечто ранее неизвестное и угрожающее. Смерть травы, чрезвычайное положение, эвакуация разумеется, не подарок! Но! Джон Кристофер закончил "Смерть травы" в 1956 году. Его англичане уже пережили и бомбежку Лондона, и затемнение в Грэтли, и молодых львов... А тут - всего лишь угроза голода (не голод!) - и... ну просто какие-то скифы! Не то слова! Азиаты! Они...

Все-таки повезло писателям, родившимся вне России - они стали просто писателями, основным предназначением коих было пописывать, чтобы читатель почитывал. К примеру, Герберт Уэллс ("Война миров"), скончавшийся за десять лет до того, как Джон Кристофер написал "Смерть травы". Или Джон Уиндэм, опередивший Джона Кристофера на пять лет своим "Днем триффидов". Родись они все трое в стране, "где так вольно дышит человек", - досталось бы им на орехи. Потому как поэт (писатель) в России - больше чем поэт (писатель). В России он - властитель дум. И припаяли бы Уэллсу нападки на армию: она непобедимая и легендарная, а в романе бумагомарателя пасует перед какими-то треножниками. И Уиндэму припаяли бы клевету на самый передовой отряд ученых: неужели жалкий измышленец всерьез полагает, что наука не предусмотрела и не

- v

предупредила бы негативных последствий какого-то там метеоритного дождя?! А Кристоферу, пожалуй, за "Смерть травы" попало бы больше всех из этой троицы: ладно, бы только за неверие в могучесть сельскохозяйственных селекционеров из колхоза "Красное вымя" (подумаешь, трава гибнет! да мы дрова на дворе станем выращивать, хлеб из опилок полезней и питательней!)... но покушение очернителя Кристофера на образ положительного героя, на его АЖП (*), - это вызвало бы характерный треск, с которым лопнуло бы терпение отечественных хранителей (лат. praeservatio; рус. ...). НАШ человек на ТАКОЕ не способен:

Убить семейную пару, а дочь этой пары склонить к сожительству, растолковав ей, что иначе никак. Ограбить первого встречного под тем справедливым предлогом, что у него есть, а у меня нет, а мне надо. Сбежать куда подальше от надвигающейся катастрофы, не сообщив всему прогрессивному человечеству об опасности (хотя аргумент в оправдание неколебим: "-Может, стоит рассказать им о том, что происходит на самом деле? - И нас тут же заберут за распространение ложных слухов").

Нынче только ленивый не цитирует Николая Бердяева. Можно было бы сослаться на лень-матушку и не процитировать:

"Иногда хорошо идти по пути зла, так как это приведет к высшему добру". Н.Бердяев.

Можно было бы предпочесть иезуитов с их целью, оправдывающей средства. Или предпочесть ненавистника герани с его откровением, мол, морально все, что на благо революции.

Короче, осознанная необходимость. Свобода! А какая-такая, собственно, необходимость героям "Смерти травы" учинять антигуманные действа? Да такая необходимость: семью сохранить. Семья - ячейка общества. И это (рискну) правильно. Бог вообще начал с того, что создал всего-то одну семью - и вон их сколько расплодилось-размножилось! Правда, он, Бог, вздорно обиделся на самого себя (создал-то по образу и подобию своему) и наказал человечество: и рожать де в муках, и земля не будет давать силы, и в поте лица хлеб кушать... Вот ведь... хранитель praeservatio - ...

Но если вдуматься, так ли необходимо осознанно нарушать добрую половину десятка заповедей, чтобы сохранить ячейку общества? Трава погибла? Вся трава погибла? И хлеб тоже? И что? Былинный Верещагин с отвращением, но обходился черной икрой. И взяток не брал. И за державу ему было обидно. И семью хранил, пулемет ребятам не давал. До поры, до времени...

Впрочем, "Белое солнце пустыни" - naturalistic fiction, события, которые МОГЛИ произойти. А у Джона Кристофера - фантастика, события, которые не произошли. Утопия.

Перекрестимся с облегчением, что - не произошли. Кто знает, как повел бы себя сам в предлагаемых Кристофером обстоятельствах? Думал бы о семье или о голодающих детях Азии? И кто знает, что лучше?

Те же Пенфолды из "Хранителей" чисто по-революционному душой болеют за общество в целом. Только слуги в их доме валяют дурака, грязь, полуразруха, полное распустяйство. Знакомо? Человеки они везде человеки...

----------------------------------------------------------------------* Не надо вздрагивать! АЖП - всего лишь партийно-художественная аббревиатура недавних лет. АЖП - активная жизненная позиция.

- vi

И зачем затевать революцию, если всем хорошо? ВСЕМ! В "Хранителях". Все - свободны. И не осознанно необходимо, а... такое вот определение: СВОБОДА - ЭТО ЗАБОР, ОТОДВИНУТЫЙ ЗА ГОРИЗОНТ. Плохо ли? Желаешь раздвинуть горизонты? Ну так сначала доберись до его линии, до линии горизонта. И кто поручится, что эта (воображаемая!) линия - не есть черта разумного?

Кто поручится, что утопия, возникшая в революционно-воспаленном мозгу и (тьфу-тьфу!) воплощенная на практике, устроит всех и каждого, а не только того, кто ее воплотил? Кто поручится, что не окажется в числе трех рабов у самого последнего землепашца в этом необычайно демократическом устройстве? Или не будет расстрелян на месте за нарушение прав человека (все во имя человека, все для блага человека я даже видел этого человека!)? И начхать тогда, действительно ли мы настолько счастливей прошлых поколений, как говорит учитель.

Само собой, утопия - место, которого нет. А по-русски? Не по латыни? Утопия - там где утопленники. Нет? Была треугольная деревня произошло Одержание - возникло треугольное болото. В общем, все умерли. См. "Улитку на склоне" братьев Стругацких. Умерли все (утопия), кто принадлежит прошлому. Для и вместо тех, кому принадлежит будущее. Прогресс!

Б.Стругацкий: "Что должен делать, как вести себя должен цивилизованный человек, понимающий, куда идет прогресс? Как он должен относиться к прогрессу, если ему этот прогресс поперек горла?!" (риторич.)

"Между тем грудной младенец знает, что Одержание - есть не что иное, как Великое Разрыхление Почвы". ("Улитка на склоне. Лес.")

На разрыхленной почве хорошо произрастает трава. Не исключено, та самая, которую настигла смерть в том мире, от которого сбежала группка хорошо информированных англичан Джона Кристофера. В долину Слепой Джилл, где трава как росла, так и будет расти. Будет. Будущее. Естественно, светлое. Ради него морально пожертвовать всем, даже собственным братом.

Но! Уцелевший брат-урбанист, прикончив брата-агрария, со всей ответственностью объявляет: "Я должен построить Город". А это уже не осознанная необходимость, а мания бега за горизонт. А ведь в Городе трава не растет... Нет там для нее места. И вообще такого места нет. Утопия.

А Джон Кристофер жил себе в антиутопии (есть такое место!) и предупреждал: утопия - это Город, Город Солнца, белого Солнца ПУСТЫНИ. Трава в пустыне тоже не растет.

Не бегайте за горизонт!

Любите герань!

Уважайте нрав трав!

- 1

Глава 1.

Несчастный случай.

Публичная библиотека затерялась на тихой мрачной улице против парка и примыкала к ветхим строениям, некогда принадлежавшим муниципалитету, а ныне отданным под склад. Почти таким же древним было и здание библиотеки - чудом державшаяся табличка сообщала об официальной церемонии открытия в 1978 году. Бетонные стены - прежде белые, а теперь грязно-серые, с черными прожилками, рассекали глубокие трещины.

Внутри царило то же запустение. Не было даже привычных люмосфер - в это тусклое апрельское утро полумрак в зале рассеивали допотопные флуоресцентные трубки. Лампы жужжали и гудели; одна погасла, другая судорожно вспыхивала и мигала. Библиотекарь за конторкой, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он был высок, крутолоб, сутулился и непрестанно теребил обвисшие седые усы. Замкнутый и немногословный, с посетителями библиотеки он заговаривал лишь тогда, если без этого никак нельзя было обойтись. Однажды, пару лет назад, спустя несколько месяцев после смерти матери Роба, он неожиданно разоткровенничался с мальчиком. В библиотеку Роба привела мать, а потом он уже приходил один. Библиотекарь стал рассказывать, как пришел сюда пятьдесят лет назад после окончания школы. Тогда в библиотеке работало шесть человек и собирались даже расширить штат, переехать в новое просторное здание. Но проекты так и остались на бумаге, с тех пор прошло уже сорок лет, и теперь он все делает один. Он давно на пенсии, но не уходит, потому что не может расстаться с любимой работой. Мэр грозился закрыть библиотеку и сломать здание, а жизнь, тем временем, шла своим чередом.

О том, что нынче совсем перестали читать, он говорил с грустью и возмущением. В дни его юности не было головидения. Правда, тогда были телевизоры, но люди, по крайней мере, читали. Да и люди были другие более самобытные, любознательные. А сейчас... Роб остался единственным читателем младше пятидесяти лет.

Старик смотрел на Роба с такой отчаянной надеждой, что мальчик смутился и даже встревожился. Библиотека была ниточкой, связывавшей его с матерью теперь, когда ее не стало. Роб начал читать толъко благодаря ей. Правда, вкусы их разнились: ей нравились любовные романы на фоне деревенских пейзажей; Роб обожал приключения, особенно когда со страниц книги раздавался волнующий звон шпаг. "Трех мушкетеров", "Двадцать лет спустя" и "Виконта де Бражелона" он прочел шесть раз.

На нежданные разглагольствования библиотекаря мальчик отвечал неуклюже и без особой охоты и, в конце концов, потеряв интерес к разговору, старик умолк, впав в обычное молчание. В это утро он лишь записал книги и коротко кивнул Робу, не говоря ни слова. Роб постоял минутку в вестибюле, глядя на улицу. Надвигалась гроза. Ему не хотелось мокнуть под дождем, и он решил отправиться к отцу на работу, дождаться его и вместе поехать домой на машине.

Отец работал неподалеку, на стадионе. Сокращая путь, Роб пошел через парк, которым именовались пересеченные полудюжиной ухабистых дорожек двадцать пять акров истертой травы и глины, в обрамлении больших деревьев с бесплодными почками. Неряшливые цветочные клумбы, детская площадка да несколько столбиков футбольных ворот лишь подчеркивали убогость этого места. Правда, здесь создавалась некая иллюзия свободы от зданий. Башни небоскребов тянулись через приземистые кварталы Большого Лондона, уходя к далекому Зеленому Поясу, отделявшему этот Урбанс от следующего.

- 2

В парке было почти пусто: несколько человек выгуливали собак, на качелях и каруселях с шумом возилась ребятня. А вот переулочек, ведущий к Хай-стрит, и сама Хай-стрит оказались весьма оживленными. Роб догадался, что закончились дневные Игры. Считалось, что Игры организованы весьма разумно, уже несколько недель не возникало серьезного повода для тревоги, с того памятного дня большого февральского бунта.

Роб свернул на Феллоу-роуд, против встречного потока. Неожиданно впереди кто-то закричал, но крик тут же утонул в истошных возгласах:

- Зеленые! Зеленые!

В дружной поступи толпы, шедшей навстречу, почувствовался сбой. Кто-то бросился бежать, за ним другие. Снова кто-то кричал, но в суматохе не было слышно слов. Роб поискал глазами - укрыться негде, на этой старинной улице дома стояли вплотную. До перекрестка с Моррис-роуд было недалеко, и Роб, стиснутый со всех сторон, попытался пробраться туда, но уже через минуту толпа превратилась в неделимый, как монолит, орущий и брыкающийся таран из человеческих существ, приподняла мальчика, сдавила и потащила.

Роб вспомнил, что в программу сегодняшних утренних Игр входил авиатрек. По арене с высокими краями мчались электромобили, поднимаясь выше и выше с каждым витком, почти вертикально, под зрительские ряды, включался вспомогательный, реактивный двигатель, и машины взлетали с трека в воздух. Частые аварии на авиатреках были не последней причиной их огромной популярности. Из-за вечной вражды между четырьмя группировками - Черными, Белыми, Зелеными и Красными - всеобщий восторг всякий раз грозил обернуться бешеной яростью.

Зеленые одно время держали первенство на авиатреках. Вероятно, и на этот раз беспорядки начались из-за очередной ссоры или чересчур дерзкого нарушения правил.

Гадать, что произошло на самом деле, не было ни времени, ни особого желания. Роб уткнулся лицом в чей-то коричневый плащ; грубая грязная ткань насквозь пропахла удушливым потом. Давление росло, стало трудно дышать. Он вспомнил, что во время февральского бунта восьмерых задавили насмерть, а перед Рождеством - больше двадцати. Перед глазами промелькнул угол здания, и Роб понял, что толпа влилась на Хай-стрит. Где-то раздавались крики, металлический скрежет, пронзительный вой трубы. Давление чуть ослабло, он даже смог пошевелить руками и одной ногой коснуться земли. Потом кто-то или что-то резко толкнуло его, и он упал; ему тут же наступили на руку, больно ударили ногой в поясницу нужно было что-то делать, иначе толпа раздавила бы его. Впереди он увидел смутный силуэт электромобиля. Получив изрядно пинков по дороге, Роб пробрался к нему, нырнул под днище машины и лег, избитый, обессиленный, видя лишь стремительное мелькание ног и слушая дикие вопли.

Время шло. Постепенно толпа убывала и таяла. Наконец, он смог выползти из своего укрытия и встать. Несколько человек неподвижно лежали на дороге, стонали раненые. Невдалеке он заметил два полицейских коптера - один уже сел, другой висел над улицей. В машине, под которой прятался Роб, сидели мужчина и женщина. Женщина открыла окно и спросила Роба, все ли с ним в порядке. Он успел лишь кивнуть - мужчина, сидящий за рулем, не стал дожидаться ответа, и машина унеслась прочь, объезжая тела людей и другие машины - несколько было перевернуто, две разбиты в лобовом столкновении.

- 3

Над крышами кружил коптер медицинской службы. Роб побрел искать книги, в свалке выпавшие из рук. Одну он нашел в канаве на углу Феллоу-роуд, вторую - ярдах в десяти от первой; она была раскрыта и истоптана, след каблука впечатался в разорванную надвое страницу. Роб кое-как сложил половинки, сунул книги подмышку и зашагал к стадиону.

***

Тускло-золотой овал стадиона футов триста высотой простирался почти на полмили. От ближайших ворот еще шли люди, выезжали машины из подземных парковок, но основной наплыв уже закончился. Роб подошел к служебному входу и показал сканнеру жетон. Этот дубликат выхлопотал для него отец. Строго говоря, жетоны выдавались только персоналу, но не бывает правил без исключений. Взвизгнув, дверь открылась и захлопнулась, едва Роб прошел. К главному электрическому сегменту вел длинный коридор со светящимися панелями. Ни в одно из контрольных помещений входить не разрешалось, но можно было подождать в комнате отдыха.

На пересечении нескольких коридоров Роб увидел знакомого, окликнул его и тот остановился, поджидая мальчика.

Это был мистер Кеннели - друг его отца, тоже электрик, невысокий коренастый человек с широким лицом и черными, как смоль, волосами. Говорил он неторопливо, никогда не выдавая своих чувств, но теперь его лицо показалось Робу странным.

- Значит, тебе уже сказали, Роб?

- Что сказали, мистер Кеннели? Я хотел поехать домой с папой, Мистер Кеннели задумчиво смотрел на мальчика, и Роб вдруг поразился его грязному и растрепанному виду. - А что было на Хай-стрит! Меня чуть не задавили, пришлось даже под машину залезть!..

- Случилось несчастье, - тихо проговорил мистер Кеннели.

- Что-то с... - он не договорил: внезапной догадкой перехватило горло.

- Роб, твой отец в больнице. Он схватился за оголенный провод. По ошибке. Пока не отключили ток, его порядком тряхнуло.

- Но он не...

- Нет. Правда, ему придется побыть в больнице какое-то время. Я узнаю, как получить от него весточку для тебя, а тебе лучше пожить у нас, пока все не образуется.

Кеннели жили в нескольких минутах ходьбы от стадиона, на высоком холме. Он часто бывал у них в гостях с отцом, очень любил миссис Кеннели - румяную толстушку с большими сильными руками.

- Можно мне пойти в больницу?

- Не сегодня. Завтра там приемный день, - мистер Кеннели взглянул на часы. - Пошли. Сегодня можно уйти и пораньше.

По дороге мистер Кеннели не произнес ни слова, да и Робу не хотелось говорить. Он никак не мог прийти в себя от потрясения. Все было так неожиданно и так странно. "Схватился за оголенный провод"... Отец, всегда такой осторожный, даже педантичный? Роб хотел расспросить мистера Кеннели подробнее, но, боясь обидеть его, раздумал.

Из трех работал только один лифт, им пришлось немного подождать. Миссис Кеннели вышла им навстречу из кухни, когда они вошли в крохотную прихожую - условия жизни в Урбансах были ужасающими, и становились все хуже и хуже.

- Ты бы посмотрел головизор, - сказала миссис Кеннели. - Опять барахлит. Сегодня ты что-то рано, и Роб с тобой. Джек придет позже?

Мистер Кеннели коротко рассказал ей о несчастье, она подошла к Робу, обняла за плечи и прижала к себе. Роб удивился взглядам, которыми обменялись супруги, но не был уверен, что хочет понять их смысл.

- 4

- Я поставила чайник. Идите в комнату, сейчас принесу чай.

В гостиной работал головизор, показывали какую-то "мыльную оперу". Изображение то и дело двоилось, троилось, расплывались смутные фигуры неестественных цветов. Мистер Кеннели чертыхнулся, выключил головизор, снял заднюю крышку и принялся возиться с починкой. Роб понаблюдал за ним немного и пошел в кухню. Кухонька была настолько тесной, что когда там хозяйничала миссис Кеннели, для кого-то еще оставалось очень мало места.

- Что такое, Роб? - спросила она.

- Я просто хотел склеить книгу. Вот - страница порвалась. У вас есть что-нибудь?

- Книги, - она покачала головой. - И какой в них только прок? Ну, да ладно. Где-то была липкая лента. Посмотри на верхней полке.

Роб сложил порванные края и аккуратно склеил. Наблюдая за ним, миссис Кеннели спросила, как так получилось, и Роб рассказал о бунте.

- Хулиганы. Слишком много их развелось, - проворчала она. - Надо бы всех забрать в армию да отправить в Китай.

Война в Китае шла, сколько Роб себя помнил. Иногда смутьянам предлагалось право выбора: армия или тюрьма. Миссис Кеннели говорила об этом как бы между прочим, готовя чай. Да, идет война, но так далеко, словно ее и нет вовсе. Она протянула Робу поднос, уставленный чашками, с чайником и тарелкой, полной шоколадного печенья.

- Отнеси в комнату, я тут приберу, - сказала она, - и через минутку приду.

Мистер Кеннели еще возился с головизором. Поставив поднос на кофейный столик, Роб подошел к окну: сплошная пелена дождя закрывала узкий простенок между их домом и соседним. Он стоял, глядя на размытый силуэт улицы, думал об отце и чувствовал себя несчастным.

***

В квартире была свободная спальня. Раньше там жила дочь Кеннели она вышла замуж и уехала из дома. Робу отвели эту комнату с украшенной лепными розочками кроватью розового же цвета. Он немного почитал, но быстро устал, потушил свет и вскоре уснул.

Спал он недолго и проснулся, почувствовав сильную жажду. Он пошел в ванную, стараясь ступать как можно тише, чтобы никого не разбудить. Роб был уверен, что уже далеко за полночь, но, проходя по коридору, услышал голоса - из-под двери гостиной пробивалась полоска света. Разговаривали, по меньшей мере, трое. Мужчины. Казалось, о чем-то спорили. Возвращаясь на цыпочках из ванной, он вдруг услышал имя своего отца и остановился. Доносились только отдельные слова, и Роб не мог уловить смысл разговора. Опасаясь, что кто-нибудь выйдет в коридор и застанет его за столь дурным занятием, как подслушивание, он вернулся в комнату.

Сон не приходил. Через стенку Роб слышал неясное бормотание и вскоре обнаружил, что поневоле старается прислушаться. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем скрипнула дверь. Голоса зазвучали громче и отчетливее.

- Что-то здесь не чисто, - произнес незнакомый голос. - Я еще неделю назад ему говорил: будь начеку.

- Несчастный случай, - другой голос.

- Не надо испытывать судьбу. Я предупреждал его. Это опасное дело. Да, приходится рисковать, и нам всем лучше хорошенько это усвоить. Не только ради нас самих, но и ради других.

- Тише, - сказал мистер Кеннели. - Там парнишка. Я прикрою дверь поплотнее.

- 5

Раздались шаги, и дверь мягко затворилась. Еще несколько минут звучали приглушенные голоса; наконец, гости ушли, а мистер Кеннели вернулся в свою комнату. "Как же так? - думал Роб. - Они во всем обвиняют отца! Будто бы из-за него рискуют другие. Какая чепуха! Ведь дело только в оголенном проводе, отец просто ошибся! А мистер Кеннели... Вместо того, чтобы заступиться за отца, он промолчал!". Роб ненавидел его.

Наконец, мальчик уснул.

***

Больница размещалась в довольно новом здании. Сорок с лишним этажей из бледно-зеленого пластика. В окнах отражалось радостное весеннее солнце. На крыше здания, опоясанные балконом, находились площадка для коптеров и сад. Здесь же ставили свои коптеры врачи, прилетая из Графства. По воскресеньям дежурил только основной костяк персонала клиники, поэтому в тот день коптеров было мало.

Супруги Кеннели и Роб примкнули к очереди возле лифтов. Пока не начался прием, лифты не включали. Наконец, заработали одновременно все; они быстро поднялись наверх и встали в другую очередь перед входом в отделение. Унылый клерк, подстриженный по последней моде "под тонзуру", проверял фамилии по списку.

- Рэндал? - спросил он, когда подошла их очередь. - Не значится. Вы ошиблись.

- Но нам сказали, что он здесь.

- Вечно они все путают, - равнодушно ответил клерк. - Спуститесь вниз и спросите еще раз.

Мистер Кеннели сказал спокойно, но очень твердо:

- Нет. Позвоните и узнайте. У нас нет времени бегать взад-вперед по вашей команде.

- Правила гласят...

- Меня не интересуют правила, - медленно проговорил мистер Кеннели, наклонившись над столом. - Звоните.

Клерк мрачно подчинился. Звонил он не по видеофону, а по обычному телефону. В тихом шепоте, доносящимся с другого конца провода, невозможно было разобрать ни слова.

- Да, понял, - сказал клерк и положил трубку.

- Ну? - спросил мистер Кеннели. - Где он?

- В морге, - ответил клерк. - Поступил в реанимацию сегодня утром. Скончался от сердечной недостаточности.

- Этого не может быть! - закричал мистер Кеннели.

Еще не сознавая, что произошло, Роб увидел, как он побледнел.

- Смерть есть смерть, - лениво произнес клерк, пожимая плечами. Все подробности узнаете в конторе. Следующий, пожалуйста.

***

Миссис Кеннели пошла вместе с Робом, чтобы помочь ему разобрать вещи. Пока он укладывал одежду и самое необходимое, она кудахтала над беспорядком: дескать, все вещи должны лежать на своих местах. Как предполагал Роб, мебель будет продана. Ему очень хотелось оставить любимое мамино кресло, в котором она обычно сидела длинными уютными вечерами. Он хотел спросить миссис Кеннели, не найдется ли у нее в доме места для этого кресла, но постеснялся обременять ее.

- 6

Миссис Кеннели, оставив причитания, занялась уборкой, и Роб вышел из гостиной в спальню отца. Постель была заправлена, только в изголовье валялось забытое полотенце. Комнатные туфли разбежались по краям ковра. На ночном столике - открытая пачка сигарет, стакан с водой, портативный радиоприемник. Отец иногда слушал его по ночам. Роб вспомнил, как сам порой прислушивался к тихой музыке, доносившейся через тонкую стенку.

Все произошло так внезапно, что он до сих пор не мог поверить. Мама очень долго болела, он едва мог вспомнить лучшие времена. Конечно, от этого смерть ее не была менее ужасной, но даже тогда, в десять лет, он знал, что болезнь неизлечима, и мама умрет. Отец, напротив, всегда был таким энергичным, полным сил, на здоровье никогда не жаловался, и представить его мертвым Роб не мог.

Он открыл шкаф. Одежду тоже можно было продать, или возьмет мистер Кеннели? Он вдруг почувствовал, как защипало глаза, и резко выдвинул нижний ящик. Еще одежда. Во втором ящике, между сложенными свитерами, он обнаружил картонную коробку. На крышке надпись: "Дженни" - имя его матери.

Первое, что он увидел, открыв коробку, была мамина фотография. Он даже не подозревал о ее существовании. Однажды отец уговаривал маму сфотографироваться, но она отказалась. На старомодном снимке мама была совсем молодой, чуть за двадцать. Вместо привычной короткой стрижки, которую она носила в последние годы, - длинные, до плеч волосы.

Он смотрел на фотографию долго, пытаясь разгадать смысл легкой, чуть тревожной улыбки матери, пока не услышал голос миссис Кеннели. Успев только заметить, что в коробке, кроме фотографии, были связка писем, перехваченная резинкой, и прозрачный медальон с локоном волос, Роб закрыл ее и положил со своими вещами.

***

На уроке географии Роба вызвали к директору. Учителя в классе не было, но в голографическое путешествие по Австралии они, безусловно, отправились не одни, а под надзором скрытой телекамеры. Изображение на головизоре сопровождалось чванливым жизнерадостным комментарием, пересыпанным не слишком смешными шуточками. Неожиданно голос оборвался и, после предупреждающего писка, грянуло: "Рэндал. Немедленно явиться к директору. Повторяю. Рэндала - в кабинет директора.".

Комментарий возобновился. Кое-кто из учеников отпускал свои, еще менее остроумные, шутки о возможных причинах его вызова к директору. Но в то утро на главном распределительном щите дежурил мистер Спенналз тут же было приказано не отвлекаться от экрана (мистер Спенналз не относился к тем людям, с которыми можно шутить).

Не считая собраний, Роб видел директора всего дважды: когда поступал в школу и однажды в коридоре, директор тогда поручил ему отнести какое-то письмо в учительскую. Теперь директор смотрел на Роба так, словно не понимал, кто перед ним. Ничего удивительного - в школе училось почти две сотни мальчиков.

- Рэндал, - задумчиво сказал он и повторил уже тверже. - Рэндал, это мистер Чалмерз из министерства просвещения.

- Доброе утро, сэр, - Роб вежливо поклонился плотному человеку с мохнатыми щеками и спокойным внимательным лицом. В ответ тот молча кивнул.

- Мистер Чалмерз занимается твоим случаем, - продолжал директор. Теперь, после прискорбной кончины твоего отца, насколько мне известно, из близких родственников у тебя осталась только тетя. Она живет... - он

- 7

заглянул в блокнот, - в Шеффилдском Урбансе. Боюсь, она не сможет взять тебя к себе, так она сказала. Ее муж очень плох...

Роб молчал, ему и в голову не приходила мысль о тетке.

- В такой ситуации лучшее решение твоего вопроса, практически, единственное решение - перевести тебя в школу-интернат, где о тебе хорошо позаботятся. Мы чувствуем...

Роб с удивлением услышал собственный голос:

- Разве я не могу остаться с семьей Кеннели, сэр?

- Кеннели? - они переглянулись. - Кто это?

Роб объяснил.

- Да-да, понимаю, - кивнул директор. - Соседи. Конечно, они помогли тебе, но это, безусловно, не годится.

- Но у них есть свободная комната, сэр.

- Не годится, - спокойным, не терпящим возражений тоном повторил директор. - Ты будешь переведен в интернат в Барнсе. На сегодня от уроков я тебя освобождаю. Машина придет за тобой завтра в девять утра.

***

Роб сел в автобус, идущий к стадиону. Сегодня дежурил мистер Кеннели. По дороге Роб вспоминал все, что знал о государственных интернатах. Одни школы были хуже, другие - лучше, но все они славились репутацией пугала, внушавшего страх и презрение одновременно. Учились там не только сироты и дети несчастливых браков, но и малолетние преступники. О жизни в этих школах ходили ужасные слухи, особенно - об отвратительной пище и безобразной дисциплине.

Роб попросил передать мистеру Кеннели, что ждет его и, спустя минут десять, тот вышел из комнаты отдыха. А пока Роб смотрел на голографическом экране, что происходит на арене. В тот день состязались проволочные гладиаторы. Противники дрались короткими тупыми копьями из слоеного стекла, с натянутых на разной высоте и расстоянии друг от друга проволок. Запутанная система управления проволоками менялась от состязания к состязанию. Сорвавшись вниз, борцы могли упасть либо в воду, либо на твердую землю, утыканную искусственным колючим кустарником, сверкающим смертоносными шипами. Проигравший всегда получал увечья, часто - тяжкие, иногда - смертельные. На этот раз сражались трое. Один уже сорвался и, прихрамывая, ковылял прочь. Оставшиеся двое продолжали раскачиваться, обмениваясь ударами, освещенные синеватыми бликами защитного купола стадиона.

- А, Роб! Почему ты не в школе? - спросил мистер Кеннели.

Роб рассказал ему о том, что случилось. Мистер Кеннели выслушал, не перебивая.

- Они сказали, что мне нельзя у вас остаться! Но ведь это неправда?

- Мы бессильны против закона, - с трудом выговорил мистер Кеннели.

- Но ведь вы можете пойти и поговорить с ними, попросить за меня!

- Бесполезно.

- У нас в школе есть один мальчик, Джимми Маккей. У него в прошлом году умерла мама, и Джимми взяла к себе миссис Пирсон из вашего дома. Он так и живет у нее.

- Пирсоны могли усыновить его.

- А вы? Вы не можете меня усыновить?

- Без согласия твоей тети - нет.

- Но она не хочет брать меня к себе! Она сама сказала!

- Это вовсе не значит, что она готова отдать тебя первому встречному. Может, она надеется, что все утрясется, и тогда заберет тебя.

- 8

- Давайте спросим ее. Я уверен, она согласится.

- Все не так просто... - мистер Кеннели замолчал. Роб ждал. - Мне кажется, это лучший выход. Там ты будешь в безопасности.

- В безопасности? Почему?

Мистер Кеннели хотел что-то сказать, но, словно споря с собой, покачал головой.

- Там о тебе позаботятся. Да и со сверсниками будет интереснее. Мы с миссис Кеннели уже немолоды, с нами скучно.

- Вы сказали "в безопасности".

- Не обращай внимания - просто с языка сорвалось.

Мистер Кеннели избегал взгляда мальчика и внезапно, несмотря на оправдания и уловки, Роб понял главное: мистер Кеннели не хотел брать его к себе. Роб вспомнил о той ночи, когда мистер Кеннели не вступился за его отца. Но теперь он не чувствовал ненависти, скорее безысходность и отчаянное одиночество.

- Хорошо, мистер Кеннели, - сказал Роб.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как мистер Кеннели крепко схватил его за плечи, повернул к себе и пристально посмотрел прямо в глаза:

- Это для твоего же блага, Роб. Поверь мне. Я не могу сейчас всего объяснить, но это для твоего же блага.

На экране головизора один из борцов сделал выпад, нанося удар, второй парировал и сам ударил в ответ. На сей раз удачно - его противник упал на шипы, нелепо взмахнув руками.

- Я пойду домой, - сказал Роб. - Надо успеть собраться.

Глава вторая

"ПОЗОР ШКОЛЫ!"

Интернат находился на берегу Темзы. Спортивные площадки и голые, без архитектурных излишеств, здания учебных корпусов, выстроенные с унылом стиле конца двадцатого столетия, раскинулись кольцом вокруг более современных жилых корпусов - казарменно-строгих внутри, но снаружи раскрашенных в яркие радостные тона. Роба поселили в корпусе G, небесно-голубого цвета, с широкими извилистыми оранжевыми полосами.

Первые несколько дней он никак не мог войти в колею - сказывалось и недавнее потрясение, и обилие новых впечатлений. День был заполнен до отказа. В половине седьмого воспитанников будили резкие позывные по трансляции; потом, после свалки в умывальных, нужно было успеть одеться и ровно в семь быть на спортплощадке. Идти до нее приходилось четверть мили, только корпус H был еще дальше. В семь начиналась перекличка. Опоздавшие даже на полминуты заносились в "черный список" и, в наказание, вечером должны были выполнять дополнительные гимнастические упражнения.

Завтрак начинался в восемь. Строго говоря, до завтрака воспитанникам полагалась получасовая утренняя разминка, но очень скоро становилось ясно, что если не хочешь остаться голодным, лучше занять очередь в столовую. Кроме того, что пища была скверно приготовлена, ее просто не хватало.Тем, кто стоял в "хвосте", доставалась лишь отвратительная комковатая овсянка на воде, половинка переваренного "резинового" яйца или полкотлетки. И даже не всегда - прозрачный ломтик хлеба. Старшеклассники пробивали дорогу к началу очереди в последнюю минуту, а малышам не оставалось ничего другого, как покорно ждать.

- 9

Утренние уроки начинались в 8-45 и продолжались ло 12-30, потом перерыв на обед и снова - очередь в столовую. Днем - спортивные занятия до 4-30, вечерние уроки с 5 до 7, и до 9 - свободное время. В 9 часов в интернате выключался свет. Правда, в эти два часа свободы перед сном зачастую приходилось либо отрабатывать наказание за какую-нибудь провинность, либо выполнять одно из поручений, запас которых всегда имелся в избытке у любого старшеклассника. Каждый вечер Роб, совершенно обессиленный, падал на свою низенькую кровать с жестким бугристым матрацем и забывался тяжелым сном.

Понемногу Роб присмотрелся к своим соседям. В его дортуаре было тридцать мальчиков примерно одного возраста. В первую же ночь его насторожили странные звуки в дальнем конце комнаты: голоса, крики боли. Но тогда он слишком устал и не придал этому значения. На следующую ночь все повторилось и он понял, что происходит. Несколько старшеклассников издевались над каким-то несчастным мальчишкой. Роб слушал его крики и думал: "Вот Д'Артаньян не стал бы тихонько лежать в постели и терпеть такую несправедливость. Он бы проучил негодяев. Но разве найдешь среди этой дикой враждебной ватаги Портоса, Атоса и Арамиса?". Наконец, мучители ушли и засыпая, Роб еще слышал жалобные рыдания мальчика.

На утро перед уроком он спросил о ночном происшествии Перкинса, бледного рыженького мальчугана.

- Симмонс, что ли? Да его просто знакомят с Порядком.

- С порядком? - не понял Роб.

Перкинс объяснил, что это устрашающий ритуал, обязательный для всех новичков.

- Я тоже новенький, но со мной ничего не делали, - сказал Роб.

- Слишком новенький. Первые три недели не тронут. Погоди, и до тебя очередь дойдет.

- А что они делают? Вот с тобой что делали?

- Разное... - неопределенно ответил Перкинс. - Хуже всего, когда обвязали голову проволокой и стягивали. Я думал, у меня глаза вылезут.

- Так больно?

- Еще бы! Мой тебе совет - громко не кричи. Если совсем не будешь кричать, все равно заставят, только хуже будет. Завопишь слишком громко - станут мучить еще сильнее. Ну, а если чуть-чуть покричать, им быстро надоест - скучно.

Они вошли в кабинет истории техники. Учитель - маленький опрятный седой человек - заученной скороговоркой бубнил что-то о ракетах и космических полетах; один за другим мелькали слайды. Исчерпав тему, он лениво спросил, есть ли вопросы, вовсе не надеясь их услышать.

- Сейчас ракетные двигатели почти не применяются, правда? - спросил Роб.

Учитель взглянул на него с легким удивлением:

- Едва ли. Конечно, они используются на авиатреках, но по-настоящему полезного применения не находят.

- Но ведь ракеты были изобретены для межпланетных полетов. Это правда, сэр?

- Да.

- Тогда почему от них отказались? Люди летали на Луну, зонды достигали Марса...

Учитель ответил, чуть помедлив:

- Отказались, потому что сочли это бессмысленным, Рэндал. Рэндал, я не ошибся? Биллионы фунтов были выброшены на бесполезные проекты. Сегодня у нас другие цели. Счастье и достаток населения - вот к чему мы стремимся. Мы живем в более разумном, более упорядоченном мире, чем тот,

- 10

в котором жили наши отцы. Теперь, если ваше тщеславие удовлетворено, мы вернемся к уроку. Гораздо более полезное изобретение человечества, усовершенствованный вариант которого применяется и по сей день, двигатель внутреннего сгорания. Происхождение этого...

Одноклассники смотрели на Роба с презрением, даже с отвращением. В старой школе тоже не жаловали любителей задавать вопросы, но здесь, как он понял, было много хуже.

"Интересно, - думал Роб, - неужели мы действительно настолько счастливее прошлых поколений, как говорит учитель? Конечно, никто не умирает от голода, нет войн. Правда, идет война в Китае, но Китай так далеко. Все тревоги и заботы остались в прошлом, если только сам не выдумаешь себе хлопот. Вдоволь развлечений: головидение, Игры, Карнавалы. Случаются и беспорядки, но быстро гаснут, не принося больших жертв. Многие даже наслаждаются ими. Наверное, учитель все же прав.".

Роб вспомнил о словах Перкинса. Значит, его не тронут три недели. Это утешало, ведь прошло только три дня с тех пор, как он в интернате.

***

Дождливое ненастье сменилось теплой солнечной погодой, скорее летней, чем весенней. Вечером второго дня Робу посчастливилось увильнуть от группы старшеклассников, следящих за дисциплиной в интернате, которые рыскали в поисках подходящей жертвы. Он пошел к реке, пробираясь по краям спортплощадок, крадучись, словно делал что-то недозволенное. Он не знал, нарушает какой-нибудь очередной запрет или нет, но ради одного спокойного часа решил рискнуть. Роб давно усвоил, что большинство людей - и дети, и взрослые, тяготятся одиночеством. Он же всегда любил быть один, а теперь наслаждался уединением больше, чем прежде.

Он прихватил с собой книгу и, повинуясь внезапному порыву, фотографию матери и связку писем, которые нашел у отца. Книга была библиотечной - одна из тех, что он взял в последний раз. Вернуть их Роб не успел и не представлял, как сделать это теперь. Отсюда до библиотеки было шесть-семь миль, но, в любом случае, воспитанникам запрещалось выходить за территорию интерната без специального разрешения, а младшим школьникам такое разрешение не давалось никогда. Роб понимал, что рано или поздно тайну придется раскрыть, но не спешил. Он уже знал: других книг у него не будет. Библиотеки в интернате не было, да и вообще не было никаких книг, кроме скучных описаний наглядных учебных пособий. Роб читал свои сокровища очень медленно, растягивая удовольствие. Первая, "Наполеон Ноттинг Хилла", рассказывала о Лондоне Викторианской эпохи: улочки, освещенные таинственным светом газовых фонарей, благородные сражения... Сказка, конечно. Даже полтора века назад Лондон уже достаточно превратился в Урбанс. Впрочем, верить этой сказке было приятно. Роб подумал о нынешних стычках между болельщиками разноцветных секций авиатрека. В ту далекую пору, наверное, было нечто поважнее, за что стоило бороться и отдать жизнь. Дочитав до конца главы, он отложил книгу и взял фотографию, вновь пытаясь разгадать смысл загадочной улыбки матери. Роб всегда знал, что мать не только неизлечимо больна, но и очень несчастлива. У нее никогда не было близких друзей. Он взял в руки письма. Даже прикосновение к ним связывало его с прошлым. Теперь уже никто не писал писем - звонили по видеофону или отправляли звукограммы. Странной, но удивительно приятной казалась мысль о том, что когда-то люди писали друг другу письма на настоящей бумаге, неспешно и аккуратно выводя каждое слово.

- 11

Это была личная переписка. Роб долго не решался прочесть письма, но после мучительных раздумий сорвал резинку и взял первый конверт.

Он осторожно вынул листки бумаги, развернул и начал читать. Это действительно оказались любовные письма. Но вовсе не из простого любопытства Роб хотел прочесть их. Он надеялся, узнав что-нибудь о прошлом матери, стать ближе к ней, понять тайну ее улыбки. Но письмо разочаровало его - это было обычное послание девушки своему возлюбленному: люблю, скучаю, как нескончаемо тянутся дни до новой встречи... Он уже складывал письмо, как вдруг заметил в верхнем углу адрес: "Белая Вилла, Ширам, Глостершир". Глостершир находился в Графстве! Беглый просмотр остальных писем лишь подтвердил догадку - его мать родилась в Графстве, там познакомилась с отцом, когда тот приехал по каким-то служебным делам, влюбилась в него и уехала с ним в Урбанс, где они и поженились.

***

В программах головидения Графство не упоминалось даже вскользь, но Роб слышал о нем. Обычно о Графстве говорили тоном, в котором зависть смешивалась с презрением - дескать, там живут бездельники-джентри со своими слугами. Были и другие, их называли Сезонниками. Сезонники работали в Урбансах, а жили в Графстве. Одни возвращались домой каждый вечер на личных коптерах, другие - только на выходные. К этому классу принадлежали врачи, юристы, высшие чиновники, директора заводов.

Те, кто жил в Урбансах постоянно, никогда не стремились пересечь границу. Зачем? Жизнь в Графстве рисовалась чрезвычайно скучной: ни Игр, ни головидения. Там не было даже развлекательных центров, а как можно жить без танцевальных залов, без парков с аттракционами, без ярких огней? В Графстве не было ничего, кроме унылых деревень, затерянных средь огромных полей, да нескольких крошечных городков. Лошади, которых в Урбансах можно было увидеть лишь на ипподромах, в Графстве служили единственным средством передвижения. Тусклая неспешная жизнь, без электромобилей, автобусов и подвесных дорог.

Но самым ужасным считалось то, что в Графстве не было никакой "общественной жизни". Ни толчеи, ни восхитительного чувства единения с шумной толпой, которая подарит тебе уверенность и надежность. Урбиты были очень общительны и наслаждались обществом друг друга. На морском побережье все стремились непременно попасть на те пляжи, где люди лежали и сидели настолько вплотную, что едва можно было разглядеть песок. А в Графстве? Бескрайние поля, уходящие за горизонт; пустынные берега, тишину которых тревожили лишь крики чаек; верещатники, где, страшно даже вообразить, часами можно было не встретить ни одной живой души!

Безусловно, жизнь в Графстве была полна изъянов и пороков. Но джентри, похоже, свыклись с этим. Да и что у них за жизнь? Праздное существование. Даже не работают! Впрочем, как раз этому можно было и позавидовать(хотя в Урбансах работали всего двадцать часов в неделю), но жить, как они - избави Бог! Скучное бесцветное прозябание, жалкая копия настоящей жизни. Только в Урбансе можно наслаждаться жизнью в полной мере. К Сезонникам, несмотря на их высокое положение, относились, как к прихлебателям, которые во что бы то ни стало стремятся подражать своим боссам. Было нечто подлое и нечестное в раздвоенности их существования. Урбиты гордились своей жизнью и тем, что никогда не променяют ее на другую.

Такие суждения были хорошо знакомы Робу, хотя теперь он вспоминал, что никогда не слышал ничего подобного от родителей. Ему вовсе не приходила крамольная мысль усомниться в истинности общепринятого взгляда

- 12

на Графство, но кое в чем он мог бы поспорить. Огромные поля, безлюдные верещатники, пустынное побережье... Это притягивало и манило.

И вот еще что он вспомнил: больше джентри, больше Сезонников урбиты презирали живших в Графстве слуг, которые исполняли все прихоти своих хозяев. Их безропотное рабство считалось омерзительным. Роб вдруг понял, почему дома никогда не говорили о Графстве: его мать принадлежала к этому позорному клану.

Он вспыхнул от стыда, но потом разозлился. Никто не смеет называть его мать слабой и беспомощной! Да, она была мягкой, но и сильной, отважной, особенно незадолго до смерти. А если они не правы в одном, значит, могут ошибаться и в другом. Они? Роб с удивлением обнаружил, что непроизвольно уже отделил себя от урбитов.

***

В субботу утренних уроков не было, но вместо них проводилась еженедельная инспекция. Накануне, в пятницу вечером и после завтрака в субботу, воспитанники под надзором спецгруппы старшеклассников мыли и чистили интернат. Проверка началась в 11. Почти полтора часа учитель дисциплины в сопровождении свиты переходил из одного дортуара в другой, занося имена нарушителей в журнал.

В первую субботнюю проверку Робу сделали замечание за неверно заправленную кровать, но, как новичка, простили, ограничившись предупреждением на будущее: "Три секции матраца должны быть аккуратно сложены одна на другую в изголовье кровати. Всю одежду и самые необходимые вещи - куртку, запасные носки, туалетные принадлежности, спортивную сумку и пр. - разложить сверху в безукоризненном порядке. Одеяла свернуть строго установленным образом. Простыни и наволочка должны лежать в ногах кровати. Все прочие вещи сложить в тумбочку возле кровати. Безусловно, в том же идеальном порядке. Ясно?".

Прошла неделя. В пятницу вечером Роба вместе с другими ребятами заставили скрести пол в дортуаре и чистить раковины в ванной. Наутро, сразу после завтрака, его отправили собирать мусор вокруг корпуса. Освободился он лишь к половине одиннадцатого и побежал вместе с остальными, чтобы успеть привести в порядок свой угол. Но не успел он подняться на второй этаж, как его остановил какой-то детина-старшеклассник и заставил раскладывать свои вещи. Роб подчинился, но тот остался недоволен. Пришлось переделывать. Было почти одиннадцать, когда он прибежал к себе.

Все, кроме него, были готовы к приходу инспекции. "Время еще есть", - подумал Роб, лихорадочно соображая, с чего начать. В прошлый раз комиссия появилась у них только после двенадцати. Он сложил одеяла. Плохо. Попытался снова - еще хуже. Пальцы онемели от напряжения. Он попробовал еще раз - лучше, но края никак не выстраивались в ровную линию. Пришлось начать все сначала.

Одни мальчишки играли в кости, другие лениво переговаривались. Вдруг тот, что стоял "на посту" в коридоре, закричал:

- Идут!

Роб успел кое-как разложить на кровати то, что требовалось. Часть вещей оставалась на полке над кроватями. К приходу комиссии ее полагалось освободить. Он сгреб все с полки и запихнул в тумбочку, закрыл ее, запер на задвижку и замер возле кровати в тот миг, когда в дверях показался учитель дисциплины в окружении дежурных.

Началось все спокойно и даже весело. Одного мальчика записали за потерю зубной щетки. Царила эдакая бодрая атмосфера добродушного юмора

- 13

учитель отпускал шуточки, дежурные смеялись. Возле одной кровати, недалеко от Роба, учитель задержался:

- Очень хорошо. Великолепная работа.

Шествие возобновилось. Следующая кровать удостоилась лишь беглого взгляда учителя и, наконец, он остановился против Роба.

Это был маленький дотошный человек, с густой, аккуратно постриженной черной бородкой. Он стоял в окружении рослых старшеклассников, чуть наклонив голову вперед и сложив руки за спиной. Помолчав, учитель коротко кивнул (Роб облегченно вздохнул: "Пронесло!") и вдруг тихо сказал:

- Ты - новенький. Я видел тебя на прошлой неделе. И, помнится, сделал тебе замечание за неправильно сложенные одеяла.

- Да, сэр.

- -И они снова сложены неправильно. Не так ли? - Он ткнул в кровать изящной тросточкой с серебряным набалдашником. - Безобразно.

Тросточка перелетела вниз, к ботинкам Роба.

- Ботинки должны стоять вплотную друг к другу, носки - выровнены. Неутомимая трость вдруг подцепила один ботинок. - А это что такое? Нечищены?! Тебе неизвестны правила? Сменная обувь должна быть вычищена до зеркального блеска. Отвечай!

- У меня не было времени, сэр.

- Не было времени! У тебя была целая неделя. - Он уставился на Роба. - Имя!

- Рэндал, сэр.

Дежурный повторил его фамилию в диктофон. Роб был спокоен - так или иначе, все позади, сейчас они пойдут дальше. Но учитель не спешил:

- Рэндал, у меня есть некоторые соображения на твой счет. Ты ленивый и неряшливый мальчик. Позволь заметить, что ни одно из этих скверных качеств не терпимо в нашей школе. Тебе ясно?

- Да, сэр.

Холодные голубые глаза изучающе разглядывали его.

- Открой тумбочку, - приказал учитель.

- Но, сэр... Я не успел...

- Открой, Рэндал! - Роб подчинился. - Отойди в сторону.

Груда сваленных в беспорядке вещей выглядела хуже, чем он ожидал. По-прежнему спокойным тоном учитель произнес:

- Это отвратительно. Какое безобразие!

Он шагнул вперед и принялся тростью вытряхивать содержимое тумбочки на пол.

- Отвратительно, - повторил он. Вдруг трость замерла. - Что это такое? Рэндал, я спрашиваю, что это?

- Книга, сэр.

- Даже две книги! Разве книги включены в перечень предметов, которые дозволено держать в тумбочках?

- Я не знаю, сэр.

- Значит, ты даже не удосужился ознакомиться со школьными правилами?

- Это библиотечные книги, сэр. Я хотел...

- Библиотечные книги, - брезгливо сказал учитель. - Они переходили из одних немытых рук в другие. Грязные, омерзительные. Полнейшая антисанитария. Ловушка для микробов. Ты мне отвратителен, Рэндал. - От выдержки и бесстрастия не осталось и следа, голос дрожал от гнева. - Ты - позор этой школы! Бентли!

- Сэр? - отозвался дежурный с диктофоном.

- Проследи, чтобы э т о было сожжено.

- 14

- Но, сэр, - начал Роб. - Ведь библиотека...

Учитель резко повернулся к нему, буравя глазами:

- Позор! Надеюсь, твои товарищи будут стыдиться тебя также, как я. Собери и приведи в порядок остальные вещи.

***

Сразу после обеда Роб явился к Бентли. Тот холодно объявил о наказании - месяце вечерних дежурств - и отвернулся, дав понять, что разговор окончен. Соседи по дортуару удивительно дружно восприняли намек учителя дисциплины - с Робом никто не разговаривал. Когда он встретил на лестнице Перкинса, тот прошел мимо, отводя взгляд.

Конечно, это было неприятно, но Роб не считал бойкот великой трагедией, как любой другой урбит на его месте. Он никогда не испытывал жизненно необходимой зависимости от коллектива. "Веселого мало, но пережить можно", - решил Роб. Первый урок за свою провинность он получил в тот же вечер. Задание оказалось полной бессмыслицей: собирать камни в окрестностях дома и складывать в одном месте. Бестолковое занятие было столь же скучным, сколь и утомительным. Когда прозвенел звонок отбоя, Роб чувствовал себя совершенно измотанным. Он разделся, умылся, почистил зубы и лег в постель, едва погасили свет. Наконец-то можно было уснуть и забыть обо всем на несколько часов.

Засыпая, он услышал в дальнем конце дортуара звук шагов. "Старшеклассники, - догадался он. - Опять кого-нибудь знакомят с Порядком". Милостиво дарованные новичкам три недели еще не истекли. Роб был спокоен - не к нему. Он снова подумал о Д'Артаньяне, но на сей раз ему даже не захотелось подражать любимому герою - слишком много было своих забот. Шаги приблизились, в глаза ударил свет. Роб сел в кровати.

Их было семь или восемь - сказать наверняка мешали потемки. Двое держали электрические фонарики, третий поставил на тумбочку портативную люмосферу.

- Ты - позор, Рэндал. Верно? - сказал один.

"Они, наверное, еще не дошли до своей жертвы. Сейчас я подыграю им, и они оставят меня в покое", - подумал Роб.

- Да.

- Что - да?

- Да, сэр.

- Так-то лучше. Повторяй за мной: "я - позор этой школы и стыжусь самого себя".

Роб машинально повторил.

- Я молю о наказании, - продолжал парень, - потому что заслужил его.

- Я уже наказан, - сказал Роб. - Месяц дополнительных дежурств.

- Мало. Слишком легкое наказание за твой проступок. Ты притащил в школу заразные книги. И, потом, это официальное наказание. А тебе еще полагается домашняя проработка. Так? - Роб не ответил. - Поразительная наглость! Он считает ниже своего достоинства говорить с нами. Тем хуже. Похоже, ему не повредит небольшой урок.

Спорить было бессмысленно. Роб молча смотрел на ухмыляющиеся лица окруживших его парней.

- С другой стороны, тебя еще рановато знакомить с Порядком - не прошло трех недель. К тому же, тебе стыдно, сам признался. Пожалуй, урок можно отложить. Докажи, что раскаиваешься в своей дерзости - падай на колени и целуй нам ноги. Всем по очереди. Начинай с меня.

- 15

Роб, не говоря ни слова, смотрел на них.

- Так как, Рэндал? - спросил мучитель.

Роб покачал головой:

- Нет.

- Ну что ж, ладно. Еще пожалеешь. Начинаем учить.

Роб сопротивлялся, но они легко связали его.

- Молоток? - предложил один. - Надо вбить в него немного вежливости.

Идея пришлась по вкусу. В руке одного парня появился молоток из жесткой резины, на несколько секунд замер над лицом Роба, и вдруг резко ударил его в лоб. Ощущение было скорее неприятное, чем болезненное. Удары продолжались в четком ритме. Вскоре родилась боль. Роб поморщился.

- Кажется, доходит, - обрадовался один из мучителей. - Ну что, одумался? Будешь нам ноги целовать? - Роб покачал головой, и молоток вновь ожил. - Значит, продолжим.

Скоро боль стала нестерпимой. Роб вспомнил совет Перкинса не кричать слишком громко, но решил, что скорее не вымолвит ни звука, чем встанет перед ними на колени. Он сжал зубы и чуть повернул голову. Молоток ударил в другое место. Облегчение, но не надолго.

Дикая боль заполнила все вокруг. Он уже не видел лиц, не слышал голосов. Не было ничего, кроме боли - огромной, слепой, ненасытной, она пожирала все новые и новые удары, которые разрывались в ней с оглушительной силой. Несколько раз он чуть не потерял сознание. Он хотел этого, но боль вытаскивала его. Наконец, помимо своей воли, Роб закричал. Удары прекратились. Кто-то сказал:

- Ладно, на сегодня хватит. Продолжим лечение завтра.

С тумбочки взяли люмосферу. Шаги и голоса стихли. Ушли. Нестерпимо болела голова. Спасительный сон не приходил. Завтра ночью... И на следующую ночь? Похоже, они не собирались оставлять его в покое.

Несмотря на боль, он попытался обдумать свое положение. Ему предстояло прожить здесь еще четыре года - до семнадцати лет. Даже если прекратятся пытки, у него не будет ни родного дома, ни спасительного уединения, ни книг. А привыкнуть к такой жизни куда страшнее. Есть и другой вариант. Но лучше терпеть мучения, чем уподобиться этим палачам.

А если он попытается сбежать, куда он пойдет? К тетке? Шеффилдский Урбанс так далеко, да и примет ли она его? Кеннели - ближе, но и там никакой надежды. Мистер Кеннели уже один раз отказался ему помочь, а теперь и подавно не захочет неприятностей с властями. Побег из государственного интерната - дело нешуточное.

Куда еще? Попробовать жить одному, но как, где? Неделю-другую можно прятаться от полиции в брошенных домах, а потом? Денег почти нет. А когда и те кончатся, попроситься в какую-нибудь банду? Могут и не взять...

Он не смог бы затеряться в толпе. В этом обществе каждый занимал строго определенное положение, по которому всегда можно было установить личность любого человека. Скрываться в Урбансах - безнадежная затея.

В Урбансах... А если? Неожиданно возникшая мысль пугала и завораживала. Его мать пришла в Урбанс из Графства. Что если он осмелится сделать наоборот? Пустые поля. Фермы. Там наверняка можно будет найти пищу и кров...

Неотвязная мысль еще долго не давала ему уснуть.

- 16

Глава третья

ЧЕЛОВЕК С КРОЛИКАМИ

По воскресеньям утренней разминки не было, а завтрак начинался не раньше восьми тридцати. Сигнал звенел за час. После завтрака мальчики расходились по домам и чистили перышки к десятичасовой службе в интернатской церкви. Служба длилась полтора часа, и потом до обеда еще оставался свободный час.

Роб решил, что для побега лучшего времени, чем обед, не найти. Вряд ли кто-нибудь заметит его исчезновение - воскресенье было единственным днем недели, когда на обед подавали терпимую пищу, и никто, а уж тем более дежурные старшеклассники, не пропускали его. А если хватятся после обеда, могут подумать, что он где-нибудь прячется, дабы не искушать судьбу, ища новых наказаний за возможные провинности. До вечерней переклички побег не обнаружится, а это значит, что у него есть целых шесть часов.

Когда прозвенел звонок к обеду, он вышел вместе со всеми, но потом незамеченным прокрался обратно. У всех мальчиков были маленькие чемоданчики для изредка разрешенных визитов к родственникам. Роб сложил в него самое необходимое: письма матери, ее фотографию, сменную одежду, зубную щетку, плитку шоколада, которую удалось спрятать. Он выскочил из корпуса и, пробираясь самой глухой тропкой, пошел к главным воротам.

До шоссе было довольно далеко, последние метры он уже бежал. На счастье, долго ждать не пришлось, и через несколько минут, плавно скользя вдоль подземных электрифицированных рельсов, подкатил автобус. Роб опустил к щель монетку и прошел на заднее сидение. В автобусе было еще пять пассажиров.

За полдень распогодилось, через стекло автобуса ласково пригревало солнце. Машин на улицах было немного - обычно в погожие дни большинство людей стремилось уехать из Лондона к морю или куда-нибудь поразвлечься. Роб чувствовал отчаяние. Перед глазами мелькали улицы. Сомнения не давали покоя мальчику. Зачем он вообще сюда приехал? Его схватят раньше, чем он доберется до границы, и отправят в интернат. А потом? Новое, еще более тяжкое наказание - "официальное" и "неофициальное". Вдобавок, прицепят на запястье унизительный радиопередатчик, который будет сообщать о его передвижении. О второй попытке бегства можно и не мечтать.

Пока не поздно, надо возвращаться. Но удастся ли проскользнуть незамеченным? А если - нет? Автобус обогнул Трафальгарскую площадь. На солнышке чинно расхаживали голуби; били фонтаны; с плексигласовой колонны, сменившей каменную, взирал Нельсон. Нет, решил Роб, он ни за что не вернется, и постарается не попасться им в руки.

У вокзала подвесной дороги он выскочил из автобуса и нырнул в первую попавшуюся будку видеофона. Там, поглядывая в карманное зеркальце, нет ли слежки, он скинул школьную красно-коричневую куртку с отличительным значком, скомкал ее и запихнул между стеной и будкой. Мусорщики придут только следующим утром, а до тех пор, если повезет, тайник не обнаружится. Он придирчиво осмотрел себя: серые брюки, белая рубашка. Вполне заурядный вид, если бы не этот предательский галстук "школьного" цвета. Роб сорвал его и сунул вместе с курткой. После этого он сразу почувствовал себя лучше.

Расспрашивать было опасно, и Роб бродил по вокзалу, глазея по сторонам. На табло он отыскал Рединг. Решение было уже принято - лучшего пути в Графство не придумать. Граница проходила в нескольких милях севернее Рединга. Увидев цену билета, Роб вздрогнул. Одиннадцать с

- 17

половиной фунтов, на два фунта больше, чем было у него в кармане. На счастье, детские билеты оказались вдвое дешевле.

Поезд отходил через двадцать минут. Купив билет, Роб решил где-нибудь перекусить. После скверного интернатского завтрака прошло полдня, и он порядком проголодался. На огромном голографическом рекламном табло перед буфетом золотисто-коричневый цыпленок-великан поворачивался на вертеле и плюхался на гигантскую тарелку с грудой хрустящего жареного картофеля. Впечатление усиливалось дразнящим запахом, который безжалостно атаковал ноздри мальчика. А над картинкой торопливой ленточкой подмигивало:

- Это блюдо... сегодня... всего 2,25 фунта...

Роб проглотил слюну и отвернулся. В ближайшем автомате за пятьдесят центов он получил сэндвич с прозрачным пластиком ветчины и печенье, но голод не унимался. Не в силах больше бороться с дурманящим ароматом рекламы, Роб пошел к поезду, хотя до отправления оставалось пятнадцать минут. На удивление, оба вагона оказались почти полными. Он не мог понять, почему все вдруг решили поехать в Рединг, пока не услышал, что его попутчики напротив говорят о Карнавале.

В Урбансах часто устраивали Карнавалы. По поводу и без повода, в любом месте и в любое время. Люди съезжались со всей округи, даже издалека, чтобы окунуться в суматошную кутерьму Карнавала, веселую мешанину из танцев, парадов, уличных шествий, обильной еды и выпивки. Карнавал спутал все планы. Роб хотел уехать в самую северную часть города и оттуда пробираться к границе. А теперь... Автобусы наверняка ходят, как придется, если вообще ходят.

Еще было время сойти с поезда и взять билет в другое место скажем, в Челмсфорд, тоже недалеко от границы. Но на второй билет не хватало денег. Если попробовать обменять билет, придется идти в Справочную службу, а там начнутся расспросы: кто, зачем... Нет, уж лучше сидеть тихо.

На минуту бравурная духовая музыка, заполнившая вагон, уступила место сигналу отправления. Едва стих мелодичный перезвон, вновь грянули духовые, и поезд заскользил вдоль сверкающих стальных проводов.

***

Путешествие не отняло и двадцати минут. Поезд мчался удивительно плавно, едва заметно покачиваясь на поворотах. Внизу мелькали улицы. Сразу за городом начинались просторы Зеленого Пояса, усеянные искусственными озерами, садами и парками с развлекательными центрами, вместившими все для беззаботного отдыха урбитов.

В Рединге толпы народа заполнили привокзальную площадь. Из репродукторов без умолку лилась музыка вперемешку с крикливой рекламой. Когда Роб сошел с поезда, зазвучала популярная песенка "Ты - мой, я твоя". Все радостно подпевали. Ни автобусов, ни транспорта вообще не было видно.

Музыка смолкла, и раздалось громогласное, разнесенное мощным эхом:

- Вы счастливы?!!

- Да! - грянул в ответ дружный хор.

- Тогда оставайтесь с дядюшкой, дамы и господа! Скоро, очень скоро вы насладитесь восхитительными танцами Воздушных Девочек! Плавно, словно облачки, они будут парить над вашими головами в своих прозрачных пузырьках! Семь очаровательных девушек! Всего несколько минут терпения и вы увидите их!

Толпа ликовала. Роб подошел к жизнерадостному краснолицему мужчине лет сорока.

- 18

- Простите. Вы не подскажете, где здесь автобусная станция?

- Зачем тебе автобус? - Мужчина был слегка навеселе. - Оставайся и посмотри представление! Это здорово! Я уже видел.

- Боюсь, я не смогу.

- Что за чепуха? Сможешь! Это же Карнавал!

Роб покачал головой. Теперь мужчина смотрел на него, подозрительно сощурившись:

- А что ты тут делаешь? Ты ведь приезжий?

- Я приехал навестить свою тетю. Она больна.

- Один приехал?

- Мама уже там, - Роб лихорадочно соображал, как сделать историю более убедительной. - Папа не смог поехать, он по воскресеньям работает.

- Значит, один, - сказал мужчина уже дружеским тоном и, перекрикивая музыку, - Эй! Тут мальчишке надо к больной тетке! Он один приехал, издалека! У кого-нибудь есть рядом машина?

- Нет-нет! - испугался Роб. - Не беспокойтесь, я на автобусе. Я только хотел...

Но помощники быстро отыскались. Доброжелательство было неотъемлемой частью Карнавала, наряду с пирушками и веселыми забавами. Во всяком случае, в начале Карнавала. На слабые протесты Роба никто не обращал внимания. Он сделал последнюю попытку:

- А как же Воздушные Танцовщицы?..

- В другой раз увидим, - беспечно ответил его благодетель, молодой парень, лет двадцати с небольшим. На его груди поблескивал значок со сцепленными кольцами, что выдавало профессионального спортсмена.

- Ну, поехали к твоей больной тетке. Моя машина тут рядом. Где тетка-то живет?

- Шеффилд-роуд, 131, - выпалил Роб.

- Где это? - нахмурился спортсмен.

- Северный Рединг, - рискнул Роб. - Но прошу вас, не беспокойтесь...

- По дороге спросим, - предложил кто-то.

- Конечно, - согласился спортсмен. - Найдем! Ну, парни, кто со мной? Машина на десятерых! Посмотрим, где прячется эта Шеффилд-роуд!

Всякие причуды тоже были в традиции Карнавалов. Спортсмен прямо-таки светился от счастья обладания десятиместным электромобилем только одна модель была еще больше. Желающих прокатиться собралось восемь человек. Роб уже не сопротивлялся, оставалось лишь надеяться, что удастся ускользнуть по дороге.

Электромобили, как и автобусы, оснащались автоматическими счетчиками, которые регулировали потребление энергии, а значит, и скорость. На городских улицах был установлен более низкий предел. Впрочем, для спортсмена, похоже, никаких пределов не существовало - он умудрился отключить счетчик. Машина с развеселыми пассажирами неслась с немыслимой скоростью. К счастью, встречных машин почти не было, а вся полиция следила за порядком на Карнавале.

Добравшись до северной окраины города, они притормозили и стали расспрашивать проезжавших мимо о Шеффилд-роуд. "А если такая улица есть, - подумал Роб, - и дом 131 на ней?". Улизнуть никак не удавалось. Кто-то отправил их по ложному следу - на Шеффорд-роуд. От долгих поисков все устали и были немного раздражены.

- Вон полицейский пост, - кивнул один.

- Что ты волнуешься? - отозвался спортсмен. - Мы ничего не нарушили.

- Можно там спросить. Они-то знают.

- 19

Все тотчас повеселели. Электромобиль тормознул возле мрачного громоздкого здания из стали и бетона. Все, кроме одного, провожатые Роба отправились в участок.

"Меньше чем через минуту они узнают, что Шеффилд-роуд в Рединге нет и никогда не было...". Его спутник бесстрастно курил сигару.

- Меня тошнит, - сказал Роб. - Я выйду подышать.

Тот выдохнул дым и молча кивнул. Когда Роб выскользнул из машины, в здание полицейского поста заходил последний из шумной компании его добровольных помощников. До ближайшего перекрестка было ярдов тридцать. Роб бросился бежать. Сзади послышались крики. Добежав до перекрестка, он обернулся. Погоня. Первым с пугающей быстротой мчался спортсмен, намерения его не оставляли никаких сомнений. Дорога, сделанная из монолитных блоков, пролегала в окружении лужаек, усыпанных крохотными клумбочками. Укрыться было негде.

На счастье, дорога, на которую он свернул, вела к тихой мощеной булыжником улочке, с приземистыми гнилыми домишками из красного кирпича постройки прошлого века. Он юркнул вправо и дворами пробрался на соседнюю улицу. Возле многих домов, скрытые зарослями деревьев, виднелись покосившиеся сараи. Крики преследователей стали громче. Не долго думая, Роб нырнул под проволочную сетку, толкнул дверь сарая и скользнул вовнутрь.

Непроглядная тьма поглотила его. В ноздри ударил резкий удушливый запах. Роб затаил дыхание и прислушался. Шум погони стих. Они потеряли его из виду. Но он знал, что они вернулся и обыщут все уголки. Так и случилось: через несколько минут Роб услышал раздраженные голоса. И вдруг:

- Кого-нибудь ищете? - раздалось совсем рядом, за тонкой деревянной стенкой сарая.

- Мальчишку лет тринадцати, - говорил, кажется, спортсмен. - Не видели?

Владелец сарая, конечно, видел Роба, поэтому и вышел из дома. Сейчас откроется дверь и...

- В белой рубашке и серых брюках?

- Точно! Паршивец, затащил нас сюда, а сам сбежал! Ну ничего, вот доберемся до него, получит карнавальных гостинцев! Надолго отобьет охоту к таким шуточкам.

- Да, я видел его. Он прошмыгнул через сад Миллеров. Через два дома отсюда.

- Тогда мы его поймаем!

- Не уверен. Там проходной двор на Киркуп-роуд.

- Спасибо! Пошли, мы теряем время!

Они ушли. Роб затаился. Почему этот человек не выдал его? Если обман раскроется, у него будут большие неприятности. Во время Карнавалов насилие прекрасно уживалось с доброжелательством, и "благодетелям" Роба ничего не стоило разгромить дом его защитника.

Рядом послышалось тихое шуршание. Распахнулась дверь, и пучок света выхватил из темноты небольшие клетки вдоль стены. Теперь стала ясна причина едкого запаха - за проволочной сеткой копошились кролики.

- Можешь выходить, они ушли, - сказал мужчина.

Испачканные на коленях брюки, рваная безрукавка, грязные рукава рубашки закатаны до локтей. Худой, с острыми чертами лица, он не был похож на человека, ставшего рисковать без нужды, а уж тем более на бескорыстного героя. "Все дело в кроликах", - догадался Роб. Без специальной лицензии держать животных запрещалось, а получить такую лицензию было невозможно. Скорей всего, он разводил кроликов в этом убогом, почти без воздуха, сарае, и сбывал мяснику.

- 20

- Выходи, чего ты ждешь?

Запах становился все нестерпимее, и Роб был бы счастлив вырваться на свежий воздух, но, с другой стороны...

- Они, наверное, еще недалеко ушли, - сказал он. - И полиция... Если меня схватят...

На узком осторожном лице мужчины проступил страх.

- Ладно, - согласился он, закрывая дверь. Роб успел добавить:

- На полчаса, не больше.

В замке повернулся ключ. Роб сел, прислонясь к стене. Он старался не обращать внимания на вонь. Неприятно, конечно, но кулаки разъяренных преследователей или полиция - гораздо хуже. Он зажал нос ладонью. Полчаса можно и потерпеть.

Часов у него не было. Младшим школьникам в интернате запрещалось их иметь. В потемках время казалось еще более неуловимым. Роб начал было отсчитывать секунды, но скоро бросил.

В конце концов он понял, что полчаса давно истекли. Он встал, на ощупь нашел дверь и дернул ее. Ветхая на вид постройка оказалась крепкой. Он снова сел. Нескончаемо тянулось время. От тошнотворного запаха кружилась голова. Может, тот человек забыл о нем? Тогда почему он не приходит к своим питомцам? А если с ним что-нибудь случилось? Наверняка живет затворником, когда еще кто-нибудь к нему забредет! Если закричать, рано или поздно услышат и выпустят, но тогда не избежать встречи с полицией... Пока Роб размышлял, сколько еще сможет вынести эту вонь, послышались шаги, и через мгновение дверь распахнулась.

Вечерело. Было уже около восьми.

- Можешь идти, - сказал мужчина.

Внезапно Роб почувствовал зверский голод.

- Я хочу есть, - сказал он. - У вас не найдется что-нибудь?

Помедлив, его спаситель кивнул:

- Подожди здесь.

Он поднялся в дом и вскоре вышел с бумажной сумкой.

- Возьми с собой, - недовольно сказал он, явно торопясь поскорее избавиться от мальчика.

- А Графство недалеко отсюда? - спросил Роб.

- Недалеко.

- Как лучше туда дойти?

- Зачем тебе? - удивился мужчина.

- Просто надо.

- Ты, наверное, спятил. Там же граница - проволочные заграждения в пятьдесят, сто футов высотой. Да вдобавок под напряжением. От тебя только угольки останутся.

- А застава?

- Ни одной. Только патрули с собаками. Их натравливают без предупреждения. Разорвут тебя в клочья.

Робу приходилось слышать подобные байки, но одно дело - слушать, а другое - самому проверить их истинность.

- Ты не сможешь подойти к границе даже в радиусе мили, - сказал мужчина.

- Зато отсюда уйду достаточно далеко, чтобы забыть, что я вообще у вас был. Между прочим, вы собираетесь сегодня кормить своих кроликов?

Лицо мужчины вдруг как-то сжалось, и на секунду Роб испугался, что получит затрещину.

- Дело твое, - мужчина махнул рукой в сторону аллеи. - Там выйдешь на Чепстоу-стрит, повернешь налево и пойдешь на север. Иди все время

- 21

прямо. Через пару миль начнется погранзона. А потом... - Он пожал плечами, - Понятия не имею, сколько оттуда.

- Спасибо, - сказал Роб. - И за еду тоже.

***

Это была бедная часть города. Разбитые запущенные улочки, обветшалые домишки. Допотопные электрические фонари, задержавшиеся здесь с прошлого века, освещали выщербленные мостовые, облупившуюся краску на стенах домов.

Уже совсем стемнело. Заслоняя луну, по небу скользили облака. Поднялся легкий ветерок, и Роб зябко поежился. Снова проснулся голод. Роб вспомнил о еде в бумажной сумке, но, боясь привлечь внимание, не стал есть на ходу.

Он шел на север, ориентируясь на низко висящую в небе луну. Пробираясь сквозь скопище улиц и домов, он оказался в совершенно глухом месте, где не было ни одного электромобиля - в этом захолустье даже забыли проложить кабель. Прохожие встречались редко. Чем дальше он шел, тем больше замечал пустых домов. Дойдя до какого-то перекрестка, он вдруг увидел, что впереди дорога не освещена. Ни уличных фонарей, ни огонька в мертвых покинутых домах. Только лунный свет подсказывал, что дорога тянется еще ярдов на пятьдесят, и дальше начинается поле. Роб совсем продрог, но дрожал не столько от холода, сколько от пугающей тьмы впереди. Как и всякий урбит, он жил в удобном окружении миллионов сограждан. Глоток свободы время от времени - это прекрасно, но Роб вовсе не испытывал желания сейчас отправляться в эту темную жуткую пустыню.

"А может, подождать до утра? - подумал Роб. - Вон в том доме на углу. Оттуда хоть фонарь будет видно. Дверь, наверное, не заперта, да и в окно можно влезть - стекол все равно нет. Через погранзону разумнее идти днем, в темноте можно натолкнуться на колючую проволоку под током. Но днем будешь как на ладони...".

Неожиданно из-за облака вынырнула луна и окунулась в звездное море. "Добрый знак!" - решил Роб. Он больше не сомневался: надо идти вперед.

Глава четвертая

ВСАДНИК

Сквозь раскрошенный асфальт пробивалась трава, неряшливые дворики перед домами заросли кустарником. В одном доме из слепого проема окна тянулось молодое, уже довольно окрепшее деревце. Там, где обрывалась дорога, начиналось поле с разбросанными деревьями. Впереди раздалось жутковатое замогильное улюлюканье. От неожиданности Роб вздрогнул. "Может, это сова?" - подумал он. Правда, он слышал крик совы только в триллерах по головидению, в зоопарках они всегда сидели молча, сгорбившись и хлопая глазами.

Одолев страх и желание повернуть назад, он побрел дальше на север. В неверном свете луны прятались рытвины и кочки. Однажды Роб угодил ногой в ямку и чуть не упал. Дрожа от холода, он мечтал о теплой постели, пусть даже в интернате, пусть окруженной мучителями. Но коль скоро эта мечта была недосягаема, он решил хотя бы перекусить. В сумке лежал большой кусок сыра и хлеб. Правда, сыр оказался заплесневевшим, а хлеб безнадежно зачерствел, но Роб был слишком голоден, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Да он и не рассчитывал, что тот, с кроликами, даст что-нибудь получше. После еды во рту остался неприятный кислый привкус, захотелось пить.

- 22

Он шел все дальше в ночь, освещенную краешком луны и россыпью звезд. За спиной остался залитый светом Урбанс. Никогда прежде Роб не представлял, что бывает такое одиночество. Бросить все, вернуться в тепло и уют, к людям - это желание не покидало его. Роб остановился и посмотрел назад: над южным горизонтом висел яркий ореол, сотканный из света миллионов люмосфер, неоновых ламп, фар электромобилей, бесчисленных реклам. Этот ореол мог быть ярче или слабее, но никогда не исчезал. Роб решительно отвернулся, словно порывая с прошлым раз и навсегда, и зашагал вперед.

Дорога поднялась чуть в гору, вдали маячили холмы. Роб шел уже два или три часа. Огни Урбанса превратились в дальний костер. На черном небе ярко выделялись звезды. Роб никогда не видел такого неба, может, из-за обилия света вокруг. Теперь он смотрел на несчетные звезды, на бриллиантовую пыль Млечного Пути, затаив дыхание. Невиданное зрелище завораживало и... пугало. Роб поежился и поспешил дальше.

Из темноты доносились странные жутковатые звуки: завывание (поговаривали, что в приграничных землях бродят стаи диких собак), скрипы, щелканье и шуршание. Однажды кто-то с хриплым ворчанием прошмыгнул прямо под ногами Роба. Мальчик в ужасе отскочил. Позже он узнал, что не мог встретить здесь никого страшнее ежика, но тогда порядком перетрусил.

Едва Роб в который раз подумал, далеко ли еще до границы, как вдруг увидел ее. Опасливо озираясь, он чуть приблизился. Не сто футов, и даже не пятьдесят - мелкая проволочная сетка высотой футов двенадцать, натянутая между массивными металлическими столбами, расставленными в дюжине футов друг от друга. Роб успокоился: не такая уж непреодолимая преграда. Он решил дождаться утра.

Неподалеку Роб отыскал ложбинку, чтобы немного укрыться от ветра, лег, но пронизывающий холод не давал заснуть. Он встал и попытался согреться, подпрыгивая и размахивая руками. Потом снова ложился и снова вставал и, в конце концов, обессиленный, провалился в тяжелое забытье. Спал он не больше часа, вздрагивая во сне. Ему снилось, как учитель дисциплины отчитывает его за то, что руки и ноги у него перепутаны местами, а один глаз не выровнен со вторым. Когда он проснулся, занимался рассвет.

***

После голой земли жесткий интернатский матрац вспоминался как роскошная перина. Разминая ноющие мышцы и поеживаясь от утренней свежести, Роб подошел к заграждению. Сетка из полудюймовых ячеек-ромбиков тянулась в обе стороны, насколько мог видеть глаз. Металлические стойки в несколько дюймов толщиной, держащие сетку, упирались в бетонные блоки. Нижняя часть заграждения скрывалась в земле. Под напряжением или нет? У Роба не было желания проверять.

Он посмотрел сквозь ровные ячейки: та же земля, луга, деревья, те же безликие холмы вдалеке. Поколебавшись, Роб решил идти на запад местность в той стороне показалась ему менее унылой и однообразной.

Он остановился возле небольшой рощицы, некоторые деревья подступали довольно близко к заграждению, но ни одно - вплотную, иначе можно было бы влезть на дерево и через несколько минут оказаться по ту сторону границы. "Вот если бы у меня был такой же гибкий шест, как у прыгунов на Играх, я бы в два счета перемахнул через этот забор", - размечтался Роб. Но шеста не было, да Роб и не умел с ним обращаться. Вдруг он заметил, как на дереве что-то мелькнуло. Бельчонок!

- 23

Несколько секунд изящный зверек хлопотал на ветке, забавно подняв лапки к мордочке - то ли умывался, то ли что-то грыз. Потом юркнул к стволу, скользнул на землю и исчез в траве. Вскоре бельчонок появился вновь - стремительно пробежал вверх по сетке до вершины и шмыгнул вниз, уже по другую сторону границы! Еще боязливо Роб дотронулся пальцем до сетки. Металл. Холодный и безвредный.

Теперь оставалось только придумать, как перелезть. Он - не белка. В малюсенькие гладкие ячейки не пролез бы даже носок ботинка. Роб решил идти дальше. Белесое небо чуть золотили первые робкие лучи, но солнце еще не показывалось. Было зябко. Кое-где похрустывала под ногами схваченная инеем трава.

Все решил оползень. Между двумя бугорками дождь вымыл верхний слой рыхлой почвы. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы Роб увидел между сеткой и землей брешь. Не больше дюйма, но это была зацепка. Роб встал на колени и, скорчившись, начал разрывать крошечную ямку. От холода горели пальцы, но он не сдавался и упорно продолжал рыть, дюйм за дюймом. Наконец, он решил попробовать, но понял, что поторопился. Пришлось начать снова. Вторая попытка оказалась удачней - он прополз под колючим основанием сетки, чуть не застрял на полдороге, но выбрался из тесного подкопа благополучно. Пошатываясь от напряжения, Роб встал. Он был в Графстве.

***

К северу горизонт заслонял невысокий холм. Не сомневаясь, что оттуда откроется хороший обзор, Роб начал подъем. Когда он добрался до вершины, солнце уже взошло. Высоко в небе щебетала какая-то птаха, но Роб не увидел ничего, кроме безукоризненно-чистого голубого свода.

Он огляделся. Вдалеке в обе стороны тянулись холмы, над одним на востоке висело яркое, словно умытое, солнце. От ослепительного света у Роба закружилась голова. Пологий склон холма мягко вливался в поля, разделенные живыми изгородями. Слева светлела узкая змейка дороги, а справа... Роб в панике бросился на землю. Прямо на него смотрел человек.

Он не сомневался, что замечен: человек был всего в тридцати ярдах. Но тот не шелохнулся. Роб вгляделся - лицо незнакомца вовсе не было лицом, а из рваных штанин старомодных черных брюк торчали палки. Пугало. Он как-то читал о них в одной старой книге.

Пугало стояло в центре вспаханного поля. Роб подошел ближе. Голова-репа с небрежно вырезанными глазами и ртом, ношеный-переношенный черный костюм, набитый соломой. Брюки безнадежно дырявые, но пиджак, хотя и с прорехой подмышкой, вполне сносный. Роб расстегнул пуговицы и стянул пиджак с пугала. Соломенное туловище рассыпалось по земле. Роб стряхнул с обновы пыль и насекомых и надел. Стало холодно и сыро, но он не унывал - солнце грело все сильнее. Зато ночи теперь можно не бояться. Роб закатал рукава, пиджак был ему слишком велик - висел мешком, оттопыриваясь на груди. Раздетое пугало печально глядело на мальчика черными прорезями глаз.

Он побрел на северо-запад. Вокруг тянулись поля. На одном зеленели ровные грядки незнакомых растений с мелкими лиловыми цветочками. Роб потянул за кустик - на корнях висели крошечные овальные плоды белого цвета. Он узнал картофель и набил клубнями карманы пиджака.

От непривычно долгой ходьбы гудели ноги, но он хотел уйти подальше от заграждения. Время от времени он устраивал короткие привалы и однажды, отдыхая, услышал странные звуки. Звуки становились громче и различимее, и скоро Роб узнал стук лошадиных копыт. По крайней мере, такой звук он слышал в исторических эпопеях по головидению.

- 24

Роб нырнул за живую изгородь. Вскоре на дороге показались шестеро всадников в красных мундирах с золотыми пуговицами. Держались они с небрежным высокомерием, Роб слышал, как они переговариваются друг с другом, смеются. Рядом бежали две собаки: рыжая и белая крапчатая. К ремням у всадников были прицеплены шпаги - ножны бряцали о коричневые ботфорты.

Даже не взглянув в его сторону, беззаботная кавалькада пронеслась мимо и вскоре скрылась за высоким кустарником. Вот уже и стук копыт растаял в воздухе. "Наверное, королевские мушкетеры также скакали через какое-нибудь поле близ Парижа, предвкушая славную схватку с людьми кардинала", - подумал Роб. Ожившая картинка словно сошла со страниц книги.

Вскоре Роб увидел первые за все путешествие по Графству строения. Это была ферма: усадьба, окруженная надворными постройками, небольшой пруд, сад. Деловито клевали землю куры. Над трубой усадьбы вился уютный дымок. Кто-то прошел по двору и поднялся в дом. Должно быть, хозяева собирались завтракать. Роб тоже решил позавтракать. Он достал из кармана картофелинку, вытер грязь и надкусил. На вкус она отказалась противной, точнее, вкуса совсем не было, но Роб мужественно сжевал три или четыре картофелины. Это немного заглушило голод и утолило жажду.

Во время очередного привала он заснул, положив под голову свернутый пиджак, и проснулся оттого, что жаркие лучи нещадно жгли лицо. Солнце стояло почти в зените. Роб съел несколько картофелин, с трудом поднялся и, прихрамывая, заковылял дальше. Пройдя с милю, он остановился на краю поля и разулся. Так и есть - мозоли. Два волдыря лопнули и кровоточили.

Он понял, что не сможет идти. Одно поле сменяло другое, не слишком разнясь. На некоторых паслись коровы. Роб знал, что "из них получают молоко", но не знал, как. К тому же, он их боялся. На других полях работали машины, хлопотали люди. Издалека трудно было разглядеть, что они делали, да Роб и не стремился. Напротив, обходил стороной, как и редкие фермы, которые встречались на пути. Поразившие вначале безлюдные просторы этой земли со временем становились утомительными и раздражали все больше и больше.

Роб взглянул на стертые ноги. Вновь ожили прежние сомнения: зачем он здесь, куда идет? Он мечтал найти здесь, в Графстве, на родине матери, покой, убежище от ненавистной школы, раздобыть на фермах немного еды. И что же? Кровавые мозоли, несколько сырых картофелин величиной с горошину и никакой надежды впереди! Остается только сдаться властям или умереть голодной смертью...

Печальные раздумья мальчика прервал чей-то крик. Роб вскинул голову - от края поля скакал всадник. Кричал, несомненно, он. Роб в панике огляделся. Неподалеку, сразу за соседним полем, темнел лес. "Только бы успеть добежать!". Всадник приближался. Не теряя времени, Роб схватил носки и ботинки, и бросился бежать.

До живой изгороди было ярдов двадцать. Не заметив поблизости проема, Роб нырнул в узкую щелочку и выскользнул, немного поцарапанный, но успокоенный - спасен! Всаднику придется скакать кругом, а он тем временем будет уже в лесу. Ноги болели ужасно, но он терпел. До леса оставалось меньше тридцати ярдов. Вдруг за спиной послышался крик, Роб обернулся через плечо. Всадник перелетел через изгородь и был уже совсем близко.

Роб побежал быстрее. Двадцать ярдов, десять... Нет, не спастись! Сейчас жеребец затопчет его копытами или всадник заколет шпагой... Неожиданно Роб споткнулся, упал и больно ударился. Не в силах подняться,

- 25

он лежал на земле лицом вниз. Стук копыт приблизился, затих, совсем рядом фыркнула лошадь.

Роб поднял голову и поразился удивительно красивому зрелищу. Всадник четко вырисовывался в ослепительных лучах солнца, притаившегося за его спиной. Лицо его скрывала тень. Роб поискал глазами шпагу, но не заметил ее.

Лошадь нетерпеливо переступила, всадник сдержал ее, чуть повернувшись в седле, и Роб с удивлением увидел, что перед ним вовсе не взрослый мужчина, а светловолосый мальчик, едва старше его самого.

Глава пятая

ПЕЩЕРА

Проворно и легко всадник спрыгнул с коня. Держа поводья одной рукой, он протянул другую Робу:

- Ты цел? Давай помогу.

Говорил он уверенно, даже с некоторым высокомерием, слегка растягивая слова. Роб встал, морщась от боли. Мальчик отпустил поводья и успокаивающе положил руки Робу на плечи.

- Да ты босиком! - удивился он. - Ноги до крови стерты! Садись, посмотрим как следует.

Роб все еще сжимал в руке ботинок, второй и носки он выронил при падении. Он послушно сел на землю, и светловолосый парнишка присел перед ним на корточках.

- Ничего хорошего, - объявил он, закончив обследование. - Потерпи, я принесу воды. - Он подошел к лошади и отцепил от седла плоскую фляжку в кожаном футляре. Налив в ладошку немного воды, он осторожно промыл ранки. - Надо обязательно перевязать.

- Там не осталось воды? - спросил Роб. - Я бы чуть-чуть попил, если можно.

- Конечно, о чем разговор!

Роб отпил из фляжки и вернул ее мальчику.

- Ты ведь не крестьянин? - спросил тот.

Как Роб узнал позже, "крестьянами" называли работников на фермах и прислугу джентри.

- Я из Урбанса.

Мальчик изумленно уставился на него:

- А как ты сюда попал?

- Через заграждение. Точнее, прополз под ним.

Роб и не пытался обманывать, зачем? Убежать все равно не удастся боль в ногах, притупившаяся во время бега, напомнила о себе с новой силой. Этот парень наверняка потащит его в полицейский участок. А потом? Снова интернат? Ну и пусть! Он только проклинал себя за то, что так скоро попался.

- Меня зовут Майк Гиффорд, - сказал его новый знакомый. - А тебя?

Роб назвался.

- Я никогда не встречал никого из Урбанса. Какой он?

Роб беспомощно развел руками:

- Не знаю... Трудно объяснить... просто, такой и все.

- Ясно. А зачем ты сюда пришел?

Он сбивчиво рассказал о гибели отца; о том, что случилось потом; о тайне своей матери; о мытарствах в интернате.

- 26

- Да, жестоко, - покачал головой Майк. - У нас в школе новичкам тоже несладко вначале, но чтоб так... - Он внимательно посмотрел на Роба. - И что теперь?

- Ты мог бы просто забыть, что видел меня, - осторожно сказал Роб.

- А дальше?

- Как-нибудь проживу.

- Да ты даже идти не сможешь. Посмотри на свои ноги!

- Отлежусь.

- Где? Тебя сразу схватят.

Он говорил снисходительным, но решительным тоном. Роб молчал, уже ни на что не надеясь.

- Как ты собираешься жить? - снова заговорил Майк. - Ты хотя бы знаешь, как поймать кролика, как освежевать его, приготовить?

- Нет.

- А я знаю. Будь я на твоем месте, я бы не пропал. - Он не хвастался, просто был уверен в себе. - Но я бы не хотел так жить долго.

- Найду работу, любую, мне все равно.

- Маловат ты для работы. Да и расспросы начнутся: кто, откуда. У нас крестьяне обычно не уезжают из своих деревень.

Он явно считал затею Роба безрассудной.

- Ты выдашь меня? - спросил Роб.

- Надо все обдумать, - важно произнес Майк. - Для начала тебя необходимо спрятать... Хорошо, что я сейчас дома. Заболел еще в прошлом семестре - ангина, потом осложнение... Так что, пока я не в школе, мы все устроим.

Он не выглядел больным, наверное, уже поправлялся.

- Я бы мог соорудить в лесу шалаш, - предложил Роб.

- Отпадает, - нахмурился Майк. - Лесники сразу найдут. Можно ко мне домой, но это опасно. От родителей и Сесили я бы тебя спрятал - хотя бы в конюшне - но слуги... - Он вдруг щелкнул пальцами. - Придумал! Пещера. Я ее случайно откопал, за долиной. То есть, это не настоящая пещера с подземными лабиринтами... Мы там все отлично устроим, а я буду приносить еду.

Роб сомневался. Конечно, там он смог бы отлежаться, набраться сил. Но почему этот мальчишка помогает ему? Ловушка? Пусть так - сейчас он думал только об отдыхе, даже коротком.

- Согласен: пещера так пещера, - сказал он.

- Поедем в обход, вдоль реки. На верхних полях нас могут заметить. Ты сядешь на Капитана.

- Я и пешком смогу... - неуверенно возразил Роб, с опаской покосившись на коня.

- Нет, - отрезал Майк. - Пойду подберу твое барахло. Обуйся пока, потом найдем, чем перевязать.

Морщась от боли, Роб надел носки и ботинки. Майк показал ему, как забраться в седло и что-то ласково шептал Капитану на ухо, пока Роб неуклюже карабкался.

Земля убежала далеко-далеко. Конь беспокойно перебирал ногами и вырывал поводья из рук Майка.

- Стоять! Спокойно, милый! - крикнул Майк.

Капитан успокоился, но от этого Роб не почувствовал себя счастливее.

- Бери поводья, - приказал Майк. - Я буду придерживать за седло.

Робу вовсе не понравилось ездить верхом, он болезненно ощущал каждый шаг коня. "Интересно, - подумал он, - что бы я запел, если бы Капитан понесся галопом?".

- 27

***

Река протекала через небольшую долину. Сначала они ехали вдоль берега, потом свернули на дорогу, ведущую к лесу. Роба удивила странная поверхность дороги - землистого цвета, но чересчур гладкая. Он спросил об этом Майка.

- Это пластик, - пояснил тот. - Разве у вас в Урбансе другие покрытия на дорогах? Они мягкие, эластичные и очень хороши для лошадиных копыт.

- Такое покрытие, наверное, быстро изнашивается?

Майк пожал плечами:

- Смотря, сколько ездить по дороге. Да это и неважно. Оно очень просто ремонтируется. Есть такая машина, которая укладывает и разглаживает покрытие со скоростью миля в час. Слушай, тебе придется дальше идти пешком. Отсюда уже близко, а Капитан не пройдет через заросли.

- Конечно. Скажи только, как мне слезть.

- Просто перекинь одну ногу к другой и прыгай, - Майк критически наблюдал за неуклюжей возней Роба. - Подожди, я его привяжу.

Когда они вошли в лес, Капитан тихонько заржал им вслед.

- Хочешь, держись за меня, - предложил Майк.

- Нет, спасибо, - Роб стиснул зубы. - Все нормально.

Они с трудом продирались сквозь густой подлесок, но Майк заявил, что это только на руку - никто не забредет в такую глушь. Они поднялись в гору через заросли смешанного леса и вскоре очутились на небольшой полянке перед пригорком, сплошь заросшим травой и колючими кустами ежевики. Роб поискал глазами пещеру, но ничего не заметил.

- Ну как ты, держишься? - спросил Майк. - Пришли.

Он уверенно подошел к зарослям и осторожно потянул за спутанный клубок из веток и колючек. Открылся ход.

- Я наткнулся на ее, когда Тэсс погналась за кроликом, рассказывал Майк, прибираясь вперед. - Это моя собака. Хотел соорудить здесь что-то вроде жилища. Представляешь - здесь, в долине, тайком от всех! Но так и не собрался. Только замаскировал, чтоб никто не нашел. Ну, вот мы и дома.

Они нырнули в низкий проем из крошащегося бетона. Внутри было темно, сквозь густые заросли снаружи проникало мало света. Роб заметил только, что стены в тесной квадратной каморке, как и вход, бетонные.

- Кому понадобился этот тайник в горе? Зачем? - спросил он.

- Он идет еще выше, только там обрушился и совсем зарос. По-моему, это запасной выход. Здесь, наверное, была артиллерийская батарея против самолетов. Или что-нибудь другое, еще с гитлеровской войны.

- Такая древняя?

- Может, и подревнее. Ведь в предыдущую войну уже были самолеты? Он осмотрелся. - Да, мрачновато. Сможешь здесь жить, как думаешь?

- Смогу.

- Мы все устроим, станет намного лучше. Сейчас я поеду домой и кое-что привезу. А ты можешь выйти наружу - необязательно здесь сидеть. Ты сразу услышишь, если кто-нибудь будет подниматься из леса. А я, когда вернусь, свистну вот так, - он показал. - Идет?

- Идет, - кивнул Роб.

Дожидаясь Майка, он вышел из своего укрытия и сел на траву. Тишина, одиночество, черный неприветливый лес не прибавляли мужества. Майка долго не было. Солнце уже торопилось к закату, стало прохладнее. Робу не хотелось подозревать Майка в предательстве - была в нем какая-то

- 28

надежность. Из леса выскочили два белых кролика. Словно завороженный, Роб смотрел на забавных зверьков. Неужели все это наяву, и он действительно в Графстве, среди пышной зелени, дикой природы? А если наяву, значит, Урбанс, с его душной толчеей, давящим камнем небоскребов, улицами, кишащими электромобилями, - только вымысел?..

Кролики пугливо повели ушами и в одно мгновение исчезли в лесу. Роб услышал свист: Майк.

- Извини, что так долго, - сказал Майк, бросая на траву большой тюк и сумку. - Хотел принести сразу побольше, - он пнул тюк. - Одеяла и подушка. Потом сооружу походную кровать, а пока придется потерпеть. Жестковато, конечно, зато не замерзнешь. Простыней только нет.

- Спасибо.

- Как ноги?

- Ничего.

- Давай посмотрим.

Он смотрел, как Роб осторожно снимает ботинки и носки.

- Одно плохо: до ближайшей воды минут десять, а ранки надо как следует промыть. Ну, ничего, я захватил какую-то противовоспалительную мазь. Потерпи, будет немного жечь.

И действительно жгло. Когда он прикоснулся к ранке влажным тампоном, Роб невольно отдернул ногу, но Майк и не думал извиняться, только крепче сжал щиколотку и продолжал. Закончив промывать, он перебинтовал мозоли, достал из сумки носки и бросил Робу:

- Надень, - Майк покосился на его дырявые носки. - А эти я выкину, ладно? Есть хочешь?

- Прошлой ночью я съел немного черствого хлеба и заплесневелого сыра, а сегодня - несколько сырых картофелин. Пожалуй, хочу.

- Тебе повезло: опять хлеб и сыр. Схватил первое, что под руку попалось. Но это уж точно не заплесневело.

Он извлек из сумки хлеб и круг сыра, завернутый в муслин.

- У тебя есть нож? - Роб покачал головой. - Да, ты неважно подготовился к такой серьезной экспедиции.

Замечание было дружеским, но, все же, чуть обидным.

- У меня не оставалось времени на сборы, - ответил Роб. - Да и магазины в воскресенье не работают - я ведь сбежал из школы в воскресенье...

- Разве у тебя нет карманного ножа?

- В Урбансе? Это безумие. "Холодное оружие", запрещено полицией.

Майк недоверчиво покачал головой:

- Ну и ну! - Он отстегнул от ремня тяжелый нож с костяной ручкой. Держи. У меня дома еще есть. Ты ешь, я слетаю за водой.

Подхватив большую жестяную флягу, он ушел в лес, а Роб набросился на еду. Она была восхитительна. Хлеб - душистый, с хрустящей коричневой корочкой, белый и мягкий внутри; золотисто-желтый сыр, гладкий и крепкий. Ничего вкуснее Роб в жизни не ел. Вернулся Майк, и Роб с жадностью припал к фляге.

- Потом притащу чашки и прочую дребедень, - сказал Майк. - Пойдем, еще много дел.

Пока Роб распаковывал одеяла, Майк возился со странным устройством, напоминавшим портативную люмосферу. Он щелкнул зажигалкой, дрожащий язычок пламени лизнул фитиль, и пещера озарилась мягким светом.

- Что это? - спросил Роб.

- Масляная лампа. Сомневаюсь, что у вас такие есть. Придется приносить масло, но пока она полная. Возьми зажигалку, пригодится, серебристая тяжелая зажигалка не слишком отличалась от тех, что

- 29

продавались в Урбансе, только те были легче и раскрашивались в яркие цвета. - Слушай, по-моему, тебе лучше обосноваться там, в глубине.

Только теперь Роб заметил, что его новое жилище разделено на две части. Внутренняя клетушка оказалась чуть побольше. В углу вырисовывались ступеньки, ведущие наверх. Майк поднял лампу выше.

- Эти ступеньки ведут в подземный ход. Помнишь, я тебе рассказывал? Сейчас тут не пройти - завалило. Постой, я погляжу, не видно ли снаружи свет. - Вернувшись, он объявил: - Порядок. Как стемнеет, лучше еще раз проверить. Если будет видно, можно завесить вход одеялом.

Роб кивнул.

- Теперь я пойду, - сказал Майк. - Понимаешь, пока я болею, учитель занимается со мной дома. Я уже и так опоздал. Справишься один?

- Да, спасибо за все.

Майк отмахнулся:

- Завтра постараюсь придти пораньше. Если будешь выходить, смотри в оба, не оставляй следов, - он усмехнулся. - Спокойной ночи.

***

Время словно остановилось. Роб выходил из своего убежища, но не дальше поляны перед входом в пещеру. Он все еще не мог обрести долгожданный покой: радость, что появилось наконец пристанище, сменялась минутами уныния, когда ему хотелось бросить все и вернуться домой. Порой он даже хотел сдаться властям, не в силах выносить одиночество. В бетонной клетке, наедине с собственной тенью на голой стене, оно чувствовалось еще острее.

Спустились сумерки, и незаметно подкралась ночь. Он проверил, не виден ли снаружи свет, и вернулся в пещеру. Поужинав остатками хлеба с сыром, он решил, что лучший выход - лечь спать, завернулся в одеяло и погасил лампу.

Несмотря на усталость, сон не приходил. Вовсе не жесткая постель была тому виной, а страх. Один, в мрачной пещере внутри холма, окруженного темным шуршащим лесом. "А если там звери? - Роб вздрогнул. Волки?". Ему почудился какой-то звук. Сна как не бывало - Роб тщетно вслушивался в тишину.

Роб зажег лампу и осторожно, на цыпочках прокрался в соседнюю комнату. Никого. На всякий случай он положил в входа сумку и сверху жестянку с водой. Конечно, эта преграда не смогла бы сдержать даже кролика, но Роб надеялся услышать, если появится непрошенный гость.

Он еще долго ворочался без сна, пока не провалился в тяжелое забытье. Очнулся он от того, что кто-то легонько тряс его за плечо и, с трудом разлепив веки, увидел Майка.

- Извини, что разбудил. Я принес сосиски и кофе. Поешь, пока горячие. Как спалось, кстати?

Ночные страхи теперь казались лишь постыдными трусливыми фантазиями.

- Отлично, спасибо.

***

Майк приходил каждый день, приносил еду и необходимые вещи: мыло, чистую одежду, посуду. На третий день притащил раскладушку. Как-то он спросил Роба, не нужно ли ему еще что-нибудь

- Ты не мог бы принести книги? Любые.

- Книги? - удивился Майк.

- 30

- Да. Знаешь, вечерами скучновато...

- Конечно, я понимаю. Только... - Он замялся и вопросительно взглянул на Роба. - Я не думал, что в Урбансах читают книги.

- Кое-кто читает.

- Забавно.

- Что?

- Забавно, как легко мы принимаем все на веру. О Графстве, наверное, тоже ходят всякие небылицы.

- Я тоже об этом думал. Если тебе сложно достать книги...

- Сложно? - изумился Майк. - Ничуть. В следующий раз принесу. Ты какие книги любишь?

- Приключения. Но можно любые.

Майк принес две книги - пухлые, в роскошных кожаных переплетах, с запахом времен. Одна, "Приключения мистера Спонга на охоте" рассказывала о лисьей охоте; другая - "Моя жизнь в Замбези" - о жизни в примитивной Африке конца девятнадцатого или начала двадцатого века. Позже Майк поинтересовался, понравились ли Робу книги.

- Ничего, - уклончиво ответил Роб.

- Суртиз хорош, да?

Это был автор "Мистера Спонга".

- Знаешь, я ничего в этом не смыслю, - сказал Роб. - Неужели до сих пор охотятся на лис?

- Конечно.

- А ты? - Майк кивнул. - И тебе нравится?

- Потрясная штука, - оживился Майк. - Представь: раннее утро, бешеные скачки, погоня - что может быть лучше?

- Десятки всадников со сворой псов травят одного маленького зверька. Тебе не кажется, что это нечестно?

Загрузка...