Глава шестая

Разрушенный мир

Есть мир громадный — вся земля.

И есть крохотный, под ногами.

Под ногами своя жизнь. Кто-то что-то строит, кто-то с кем-то борется, кто-то кого-то одолевает, а кто-то покоряется своей судьбе. Старшие пестуют малышей, соседи соседствуют с соседями, трудолюбивые трудятся, беззаботные ни о чем не заботятся…

Леша, Валька, Пятитонка, уткнув подбородки в землю, лежали на полянке и всматривались в жизнь среди травы: деловито снует муравей, задумчиво перебирает лапками божья коровка, ползет вверх по былинке мохнатая гусеница… Взбиралась-взбиралась и вдруг передумала, отправилась вниз. Шмель сердито прогудел над нею, наверно, отругал за бестолковость.

Очень жалко было нарушить жизнь милого мирка, наступить на него ногами, замахнуться острыми лопатами, все разрушить, все перевернуть, ничего не оставить на месте.

Но что поделаешь, иначе невозможно. Человек на то и человек, чтобы переделывать природу. Она от этого становится не хуже, а лучше.

Участок, отмеренный колышками, был невелик, но потрудиться пришлось немало. Целина. Самая настоящая. А техники никакой, одни лопаты.

Работали до вечера и до волдырей на ладонях. Зато, когда уходили, квадрат выглядел черным бархатом среди зеленой травы.

Разговор в саду

Белесый туман стелется по станице. Еще совсем рано. По улице шагают трое с удочками. Улица выводит прямо к реке.

На пути — садик с чахлыми деревьями. Их только недавно посадили. На этом месте была разрушенная церковь. В нее во время войны попала бомба. Высокие, метровой толщины стены стояли до последнего времени, но недавно был устроен воскресник, и общими силами их разобрали.

И вот — садик.

Леша предложил посидеть. Есть разговор.

Сели. Удочки прислонили к молоденькой акации.

— Ребята, — начал Леша, — вы думаете, мы просто так на рыбалку идем?

— Зачем так, — сказал Пятитонка. — Сейчас лещ клюет. Самая вкусная рыба.

— Нам лещ ни к чему, плотичка нужна.

— Плотичка!.. Какой же толк от плотвы? Разве если для ухи…

— Не для ухи, а для кукурузы, — поправил Вальку Леша.

Валька спросил, не бредит ли он.

Леша не очень находчиво ответил, что Валька сам, наверно, бредит, затем разъяснил свою мысль о рыбе. Прозвучало загадочно и неясно.

— Раз кукуруза у нас древняя, — сказал он, — значит, и сеять ее нужно по-древнему.

Пятитонка посмотрел на приятеля добрыми непонимающими глазами.

— Ну, а как по-древнему, Леша?

— Как в книге написано. Мне один мальчик дал… — Леша потрогал подбородок, пошевелил челюстью. — В ней что хочешь есть… И про рыбок. Без рыбешек древние индейцы кукурузу не сеяли.

— А с рыбешкой?

— А с рыбешкой сеяли. Ее закапывали вместе с зерном. Зерно — рыбка, зерно — рыбка… Испанцы, которые были там с Колумбом, думали, что это индейцы приносят жертву своему богу, но ученые потом разобрались: никакая не жертва. Рыба была для удобрения.

Действия древних индейцев возмутили Пятитонку до глубины души.

— Ишь что выдумали — рыбой разбрасываться…

Леша пожал плечами.

— Ему про удобрение, а он — «разбрасываться».

— Так что удобрение… Удобрение — на станции. Там суперфосфата сколько хочешь. Хоть грузовик бери.

— Ты думаешь, что говоришь? — вскипел Леша. — Древней культуре — суперфосфат…

Валька тоже накинулся на Пятитонку:

— Ну, чего ты лезешь? Ясное дело, суперфосфат не годится. Тогда ведь никакой химии не было…

Пятитонка смутился. Он и вправду дал маху. Какие там химические удобрения в доисторические времена!.. В растерянности потянулся к затылку, за что получил от Вальки по руке.

На том разговор закончился. Поднялись, взяли удочки, двинулись дальше.

Бухгалтерский подсчет

Рыба клевала плохо.

Вернее, клевала здорово, но на крючок не попадалась.

Она стала какая-то хитрая. Три приятеля извели уже банку, отличных дождевых червей, а в ведерке плавали лишь четыре заморенные плотички и щуренок.

Леша в очередной раз подсек, ничего не взял, насадил нового червяка на крючок, поплевал, забросил удочку, посмотрел кругом.

Прелесть до чего хорошо!

Гладкая, чуть розоватая от раннего солнца вода.

И легкая дымка тумана.

И четкие, будто вырезанные, стрелы тростника.

И птица, парящая в высоте.

И покой. Такой во всем покой, что хочется стихи про себя повторять. Хорошие. Настоящие.

Но стихи не вспоминались. Мальчики просто молчали.

Нарушил очарование тишины Пятитонка.

— Слушай, Леша, я уж забыл… Сколько зерен надо высадить?

— Двести двенадцать.

— Значит, и рыбешек столько нужно?

— Ясно.

— А поймали сколько?

Прежде чем ответить, Валька заглянул в ведерко.

— Пять штук.

— А сидим сколько? Валька прикинул по солнцу.

— Часа два.

— Та-ак… — Концом удочки Пятитонка почесал затылок и стал вслух считать: — Если по восемь часов сидеть, за день, выходит, поймаем двадцать рыбок. Чтобы поймать двести, понадобится десять дней. Ну и еще одно утро на остаток… — Пятитонка снова двинул удочкой по голове, подвел итоги: — На одиннадцатый день, ребята, закончим лов.

Сын бухгалтера считал совершенно точно.

Возразить было нечего. В это время, на его счастье, поплавок дернул. Леша подсек и вытащил пустой крючок.

Потянулся к коробке с червями, но Валька прикрыл ее рукой.

— Не надоело? — спросил он.

Леша мрачно отстранил Валькину руку, достал червя, насадил, забросил крючок в воду.

— Поплевать забыл, — съехидничал Валька.

Леша не ответил. Помолчали, Потом Валька сказал:

— Я знаю, что делать. Сколько нужно рыбы, столько и будет. За десять минут.

— Петушиное слово, да? Как скажешь, так рыба валом повалит.

Вальку Лешин выпад не тронул.

— Зачем петушиное? Ты погоди, Леша. Пусть лучше Пятитонка скажет. — Валька повысил голос. — Пятитонка, ты в кооперативе вчера был?

— Ходил. Мать посылала.

— А рыба там есть?

— Камбала лежит, треска соленая, килька…

— Тоже соленая?

— Не, мороженая, балтийская, брусками такими.

— Вот, пожалуйста, — обратился Валька к Леше. — Одна килька — одно зерно… Чего лучше!

Леша подумал, заглянул в ведерко с уловом, еще чуть подумал, потом выплеснул улов в воду и встал.

Котенок и кильки

В районном сельском магазине, или в раймаге, как его звали, было людно. В промтоварном отделе продавались эластичные чулки, безразмерные носки, ткани с лавсаном, и это вызвало приток покупательниц. Ну, а покупательницы, попав в магазин, конечно же, продовольственный отдел не обходят.

Так что нашим рыболовам не повезло. Подошли к рыбному прилавку — не протолкнуться.

Однако через плечи увидели — есть килька, лежит. И ярлычок увидели: цена за килограмм 45 копеек.

— Сколько нам нужно? — спросил Валька Лешу.

Леша понятия не имел. Хозяйственный Пятитонка тоже не смог ответить. Кто знает, сколько килечек идет на килограмм?

Решили: надо купить сто граммов, посмотреть.

Леша с Валькой стали у прилавка, Пятитонка пошел к кассе. Вернулся огорченный: четыре с половиной копейки кассирша не выбила, пришлось переплатить. Чек на пять копеек отдал продавщице Леша.

Продавщица посмотрела на чек, потом на Лешу.

— Ты за сколько выбил?

— За сто граммов.

Лицо продавщицы стало красным. Чек оказался снова в руках Леши.

— Посмеяться пришел? Сто граммов килек ему… Иди, иди.

— Да нет, правда, нам нужно, — сказал Леша.

— Нужно! Соленая, еще понятно, на закуску идет, взрослому отпускаю… А мороженая сто граммов для чего?.. Иди, иди.

Леша повысил голос. Он решил не сдаваться:

— Не имеете права!.. Я деньги заплатил.

Покупательницы, прислушивавшиеся к спору, разделились на два лагеря. Одни считали, что озорникам потакать нечего, другие стояли на почве закона: «Если заплатил, обязаны отпустить. Продавцам волю дай — на шею сядут».

Пока шла перепалка, Валька выскочил из магазина на улицу, осмотрелся кругом, увидел мирно спавшего у ближайшего дома котенка, подбежал, сунул его за пазуху и вернулся к прилавку. Вся операция и минуты не заняла.

Здесь, оттиснутые покупательницами, стояли Леша и Пятитонка. Вид у обоих был растерянный.

Слегка запыхавшийся Валька взял у Леши чек и, отчаянно работая локтями, протянул его продавщице вместе с котенком.

— Вот, пожалуйста, нам котенка покормить…



Продавщица смилостивилась, хотя продолжала ворчать:

— Так бы и сказали сразу. А то — «не имеете права»! От горшка два вершка, и туда же… Научились.

Покупательницы очистили место для Вальки.

— Славненький, — сказала одна и погладила котенка.

Другая высказалась более определенно:

— Ругают, ругают ребят, а они, смотрите, какие внимательные, о животных думают.

Общественное мнение явно склонилось на сторону приятелей.

Небрежно положив на весы несколько килек, продавщица сделала движение, чтобы снять товар.

— Недостает, — твердо сказал Валька. Он внимательно следил за весами. Стрелка не дотянула до ста граммов.

— Ох и дотошные нынче ребята пошли! — восхитилась стоящая за Валькой женщина.

— Такие подрастут — житья никому не будет, — предрекла продавщица и, разрезав килечку, в сердцах бросила одну половинку на чашку весов.

— Вот сейчас порядок. — Не требуя обертки, Валька сгреб покупку руками и с победоносным видом обернулся к приятелям.

Вполне довольные собой, мальчики вышли из магазина, сели неподалеку на лавку, стали отдирать смерзшуюся рыбешку и укладывать по одной в ряд.

Килек было ровно одиннадцать. За половинкой недоглядели: пока раскладывались, ее съел котенок.

Но это не имело значения. Важно, что известен счет. А счет выглядел так. Получилось, что на сто граммов идет одиннадцать с половиной килек. Значит, на килограмм пойдет сто пятнадцать.

А нужно килек ровно столько, сколько есть зернышек — двести двенадцать.

Если купить два килограмма, будет двести тридцать килек. Это много.

Если купить один килограмм восемьсот граммов, будет двести семь килек. Мало.

Решили купить два килограмма.

Но для покупки требуется девяносто копеек. Такой суммы ни у кого в отдельности, ни у всех вместе не было.

А рыбка не залеживается. Могут раскупить.

Побежали домой. Каждый к себе. Условились встретиться возле магазина через полчаса.

Первый вернулся Леша. Костя выдал ему полтинник без всяких разговоров. Леша этого никак не ожидал.

Потом появился Валька и протянул другу раскрытую ладонь.

На ладони лежали две пятнадцатикопеечные монеты.

Вдали замаячил Пятитонка. Он кренился под тяжестью авоськи. В авоське громыхали пустые бутылки. Их было с десяток, не меньше.

Валька в восторге замахал руками. Ну, силён Пятитонка! Молодец. Правильно придумал. Сдать стеклотару — дело нетрудное, зато деньги останутся даже на мороженое.

Долой рабство!

Посевная кампания велась по строго разработанному плану.

Впереди следовал Пятитонка. В руках — лопата, за поясом — школьная линейка. Лопатой выкапываются ямки, школьной линейкой вымеряются. За точное соблюдение глубины можно не беспокоиться. Сын бухгалтера не допускал отклонения ни на один сантиметр.

За ним шел Леша. У него в руках алюминиевый тазик, а сбоку на ремешке висит старая, сильно потертая полевая сумка. В тазике — кильки, в сумке — семена. Наклонившись, Леша бросает в ямку кильку, присыпает землей, утрамбовывает и плашмя кладет сверху кукурузное зернышко. Наверно, ни в Старом, ни в Новом Свете никто не выполнял обряд сева индейского зерна с большей сосредоточенностью, чем это делал двенадцатилетний житель кубанской станицы Леша Брагин.

За Лешей шагал Валька. В его обязанности входило засыпать ямки, формировать лунку и поливать каждую водой.

Валька трудился не хуже приятелей, только выдыхался быстрей. Его надолго не хватало. Ему нужно было время от времени переключаться.

Тогда устраивался спектакль.

Выхватив из Лешиного тазика кильку, Валька начинал изображать древнего индейца, приносящего жертву своему богу Тлалоку.

Делал это Валька так, как подсказывало ему воображение: воздевал рыбешку к небу, закатывал глаза, судорожно извивался всем телом, прикладывая кильку ко лбу и щекам, отбивал ей поклоны.

Приятели смеялись, глядя на Вальку, а потом Пятитонке тоже захотелось вступить в игру, и это чуть не закончилось дракой.

Пятитонка, следуя Валькиному примеру, склонился перед килькой в низком поклоне, а Валька, воспользовавшись этим, поставил на его голову свою ногу. Он, мол, индейский вождь, а Пятитонка — раб.

Пятитонка, не желавший признавать рабского состояния, обиделся и с такой силой дернул головой, что вождь полетел на землю.

Леша еле разнял индейцев. На некоторое время сев пришлось прервать.

Потом снова занялись делом. Когда солнце стало заметно клониться к западу, участок выглядел так, будто шашечную доску сплошь уставили шашками. Они тянулись ровными линиями — что вдоль на них смотреть, что поперек, что по диагонали. Под холмиками, как в гнездышках, лежали двести десять удивительных, неслыханно древних кукурузных зернышек.

Взойдут они или не взойдут? — вот в чем вопрос.

Очень хотелось, чтобы взошли. Очень верилось, что взойдут.

Грачи прилетели

Просто уму непостижимо, сколько опасностей подстерегает молодые посевы на каждом шагу. Врагов не перечесть под землей, на земле, в воздухе.

Это стало ясно ребятам сразу же, как закончили работу.

Первая угроза возникла с воздуха.

Грачи прилетели стаей, заметили свежевспаханный участок, помельтешили в воздухе и, как по команде, опустились на ближние деревья. Они не думали скрывать своего интереса к выделяющемуся среди зелени квадрату черной земли. Закопаны ли здесь исторические зерна или не исторические, им безразлично: лишь бы подкормиться.

Леша первый заметил опасность, первый крикнул: «Внимание, воздух!» — и, подобрав камень, изо всех сил стал барабанить по алюминиевому тазику.

Пятитонка тоже вооружился булыжником и начал им бить по лопате.

Валька, не имея ничего под руками, кричал, гоготал, визжал, улюлюкал. Сверх того, чтобы поразить не только птичий слух, но и зрение, Валька подпрыгивал, дергался, размахивал руками.

Шум тревожил грачей. Круглыми черными глазами-бусинками они с опаской и удивлением посматривали на беснующихся мальчиков, но не трогались с места.

Тогда Пятитонка отложил в сторону булыжник, лопату и, сунув пальцы в рот, свистнул с такой оглушительной силой, что Леша от неожиданности выронил тазик.

Молодецкий посвист на грачей подействовал. Их будто ветром сдуло. Испуганно хлопая крыльями, они взлетели, метнулись в сторону, скрылись.

Но вернуться ведь тоже могут. Придется до наступления темноты постеречь участок.

Друзья устроились на краю полянки. После нелегкой работы было приятно растянуться на траве, смотреть в чистое небо, не спеша говорить о том о сем.

Первый начал Валька. Он размечтался о дробовике. Будь у них ружье, они могли бы попугать грачей как следует.

— Сейчас ничего, обойдемся, — сказал Леша, — а вот к осени, верно, ружье понадобится.

— Почему же к осени?

— Потому, что птиц на нашу кукурузу слетится!.. Туча.

Вальку хлебом не корми, дай поспорить.

— Интересно у тебя получается: на другую не слетаются, а на нашу слетятся. Она что, будет медом мазана?

— Не в меде дело. Просто початки, наверно, вырастут открытые, без листьев. Доисторическая кукуруза вся такая, была. Птицы из-за этого чуть не склевали ее начисто. Спасибо, помог этот, как его… естественный отбор… — Леша споткнулся и дальше добросовестно, без отсебятины, изложил все, что прочел накануне.

Оказывается, в давние времена кукурузные початки и вправду не имели плотной лиственной упаковки, какая на них сейчас. И растению приходилось плохо. Могло вовсе исчезнуть.

Но природа этого не допустила. Помог, как правильно сказал Леша, естественный отбор. Погибала та кукуруза, у которой початки были открыты, а та, которую листья хоть сколько-то защищали, выживала, давала новые урожаи.

Так постепенно, из столетия в столетие, на них наросла такая плотная упаковка, что птицы уже не могли добраться до лакомых зерен. Из борьбы за свое существование кукуруза вышла победительницей.

— А наша? — Пятитонка поднял на Лешу задумчивые глаза.

— Что — наша?

— Еще не вышла победительницей?

— Выйдет, — сказал Леша. — Через несколько тысяч лет. А пока у нее, наверно, початки без листьев.

Поговорили еще немного и поднялись. Наступили сумерки, можно было идти домой. Грачи сегодня на полянку не вернутся.

Бамбуковый гибрид

День за днем, день за днем…

Дни катились, как подшипниковые шарики по наклонной доске. Леша с друзьями все время проводил на полянке. Работы хватало.

Дело в том, что черный вспаханный квадрат на полянке, оставаясь вспаханным, перестал быть черным. Ровными рядами — четырнадцать вдоль, пятнадцать поперек — на нем поднялись стройные нежно-зеленые ростки. Чудо, просто чудо, ребята глазам своим не верили: столько тысяч лет без воздуха и света — и такая живучесть!

Хотя, как сказать: наверно, именно потому, что, хорошо залепив горлышко, древние не дали воздуху и свету проникнуть в кувшин, зерна так хорошо сохранились.

А чудо росло. Очень заметно. Почти на глазах.

Во всяком случае, что ни утро, то видно: вчера стебельки были чуть-чуть тоньше и чуть-чуть ниже, сегодня они определенно стали чуть-чуть толще и чуть-чуть выше.

И так каждый день.

— Это еще ничего, — говорил Леша, — увидите, что дальше будет. Самый рост у кукурузы начнется перед тем, как ей выметывать метелки. Тогда она будет расти по двенадцать — четырнадцать сантиметров в сутки. Во!.. — Леша раскинул руки сколько мог. По Лешиным рукам выходило, что кукуруза будет вырастать за сутки метра на полтора.

Но он, в общем, не очень ошибался. Такой рост тоже может быть. Только не у кукурузы, а у ее дальнего родственника — бамбука.

Да, Леша это сам вычитал.

По быстроте роста бамбук — чемпион среди растений. За час он вырастает на шесть сантиметров, за день — почти на полтора метра, за неделю поднимается на высоту трехэтажного дома.

Лешино сообщение поразило Вальку и Пятитонку.

Валька живо представил себе, какой отличный номер можно разыграть с бамбуком.

Вот, например, он высадит у себя во дворе бамбук, и бабка, конечно, как положено, с ходу пристроит на нем кринки. У нее характер такой: на любой тын, на любую палку обязательно пристраивает кринки. Чтобы проветривались.

Нанижет, значит. Пройдет день, и молоденькие бамбучины, которые были вчера с метр высотой, прибавят в росте еще полтора метра. Бабка тогда до кринок уже не дотянется.

Еще через день кринки поднимутся выше крыши, а потом, глядишь, замаячат над всей станицей.

Ох и всполошится бабка!

Валька замолчал, а Пятитонка обратился к Леше:

— Леш, а Леш, если бамбук поднимается за сутки на полтора метра, то через год… Я подсчитал: высота получится полкилометра.

— Подсчитал… Счет счетом, а голову тоже надо иметь. Не для мебели носишь. — Леша с сожалением посмотрел на приятеля.

— А при чем здесь — для мебели?

— При том, что думать надо. Индеек возьми… Когда их сажают на откорм, они за день прибавляют по двести — триста граммов. Слышал?

— Ну?

— Значит, по-твоему, корми индейку и она через полтора года вырастет в быка?

Несуразность такого предположения была ясна. Пятитонка растерянно потянулся рукой к затылку, а Леша, щеголяя вычитанными сведениями, объяснил, что к чему. У бамбука, как у всего живого, есть предел роста. Он не вырастает выше пятидесяти метров, не бывает толще ствола яблони. Зато твердость — железо. Если ударить топором, искры летят.

Изложив все, что знал о бамбуке, Леша ушел в себя, задумался. Он даже не включился в спор, затеянный Валькой и Пятитонкой. Валька утверждал, что если бы бамбук рос на Кубани, то партизаны во время войны вполне могли бы использовать его для самодельных минометов. Ведь что такое миномет? Простой кусок трубы с гвоздиком внутри. Опустишь в наклоненную трубу мину, она скатывается вниз, ударяется капсулой о гвоздик и — бах! — летит в сторону фашистов.

Вот и выходит: бамбук — готовый минометный ствол. Во-первых, полый, во-вторых, твердый, как железо. Приделай гвоздик и пожалуйста — опускай мины, пали куда хочешь.

Пятитонку доказательства Вальки не очень убедили. Ему казалось, что миномет из бамбука не получится. Как-никак железо — это железо, а дерево — дерево.

Повернулись к Леше: что он скажет?

Взгляд у Леши был такой, будто человек находится за тысячу километров отсюда.

Валька дернул его. Леша встрепенулся:

— Ребята, вот это будет переворот… С ума сойти!

Приятели знают: если Леша так начинает, значит, опять что-то придумал. Сейчас расскажет.

— Так и есть. Лешин переворот касался сельского хозяйства. Он собирался произвести его с помощью пшенично-бамбукового гибрида.

Расчеты выглядели правильно. В природе существует большое семейство злаковых, что-то около трех тысяч видов, даже больше. Пшеница — злак, рожь — злак, ячмень — злак, овес — злак, и кукуруза — злак, и бамбук, представьте, тоже злак. Это все родственники.

А родственные растения можно скрещивать.

И, значит, можно скрестить пшеницу с бамбуком и получить пшенично-бамбуковый гибрид.

Если есть на свете чудеса, то первым из них будет новое растение. Только на минуту вообразим себе. Вот, скажем, засеяли мы поле новой культурой — и пшенично-бамбуковый гибрид начинает расти со страшной силой: день прошел — полтора метра прибавил, еще день прошел — опять полтора метра… Не успеешь оглянуться, поле уже не поле, а густой, непроходимый лес, каждый стебель — с корабельную мачту, а таких на гектаре сотни тысяч.

Пятитонка усомнился:

— Ну уж, сотни тысяч…

Леша сморщил лоб. Он вспоминал:

— Вот, пожалуйста. На одном гектаре можно разместить в среднем сто пятьдесят плодовых деревьев, или две с половиной тысячи кустов винограда, или сорок тысяч стеблей кукурузы, или восемьдесят тысяч корней сахарной свеклы, или четыре-пять миллионов стебельков пшеницы. — Леша перевел дух, посмотрел на Пятитонку. — Четыре-пять миллионов, понял? Но это — нормальной пшеницы, а ненормальной, гибридам, понадобится раз в десять больше места. Вот и считай.

Пятитонка молчал. Что тут считать? Леша не с потолка взял цифры, из книг. Его не переспоришь.

А Леша стал описывать, какие гибридные колосья вырастут на стеблях-мачтах. По его расчетам выходило, что колос будет в длину — метровый, по ширине — в обхват и весом не меньше трех-четырех килограммов. Это точно. Насколько ствол пшенично-бамбукового гибрида будет выше, толще, крепче пшеничного стебля, на столько и увеличатся колосья.



Глубина Лешиных познаний и точность научных выводов ошеломила ребят. Некоторое время они подавленно молчали.

Первым пришел в себя Валька. Он обвинил Лешу в измене: занимается кукурузой, а хочет скрещивать бамбук с пшеницей. Так не делают. Нужен непшенично-бамбуковый гибрид, а кукурузно-бамбуковый. И даже, если Леша хочет знать, — доисторический кукурузно-бамбуковый. Уж их-то древняя не подведет. Початки во получатся!

Леша сказал, что Валька подходит к делу не по-научному. Их кукуруза не их, древняя не древняя… Тут не о себе надо думать, а об общей пользе. А для общей пользы скрещивать кукурузу с бамбуком нет смысла. Кукуруза от этого мало выиграет. Ей не нужна прочность бамбукового ствола. У нее стебель без того достаточно прочный, достаточно высокий и, что важно, очень сочный, очень питательный. Для скота силос из кукурузных стеблей — отличный корм. А попробовал бы Валька приготовить силос из взрослого бамбука… Получится что-нибудь? Ха-ха, держи карман шире. Такой силос не то что коровьи зубы — камнедробилки не перетрут. Железной прочности.

Зато пшенице придать крепость бамбука — в самый раз. Ведь беда пшеницы в том, что у нее слабый стебель. При хорошем урожае, при полновесных колосьях, пшеница полегает. Ее тогда никаким комбайном не убрать.

А пшенично-бамбуковому гибриду бояться полегания не придется. Гибридный стебель выдержит хоть пудовый колос, хоть грузовик.

Леша победоносно взглянул на приятелей. Ему понравилась собственная мысль о грузовиках, которые запросто можно будет подвешивать к стеблям новой культуры.

Тут слово взял Пятитонка. И, надо сказать, его возражение было посерьезней Валькиных.

— Постой, Леш… — вяло начал Пятитонка. — Вот ты говоришь — железная прочность стеблей… А как же тогда убирать? Может быть, взрывчаткой?.. Под каждую гибридную соломину подкладывать динамит?

Леша поерзал на месте. Взрывать динамитом гибридное поле было нелепо. Он не очень уверенно ответил, что раз ученые сумели запустить космические корабли с людьми, то придумать машины для уборки пшенично-бамбуковых гибридов тоже сумеют.

— Оно конечно… — согласился покладистый Пятитонка.

Помолчали. Леша опять о чем-то глубоко задумался, помрачнел:

— Ну, хватит трепаться, полоть надо.

Валька, которому не очень хотелось приниматься за работу, попытался продолжить разговор:

— Слушай, Леша, режут ведь сейчас гранит машинами, верно?

— Ну?

— Вот эти машины и прицепить к тракторам, чтобы убирали гибриды.

Леша процедил сквозь зубы что-то невнятное. Валька переспросил. Тогда Леша вполне отчетливо сказал, что все ерунда и думать об этом не стоит.

— Что — ерунда? — удивился Валька.

— Гибриды. Я забыл одну вещь…

Дальше стало ясно, что именно. Он, оказывается, упустил из виду особенность бамбука. Бамбук, оказывается, цветет и дает семена только раз в семьдесят — восемьдесят лет. И это, конечно, меняет дело. При таком положении от скрещивания пшеницы с бамбуком проку будет не много. Пятитонка, предположим, посеет гибрид, а убирать урожай смогут только Пятитонкины внуки. Какой смысл?

Смысла явно не было. Разговор сам собой оборвался. Мальчики встали и дружно взялись за прополку верной, ничем их пока не обманувшей кукурузы.

Загрузка...