Глава 7. Москва

1

В статье «Петербургские записки 1836 года» Гоголь сказал о двух столицах Русского государства — новой и древней: «Москва нужна для России; для Петербурга нужна Россия...» Петербург, по словам Гоголя, немец, Москва — русская борода. В Москве корень русский, в Москве хранятся народные начала, Москва, наконец, в центре России, а Петербург высунулся на чухонскую сторону.

Уроженец юга, Гоголь издавна стремился мыслями к Москве как к тому среднерусскому истоку, который все более должен был питать его сознание и его сочинения. География гоголевской прозы сдвигается сначала с Украины на север, но в «Мертвых душах» уже начинает оседать в среднерусской полосе. Виды и картины по сторонам дороги Чичикова все более смахивают на пейзаж Подмосковья, Поволжья, вокруг которых кружит бричка незадачливого скупщика «мертвых душ». В первом томе поэмы говорится даже об одной комиссии по построению храма, в которой принимал участие Чичиков: комиссия храм не построила, а в разных концах города появилось у ее членов «по красивому дому гражданской архитектуры», — эта комиссия очень похожа на ту, которая была создана для построения храма Христа Спасителя в Москве, сооружавшегося на народные деньги в честь победы над Наполеоном. Там действительно были обнаружены крупные недостачи и хищения.

Так что, не называя в тексте поэмы Москвы, Гоголь заставляет Чичикова побывать в столице древней и, может быть, даже пожить в ней, послужить в ней. Дальнейшие скитания Чичикова явно протекают вблизи Москвы. Во втором томе «Мертвых душ» поминается Волга, в записных книжках Гоголя, куда он заносит сведения для поэмы, делаются записи о Владимирской губернии, ее травах, времени полевых работ, песнях, о Костроме, Ярославле, Симбирске и т. д. Гоголь выписывает в свои тетради «Слова по Владимирской губернии», «Слова волжеходца», названия холстов, фруктовых компотов, пород деревьев, рыб, насекомых и птиц.

Все прибирается им к делу — и «московская цена на хлеб в 1845 году», и сведения «о конном заводе Глебова», «о нижегородской ярмарке», и узоры на русской национальной одежде.

Москва стала манить Гоголя уже на переломе его жизни, в те годы, когда стал он склоняться к тому, чтоб найти на Руси постоянное место жительства, осесть и, может быть, пустить корни. Думалось ему о доме и о семье, и эти мысли Гоголя приходятся на 1848 год, когда после долгого отсутствия за границей вернулся он на родину — и вернулся для того, чтобы жить в Москве.

Впервые он попал сюда в конце июня 1832 года, когда ехал из Петербурга в Васильевку. Путь его лежал через столицу древнюю. В «Московских ведомостях», печатавших известия о прибывших в столицу и выехавших из оной, фамилия Гоголя не отмечена: он был всего лишь титулярный советник, а объявления давались о чинах первых восьми классов (титулярный был класс девятый).

Листая эту газету, мы не найдем никаких следов пребывания Гоголя в Москве, зато узнаем, что ей оказали честь своим присутствием действительный тайный советник Кочубей, отставной действительный статский советник князь Голицын и другие лица.

Страницы газеты дают представление об изобилии товаров и продуктов, продающихся в русских и иностранных лавках, о разорении дворянских семейств и продаже с торгов их имений вместе с крестьянами, о репертуаре московских театров, в которых идут: опера «Вампир, или Мертвец кровопийца», бал «Пажи герцога Вандомского» и «Бобыль» — комедия в пяти действиях. «Продаются пара караковых лошадей хороших статей, — говорится в одном объявлении, — и зеленый попугай, умеющий говорить». И рядом:

«Отпускаются в услужение крепостные дворовые люди... все лучшего и здорового поведения, здоровой и хорошей наружности». Император Александр Первый запретил печатать в газетах объявления о продаже крестьян — их стали заменять такими: «Отпускается в услужение...»

Москва оповещала приезжего о книгах, которые продаются в лавке комиссионера Императорской публичной библиотеки Андрея Васильевича Глазунова на Никольской улице, о продаже шубы американского медведя, об открытии винного подвала при магазине на Маросейке, где в широком ассортименте представлены вина для продажи ведрами и бочонками. Москва пила и закусывала. К услугам закусывающих предлагались свежая говядина всех сортов, гусак с печенкою, белуга малосольная, осетрина, лососина, белорыбица, икра зернистая плавная, садковая, салфеточная, мешочная паюсная, а также книга «Винокур» (полный и новый) и «Искусство играть в карты, в двух частях».

Гоголь заехал к М. П. Погодину, историку, профессору Московского университета. Погодин жил в самом центре Москвы, на Мясницкой улице (ныне улица Кирова). Через Погодина Гоголь сошелся с семейством Аксаковых. Глава семейства, Сергей Тимофеевич Аксаков, был когда-то секретарем у Державина, сейчас служил в Межевом институте, был он и цензором. Его сыновья, Константин и Иван, после окончания университета решили посвятить себя литературе.


С. Т. АКСАКОВ.


К. С. АКСАКОВ


Аксаковы тогда жили в Большом Афанасьевском переулке и по субботам устраивали у себя литературные собрания. Свели Гоголя и с директором московских императорских театров М. Н. Загоскиным, автором нашумевшего незадолго до этого романа «Юрий Милославский» (о котором спустя три года герой Гоголя Хлестаков скажет, что «Юрия Милославского» он написал), и с отставным министром баснописцем И. И. Дмитриевым. Последний принял Гоголя «со всею любезностью своею».

Вообще Москва баловала Гоголя. Аксаковы видели в нем новую восходящую звезду литературы и прислушивались к его речам, Загоскин просил у него пьесы, Дмитриев рад был оказать молодому таланту свое покровительство. Москва как-то теснее сплотилась вокруг Гоголя, чем Петербург. Петербург был разбросан, поделен на партии, на враждовавшие гостиные. Москва еще не раскололась, дружно жила сообща, и для нее Гоголь был не представитель какого-то направления в литературе, а просто национальный талант, просто радость, просто праздник. Познакомился Гоголь в этот приезд и со Щепкиным, о котором слыхал, еще когда учился в Полтаве, где Щепкина как раз в те годы, когда Гоголь жил в этой столице Малороссийской губернии, выкупил из крепостной зависимости князь Н. Г. Репнин.

Сын М. С. Щепкина писал: «Мы знали, что Гоголь... приехал в Москву. Это был его первый приезд сюда. Не помню, как-то на обед к отцу собралось человек двадцать пять... дверь в переднюю, для удобства прислуги, отворена настежь. В середине обеда вошел в переднюю новый гость, совершенно нам незнакомый. Пока он медленно раздевался, все мы, в том числе и отец, оставались в недоумении. Гость остановился на пороге в залу и, окинув всех быстрым взглядом, проговорил слова всем известной малороссийской песни:

Ходит гарбуз по городу,

Пытает свого роду:

Ой, чи живы, чи здоровы

Вси родичи гарбузовы?

Недоумение скоро разъяснилось — нашим гостем был Н. В. Гоголь...»

Рассказ сына Щепкина о посещении Гоголем их дома говорит о том, что Гоголь в Москве был в духе, не стеснялся новых знакомств, — слава о его сочинениях обогнала его и открыла ему двери московских домов. «В Москве я заболел, — писал Гоголь из Подольска Н. Я. Прокоповичу, школьному приятелю, — и остался, и пробыл полторы недели, в чем, впрочем, и не раскаиваюсь. За все я был награжден».


И. И. ДМИТРИЕВ.


М. Н. ЗАГОСКИН. Худ. В. А. Тропинин. 1830-е гг.


Н. В. ГОГОЛЬ. Автолитография А. Г. Венецианова. 1834 г.


Зато в Подольске никто не знал Гоголя. Тут начиналась Россия, которая не ведала, что творится в московских и петербургских гостиных, что печатают журналы, кого хвалят в газетах. Даже если б смотритель подольской станции и знал бы, что перед ним автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки», он бы и ухом не повел.

Сочинитель-то сочинитель, но чин-то на нем самый малый, а в служебных делах решает чин, а не слава.

Заглянув в подорожную Гоголя, он сказал, как отрезал: «Нет лошадей». Уезжали действительные статские и надворные советники, выпускали вперед коллежских советников и коллежских асессоров, а титулярный должен был ждать своей очереди.

Еще раз убеждался Гоголь, что на лестнице российской иерархии он покуда еще «нуль» — словечко «нуль» в применении к низшим чинам вскоре начнет мелькать у него в пьесах и повестях. Как раз на пути из Москвы на родину и составится у него в голове план комедии, где табель о рангах будет играть не последнюю роль. «Дожидаюсь часов шесть,— пишет он из Подольска тому же Н. Прокоповичу, — но и здесь видно провидение. Может быть, семена падут не на каменистую и бесплодную почву».

О своей комедии Гоголь сообщит из Васильевки П. А. Плетневу. Он сознается, что начал писать ее, но не смог продолжить. Перо стало тыкаться в такие опасные для цензуры стороны, что пришлось отложить ее.

Комедия эта должна была называться «Владимир третьей степени», и героем ее был чиновник, вообразивший себя орденом. Он так долго ждал награды, так верил и не верил, что ему вручат ее, что сошел с ума на этой почве. Теперь ему чудится, что он сам — орден. Он глядится на себя в зеркало и видит там орден, он идет по улице, и ему кажется, что все видят в нем не человека, а орден. Трагический этот сюжет потом перевоплотится у Гоголя в повести «Нос», где не сам герой, а только одна часть его тела — нос — превратится в статского советника.

Статский советник — чин шестого класса, почти что генерал. В табели о рангах, которую ввел в России еще Петр, всего четырнадцать классов. Нижний — коллежский регистратор (им был герой повести Пушкина «Станционный смотритель»), высший — канцлер (первый класс). Канцлером мог быть только один человек, тогда как коллежских регистраторов тысячи. Как, впрочем, и титулярных советников.

Но есть и над канцлером одно лицо, выше которого уже нет в государстве. Это лицо — царь. Он, пользуясь словарем Гоголя, самое «значительное лицо» из всех «значительных лиц».

Царя Гоголь видел только несколько раз — и то издалека. То проезжающим в санях по зимней набережной, то из толпы народа на параде, то в окружении свиты у дверей русского посольства в Риме. К особе царя он не был допущен. Он был нуль для царя.

Таким нулем чувствует себя в присутствии «значительного лица» Акакий Акакиевич Башмачкин в повести «Шинель». Нулем называет себя, сравнивая свое положение с положением своего начальника, и герой «Записок сумасшедшего» Поприщин. Он, кстати, тоже титулярный советник.


* * *

В октябре того же года Гоголь совершил обратный путь из Васильевки в Петербург. И опять на его дороге оказалась матушка Москва. Въезжал он в нее как будто прежним, но и не тем. За месяцы жизни на родине портфель его несколько поправился, потолстел. Он вез из дома и новые сюжеты, и новые записи. Среди них были и куски несостоявшейся комедии, лица и сценки из которой перекочуют потом в другие сочинения Гоголя — в комедию «Игроки», в пьеску «Отрывок», в «Лакейскую», «Тяжбу» и «Утро делового человека». О своем интересе к сцене и желании что-то написать для нее Гоголь говорил в Москве С. Т. Аксакову.

Он вновь побывал в тех же домах, был гостем Погодина, старца И. И. Дмитриева, М. С. Щепкина, у которого отведал нежинской соленой вишни, нежинского сыра, нежинских огурчиков, напомнивших ему время студенчества, сошелся с М. А. Максимовичем, издателем альманаха «Денница» и профессором ботаники Московского университета (тот жил в Ботаническом саду, которым заведовал, вблизи нынешней улицы Щепкина и проспекта Мира), договорился с ним о сборе украинских песен для его издания и отбыл. Матери из Москвы он написал несколько строчек. В них он сообщал, что перечинил в Москве свой экипаж, приделал к нему зонтик (начались затяжные дожди) и выдумал по дороге «прелестный узор для ковра». «Москва также радушно меня приняла, как и прежде, и умоляет усердно остаться здесь еще на сколько-нибудь времени. Но мы очень опоздали...» Мы — это сам Гоголь и две его сестры, Анна и Елизавета, которых он захватил с собою, чтобы устроить в Петербургский патриотический институт.


2

В начале 1834 года Гоголь был избран в действительные члены Общества любителей российской словесности. Это была дань Москвы его заслугам перед литературою.

Через год вышли в свет «Миргород» и «Арабески» — сочинения, на которые Москва откликнулась знаменитой статьей В. Г. Белинского в «Телескопе» «О русской повести и повестях г. Гоголя». В марте 1835 года Гоголь писал Погодину: «Да пожалуйста напечатай в Московских ведомостях объявление об Арабесках. Сделай милость, в таких словах: что теперь, дескать, только и говорят везде, что об Арабесках, что сия книга возбудила всеобщее любопытство, что расход на нее страшный (NВ до сих пор гроша не было получено) и тому подобное».

Вскоре Гоголь и сам прибыл в Москву. И опять дорога его лежала в Васильевку, и снова Москва радовалась его приезду. Гоголь ехал в Москву не с пустым портфелем. Помимо вышедших в свет сочинений, он вез для прочтения в кругу московских друзей комедию. Она называлась «Женихи» (будущая «Женитьба»). До этого он пробовал устроить в «Московском наблюдателе» свою повесть «Нос», но повесть была возвращена ему обратно. Это не смутило Гоголя. «Женихов» он читал дома у Погодина, комедия имела всеобщий успех. Редактор «Московского наблюдателя» В. П. Андросов писал А. А. Краевскому (будущему редактору «Отечественных записок») в Петербург: «...недели с три... Гоголь читал свою комедию... Уморил повеса всю честную компанию... я хотел было или лучше мои сотрудники желали приобрести комедию для журнала, но он не согласился, хочет дать на сцену». «Читал Гоголь так, — вспоминал об этом чтении Погодин, — как едва ли кто может читать. Это был верх удивительного совершенства... Когда дошло дело до любовного объяснения у жениха с невестою — «В которой церкви вы были в прошлое воскресенье?», «Какой цветок больше любите?» — прерываемого троекратным молчанием, он так выражал это молчание, так оно показывалось на его лице и в глазах, что все слушатели буквально покатывались со смеху, а он, как ни в чем не бывало, молчал и поводил только глазами».

На чтении «Женихов» присутствовали Денис Давыдов и Е. А. Баратынский. «Из Москвы никак не мог писать, — сообщал Гоголь 24 мая из Полтавы Прокоповичу, — был страшно захлопотан и при всем том многих не видел».

И все же именно в этот раз на квартире Аксаковых в доме Штюрмера на Сенном рынке он, по некоторым сведениям, познакомился с Белинским.

О Белинском он слышал в Петербурге; слышал и от Пушкина, который заметил его статью «Литературные мечтания».

Голос Белинского был важен для Гоголя, и поэтому он, неохотно сходившийся с незнакомыми людьми, согласился, чтоб на очередном чтении «Женихов» присутствовал и Белинский. Но чтение это не состоялось.

Зато на обратном пути из Васильевки в Петербург, вновь остановившись в Москве, Гоголь читал свою комедию у Дмитриева. «На вечере у Дмитриева, — рассказывает очевидец, — собралось человек 25 московских литераторов, артистов и любителей... по одну сторону Гоголя сидел Дмитриев, а по другую Щепкин. Читал Гоголь так превосходно, с такой неподражаемой интонацией, что слушатели приходили в восторг. Кончил Гоголь и свистнул... Восторженный Щепкин сказал так: «Подобного комика не видал и не увижу!»


«АРАБЕСКИ». Титульный лист первого издания. 1835 г.


«МИРГОРОД». Титульный лист первого издания, 1835 г.


Сохранилась записочка, писанная Гоголем в Москве Погодину: «Завтра в 3 часа к обеду нагрянет к тебе весь ученый мир, предводимый растением Редькою». «Редька» — это профессор энциклопедии права Московского университета П. Г. Редкин, соученик Гоголя по Нежинской гимназии. Редкин был на курс старше Гоголя и, с отличием закончив лицей, завершил свое образование в Берлинском университете, где слушал лекции по логике и истории философии у Гегеля. Редкин знал много языков, писал исторические и юридические сочинения, был любим и уважаем студентами. В 1835 году он жил в доме № 30 на Большой Полянке.

Маршруты Гоголя по Москве тех лет — это по большей части маршруты литературные. Он бывает в домах своих знакомых, людей, близких к университету, к московским журналам, к театру. Круг известности Гоголя невелик, а на расширение приятельств нет времени, он бывает в Москве проездом, налетом. Путь от гостиниц до дома Погодина, дома Аксаковых, дома и дачи Щепкиных (в Кунцеве) — вот пути Гоголя по столице в 1832 и 1835 гг. Здесь же он знакомится с профессором русской словесности и сотрудником «Московского наблюдателя» С. П. Шевыревым и вступает с ним в переписку. Если с Погодиным он на «ты», то с Шевыревым еще на «вы»: Шевырев сух и держит людей на расстоянии. Тем не менее уже в 1835 году — при малом с ним знакомстве — Гоголь пишет Шевыреву: «Посылаю Вам мой Миргород... изъявите Ваше мнение, например, в Московском наблюдателе. Вы меня этим обяжете много: Вашим мнением я дорожу».

Проезжая через Москву, Гоголь пока ни у кого не останавливается, а предпочитает место в гостинице. Короткость его отношений с москвичами еще не достигла такой степени, чтоб запросто поселяться у кого-либо из них. Но настанет время, и Гоголь изберет Москву не только почтовой станцией на пути из Петербурга и обратно, а тем местом, где и будет, если не считать родового гнезда в Васильевке, его дом в России.


М. КАРЕТНЫЙ, Д. 16. ДОМ ЩЕПКИНА, В КОТОРОМ БЫВАЛ ГОГОЛЬ. Фотография.


С. П. ШЕВЫРЕВ. Литография.


3

Первым постоянным обиталищем Гоголя в Москве сделается дом Погодина на Девичьем поле. М. П. Погодин, преподававший историю в Московском университете, был из крепостных графа Шереметева. Его отец выкупился из крепостной зависимости, но печать происхождения, неравенства среди тех, в чей круг Погодин позже вошел (а он выслужил дворянство и стал действительным статским советником, то есть генералом), лежала на его поступках и внутреннем самочувствии. Не имея большого литературного таланта, Погодин вынужден был компенсировать эту недостаточность занятиями другого рода. Он много раз пытался выбиться в приближенные министра просвещения С. С. Уварова — ему не удалось. Он хотел начать писать историю Петра, чтобы угодить царствующему императору, —Николай отверг его просьбу. Он пробовал, наконец, взяться писать историю самого Николая — царь не захотел и этого.

Погодин, однако, не оставлял надежды понравиться царю и писал патриотические статейки в «Московские ведомости» о пребывании в Москве царской фамилии.

Занимался он и сдачей комнат в своем доме, и учением богатых дворянских детей, под классы для которых отвел один из флигелей своего дома. Одним словом, с одной стороны, это был литератор, историк, человек, чьи познания и способности ценил Пушкин, с другой — кулак, в житейских делах в некотором роде Собакевич, которому своим трудом, потом и изворотливостью приходилось добывать место под солнцем.

Эти черты характера и облика Погодина сказались и на отношениях его с Гоголем.

Свой новый дом Погодин купил у князя Щербатова. Дом стоял на окраине Москвы, в привольном месте, на Девичьем поле. Невдалеке возвышались стены и главы Новодевичьего монастыря, перед домом расстилалось поле, на котором в пасху и другие праздники устраивались гуляния, балаганы, шла торговля товарами. За домом был огромный сад, липовые аллеи, пруд. Весь участок выходил тылом в Саввинский переулок, от которого рукой подать до Москвы-реки.

Место Погодин выбрал тихое, патриархальное — как раз то, что любил Гоголь.

Дом князя Щербатова одноэтажный, с мезонином, окна которого (числом пять) выходили на Девичье поле (теперь это Погодинская улица). По обе стороны находились флигели. На первом этаже помещался сам хозяин с семейством и был его кабинет, на втором, в мезонине, жил Гоголь.

Комната Гоголя выходила на антресоли, образовывавшие большой круг, над которым, на крыше, помещался стеклянный купол. Свет, падавший через него, освещал находящуюся в центре дома гостиную.

Гоголь поселился здесь 26 сентября 1839 года, когда они вместе с Погодиным приехали в Москву из-за границы. Путь их в столицу лежал через Поклонную гору. На Поклонной горе они вышли и поклонились в пояс видневшейся вдалеке столице.


ДОМ М. П. ПОГОДИНА НА ДЕВИЧЬЕМ ПОЛЕ. Фотография.


М. П. ПОГОДИН.


Гоголь вернулся в Россию, не довершив первого тома «Мертвых душ», — вернулся, чтоб забрать из института сестер и пристроить их куда-нибудь. Сюда, в дом Погодина, он и привез их из Петербурга, сюда же повидаться с сыном в марте 1840 года приехала и Мария Ивановна Гоголь с дочерью Ольгой.

Бывший дом князя Щербатова описан Л. Н. Толстым в «Войне и мире» — это тот самый «большой белый дом с огромным садом», куда привезли на допрос Пьера Безухова.

Сохранился план погодинского участка. Дом с флигелями и подсобные службы занимают на нем немного места. Основное пространство отдано саду и парку, посреди которых выделяется четырехугольник пруда.

По свидетельству сына Погодина, сад и парк были довольно густы. В них часто пели соловьи. Но иногда соловьев развешивали в клетках среди кустов и деревьев, чтоб они услаждали слух гостей своим пением. Этот парк стал в биографии Гоголя в некотором роде историческим. Здесь в 1840, 1842 и 1849 годах он отмечал день своих именин — день Николы вешнего (по старому стилю 9 мая).

В доме Погодина Гоголь продолжал отделывать первый том «Мертвых душ», здесь он писал «Тяжбу», вторую редакцию «Портрета», переписывал по требованию цензуры повесть о капитане Копейкине, работал над «Римом», возможно, «Шинелью». С этим домом связаны воспоминания и о последних днях жизни Гоголя — он приезжал сюда к Погодину и молился в близстоящей церкви.

Гоголь любил это место из-за его положения в столице. Отсюда хорошо было совершать пешие прогулки по окрестностям Москвы, на Воробьевы горы, в Новодевичий монастырь, где каждый кирпич в стене говорил о русской истории. В одной из башен монастыря была заточена мятежная царевна Софья. Сюда же — еще задолго до этого, в эпоху Смутного времени, — шел народ просить Годунова, скрывшегося в одной из келий монастыря, на царство.

Зима 1839/40 года была занята устройством сестер, из которых удалось пристроить — в семейство П. Е. Раевской — только одну, Анну, посещением театра, новыми знакомствами и чтением в московских домах отрывков из своих сочинений.

Москва встретила Гоголя как сына. Всюду ему были рады, всюду его появление вызывало восторг. «Вы привезли с собою в подарок русской литературе беглеца Пасичника, — писал Н. Калайдович Погодину. — Теперь только разговоров, что о Гоголе... Только и слышим, что цитаты из «Вечеров на хуторе», из «Миргорода», из Арабесков... Петербург жалеет, что потерял одного из достойнейших литераторов».

Но Петербург более не влек Гоголя. В Петербурге не было Пушкина. В Петербурге был убит Пушкин.

В доме Погодина он чувствовал себя спокойно. «До обеда он никогда не сходил вниз, в общие комнаты, — вспоминает сын Погодина, — обедал же всегда со всеми нами, причем был большею частию весел и шутлив... После обеда до семи часов вечера он уединялся к себе, и в это время к нему уже никто не входил, а в семь вечера он спускался вниз, широко распахивал двери всей анфилады передних комнат, и начиналось хождение, а походить было где: дом был очень велик...» Три комнаты в нижнем этаже занимал кабинет Погодина, куда собирались по вечерам литераторы, профессора университета. В доме помещалось и знаменитое погодинское собрание портретов, рукописей, личных вещей знаменитых русских людей. Здесь были старопечатные книги, древние грамоты, автографы Кантемира, Ломоносова, Державина, Суворова. Гоголь любил порыться в этих бумагах, пощупать их руками, что называется, на цвет и на вкус — всякая подлинность в отношении минувшего была для него дорога.

В своей поэме он называл себя «историком предлагаемых событий». Он был историком — историком современной России, в чертах которой угадывались вместе с тем и родимые пятна времен отшедших. «Мертвые души» слишком бы сузились, если б в них присутствовала одна современность, необходимо было раздвинуть их фон, ввести в ткань историческую перспективу, дух этой исторической перспективы. Тема 1812 года, которая начинала звучать в первой части поэмы, протягивала нить и в более далекие времена, может быть, в любимые Гоголем годы русского средневековья — то есть в XVI и XVII века, когда решалась судьба Московского государства.


4

Одним из первых, кого посетил Гоголь в этот приезд в Москву, были Аксаковы. Как пишет С. Т. Аксаков, здесь не узнали Гоголя. В 1835 году, в свой последний приезд в Москву, он был еще совсем молодой человек, отчасти смахивающий на своего персонажа — Ивана Александровича Хлестакова. Было в его манерах что-то преувеличенно-столичное, что бросалось в глаза придирчивым к петербургским жителям москвичам. Было в его походке, жестах, манере обращаться к окружающим что-то легкое, подпрыгивающее; теперь это был другой человек. «Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по плечам. Красивые усы, эспаньолка довершали перемену: все черты лица получили совсем другое значение; особенно в глазах, когда он говорил, выражались доброта, веселость и любовь ко всем; когда же он молчал или задумывался, то тотчас изображалось в них серьезное устремление к чему-то высокому. Сюртук вроде пальто заменил фрак, который Гоголь надевал только в совершенной крайности».

Годы, проведенные в Риме, не прошли даром. Гоголь окреп физически, в душе его поселилось спокойствие, удовлетворяющая дух работа привела все силы в равновесие. Это был Гоголь лучшей поры своей жизни, Гоголь, еще не познавший бурь грядущих кризисов. Гоголь цветущий, Гоголь полдневный.

У Аксаковых (которые тогда жили в большом деревянном доме на Смоленском рынке) Гоголь читал «Тяжбу». Чтение это описано И. И. Панаевым: «Гоголь нехотя подошел к большому овальному столу перед диваном, сел на диван, бросил беглый взгляд на всех, опять начал уверять, что он не знает, что прочесть, что у него нет ничего обделанного и оконченного... и вдруг икнул раз, другой, третий... Дамы переглянулись между собою, мы не смели обнаружить при этом никакого движения и только смотрели на него в тупом недоумении.

— Что это у меня? точно отрыжка? — сказал Гоголь и остановился.

Хозяин и хозяйка дома даже несколько смутились... Им, вероятно, пришло в голову, что обед их не понравился Гоголю...

Гоголь продолжал:

— Вчерашний обед засел в горле, эти грибки да ботвиньи! Ешь, ешь, просто черт знает, чего не ешь...

И заикал снова, вынув рукопись из заднего кармана и кладя ее перед собою...

— Прочитать еще «Северную пчелу», что там такое?..— говорил он, уже следя глазами свою рукопись.

Тут только мы догадались, что эта икота и эти слова были началом чтения драматического отрывка, напечатанного впоследствии под именем «Тяжба». Лица всех озарились смехом... Щепкин заморгал глазами, полными слез...

...Восторг был всеобщий: он подействовал на автора.

— Теперь я вам прочту, — сказал он, — первую главу моих «Мертвых душ», хотя она еще не обделана.

...Все были потрясены и удивлены. Гоголь открывал для своих слушателей тот мир, который всем нам так знаком и близок, но который до него никто не умел воспроизвести с такою беспощадною наблюдательностью...

После чтения Сергей Тимофеевич Аксаков в волнении прохаживался по комнате, подходил к Гоголю, жал его руки и значительно посматривал на всех нас... «Гениально! гениально!» — повторял он».

Так же гениально читал Гоголь и «Ревизора» — все слушавшие в его исполнении знаменитую комедию подтверждают, что ничего подобного никогда не видели на сцене. Более всего изумлял в исполнении Гоголя Хлестаков. Он вызывал не только смех, но и сочувствие.

В Петербурге и Москве Хлестакова играли как враля, как лицо водевильное. У Гоголя он тоже был легок, легкомыслен, но в его вранье чувствовалась поэзия. «Его несет», — замечал Гоголь о Хлестакове. Он, по существу, не ведает, что творит, свободно отдаваясь стихии вранья, — это его природная стихия, и он в ней поэт.

Было в гоголевском Хлестакове и что-то детское, мальчишеское, что-то такое, что никак не заставляет отнестись к нему как к мошеннику, как к человеку, который сознательно решил одурачить бедных чиновников и оставить их с пустым карманом и пустою душой. Он и сам опустошается за эти часы пребывания в городе, за эти минуты, которые, как он сам говорит, были лучшими минутами его жизни.

Приехав в Москву, Гоголь пошел смотреть «Ревизора». Эта встреча автора со своим детищем не принесла ему радости. Большой театр, где давалось представление, был полон. Вся дворянская интеллигенция, прослышав о присутствии в театре автора, повалила сюда; все пять ярусов, и ложи, и партер ждали появления Гоголя. Он появился перед самым открытием занавеса, тихо прошел в ложу Чертковых и затаился. И когда в конце третьего акта раздались громкие крики: «Автора! Автора!», он вышел из ложи и уехал.

Т. Н. Грановский, присутствовавший на спектакле, писал Н. Станкевичу: «Сочинитель уехал, не желая тешить зрителей появлением своей особы. За это его ужасно поносили. Мне стало досадно: как будто человек обязан отдавать себя на волю публики, да еще какой!»

Но не все думали так, как Грановский. Некоторые считали, что это проявление гордости Гоголя, неуважения Гоголя к Москве. Особенно негодовал М. Н. Загоскин. Гоголь пытался успокоить его, ссылаясь на случившиеся вдруг семейные неприятности, но Загоскин не верил.

Причиной бегства Гоголя из театра было не только нежелание выходить к публике (этого он не любил), но и дурная игра актеров. И хотя городничего играл Щепкин, а Осипа — Орлов (и играли хорошо), ансамбль не получился. Менее всех нравился Хлестаков, он сбивался на водевиль.

Позже Гоголь признавался С. Т. Аксакову, что хотел бы сам поставить «Ревизора» на домашней сцене. При этом роль городничего он предназначал Сергею Тимофеевичу, а Хлестакова оставлял себе. Этому желанию Гоголя не суждено было сбыться.


АФИША ПЕРВОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ КОМЕДИИ Н. В. ГОГОЛЯ В МОСКВЕ.


МОСКВА. ТЕАТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ. Акварель неизвестного художника. 1830-е гг.


В зиму 1848/49 года Гоголь ездит на литературные вечера к Хомяковым, Свербеевым, А. П. Елагиной, Киреевским. Философ и поэт А. С. Хомяков жил в те годы на Петровке. Авдотья Петровна Елагина, мать братьев Киреевских, жила у Красных ворот. Ее дом сделался местом встреч лучших людей Москвы. Иван Васильевич Киреевский в 1832 году издавал журнал «Европеец», его брат, Петр Васильевич, занимался собиранием русских народных песен. Это была чисто русская семья, в которой любовь к русской старине, к русской поэзии и народной песне соединялась с западной просвещенностью и высоким уровнем европейского образования. Знакомится Гоголь в Москве и с Н. П. Огаревым, с профессором всеобщей истории Московского университета Т. Н. Грановским, и с И. С. Тургеневым, и с молодым филологом издателем «Запорожской старины» И. И. Срезневским. Чертковы стали добрыми знакомыми Гоголя в Риме. А. Д. Чертков был собирателем древностей, археологом, нумизматом. Его богатая книжная и рукописная коллекция составила впоследствии известную чертковскую библиотеку, на основе которой возник журнал «Русский архив», работали с этой коллекцией и по сей день работают писатели и историки литературы.

Был Гоголь в гостях и у П. Я. Чаадаева. Чаадаев жил на Басманной, его дом привлекал многих. Гоголь приехал, увидев незнакомых ему людей среди гостей, сел в углу в кресло и, не проронив почти ни слова, а только слушая, просидел так весь вечер.

6 апреля в «Московских ведомостях» появилось объявление следующего рода: «Некто, не имеющий собственного экипажа, ищет попутчика до Вены, имеющего собственный экипаж, на половинных издержках... Спросить на Девичьем поле, в доме Погодина, Николая Васильева Гоголя».

Гоголь собирался за границу. Его ждал Рим и окончание первого тома поэмы. Первоначальное объявление для газеты было составлено в шутливых тонах, в гоголевском духе и гласило: «Некто, не имеющий собственного экипажа, желает прокатиться до Вены с кем-нибудь... Оный некто — человек смирный и незаносчивый: не будет делать всю дорогу никаких запросов своему попутчику и будет спать вплоть от Москвы до Вены». Редакция сочла этот текст чересчур фривольным.

Перед отъездом Гоголь дал именинный обед в саду у Погодина. На обеде были И. С. Тургенев, П. А. Вяземский, М. Ф. Орлов, М. Н. Загоскин, К. С. Аксаков, П. Г. Редкин, М. А. Дмитриев и М. Ю. Лермонтов.

В дневнике А. И. Тургенева — друга А. С. Пушкина, провожавшего его гроб до Святых Гор, — отмечены и другие гости: П. Я. Чаадаев, Щепкин, Хомяков, Баратынский. Целое созвездие имен собралось под липами в погодинском парке. Лермонтов читал гостям отрывки из поэмы «Мцыри». Гоголь был оживлен, сыпал шутками, называл жженку, которую варил сам, Бенкендорфом за ее голубой цвет (голубым, как известно, был кант на жандармском мундире).

На следующий день Гоголь у Свербеевых вновь встретился с Лермонтовым. Краткая запись в дневнике А. И. Тургенева гласит: сидели «до 2-х часов». Гоголь никогда так поздно не засиживался в гостях. Для него это случай необычайный. Можно только догадываться о впечатлении, которое произвел на Гоголя уезжающий в ссылку на Кавказ Лермонтов. Позже, в статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность», Гоголь отдаст дань таланту Лермонтова, сказав, что никто у нас не писал еще такой благоуханной прозой, как автор «Героя нашего времени», и вместе с тем отметит в Лермонтове презрение к своему таланту, безрассудную игру с ним и «безочарование» его поэзии. Выстрел, прозвучавший в июле 1841 года у подножия горы Машук, больно отзовется в сердце Гоголя. Он откликнется на него горькими строками сожаления о судьбе русских поэтов.

18 мая, после завтрака, в 12 часов, Гоголь — в сопровождении своего попутчика Панова — отбыл из Москвы. Его поехали провожать Аксаковы, Погодин и Щепкин. Вот как описывает этот отъезд С. Т. Аксаков: «...ехали мы с Поклонной горы по Смоленской дороге... На Поклонной горе мы вышли все из экипажей, полюбовались на Москву; Гоголь и Панов, уезжая на чужбину, простились с ней и низко поклонились. Я, Гоголь, Погодин и Щепкин сели в коляску... Так доехали мы до Перхушкова, то есть до первой станции. Дорогой Гоголь был весел и разговорчив. Он повторил свое обещание, данное им у меня в доме за завтраком и еще накануне за обедом, что через год воротится в Москву и привезет первый том «Мертвых душ», совершенно готовый для печати... В Перхушкове мы обедали, выпили здоровье отъезжающих, Гоголь сделал жженку... Вскоре после обеда мы сели, по русскому обычаю, потом помолились. Гоголь прощался с нами нежно, особенно со мной и Константином, был очень растроган, но не хотел этого показать...»


М. С. ЩЕПКИН. Акварель А. С. Добровольского. 1839 г.


МИХАИЛ ЮРЬЕВИЧ ЛЕРМОНТОВ. Акварель К. А. Горбунова. 1841 г.


5

Гоголь свое обещание выполнил. В октябре 1841 года он привез в Москву из Италии готовый первый том «Мертвых душ». Начались хлопоты по переписке, по передаче поэмы в цензуру. 23 октября Гоголь писал Н. М. Языкову, с которым сошелся в Риме: «Меня, как ты уже думаю знаешь, предательски завезли в Петербург; там я пять дней томился. Погода мерзейшая, именно трепня. Но я теперь в Москве и вижу чудную разность в климатах. Дни все в солнце, воздух слышен свежий, осенний, передо мной открытое поле, и ни кареты, ни дрожек, ни души — словом — рай».

До этого как о рае он говорил только о Риме. Но все более он привыкал к Москве, к ее домашности, ее близости к лесу, полю, к мягкой погоде и мягкой русской речи. Петербург посвистывал ветрами с залива, продувал насквозь в эти осенние дни — тут стояла золотая пора: ни один желтый лист на березах и кленах не шевелился, синее небо разбросило над Москвой свой купол, горели на солнце кресты и золотые главы храмов и остатки паутины тянулись по уже обмякшей траве. Окна комнаты Гоголя выходили на восток, солнце показывалось тут с утра и грело, как в Риме.

Да и к зиме московской он привык. Заворачивали и тут морозы, мели метели, но не было этой болотной мороси, пробирающей до костей влаги, ветра с Невы, который, проносясь по голым проспектам, готов был унести с собой и прохожего. В Москве если и налетал ветер, то быстро запутывался в тесных переулках, стихал, пытаясь пробраться по кривым улочкам, тупичкам, сивцевым вражкам и собачьим площадкам. И печи здесь дольше хранили тепло, и деревянные стены особняков защищали надежнее.

Но с рукописью не все ладилось. Переписанная набело, она поступила к цензору И. М. Снегиреву, который не нашел в ней ничего предосудительного. И. М. Снегирев был не только цензор. Профессор Московского университета, автор книг «Русские простонародные праздники», «Русские в своих пословицах», «Памятники московской древности», он был человеком, которого читал Гоголь и чтил Гоголь. Еще за границей он просил друзей присылать ему книги Снегирева.

Но благожелательного отзыва Снегирева оказалось недостаточно. «Мертвые души» поступили на рассмотрение в Московский цензурный комитет. Не желая зависеть от решения комитета, в положительном заключении которого он не был уверен, Гоголь решает послать другой экземпляр рукописи в Петербург, надеясь там с помощью своих высокопоставленных знакомых — в частности,

В. Ф. Одоевского, М. Ю. Вьельгорского, А. О. Смирновой, П. А. Плетнева — провести ее через Петербургский цензурный комитет. Он заготавливает письма на имя попечителя Петербургского учебного округа М. А. Дондукова-Корсакова и министра просвещения графа С. С. Уварова с просьбой оказать содействие прохождению поэмы.

Саму поэму он вручает В. Г. Белинскому, который в то время уже жил в Петербурге (где Гоголь более тесно познакомился с ним у В. Ф. Одоевского) и сотрудничал в «Отечественных записках». Белинский приехал в старую столицу погостить на рождество. Здесь, в доме В. П. Боткина в Петроверигском переулке, они и встретились. Свидание было деловым и тайным. Тайным для тех, кто не желал этой встречи, не желал сближения Гоголя и Белинского. Это было окружение Погодина, окружение «Москвитянина». В «Отечественных записках» Белинский выступил с критикой позиции московского журнала и вообще «московских» воззрений, которые условно назывались «московскими» в отличие от «петербургских», смысл которых заключался в том, что России предстоит западный путь развития. Москва стояла за допетровскую Русь, за ее уклад и обычаи, за свою дорогу развития, Петербург считал, что окно в Европу прорублено, и недаром.

Гоголь не вмешивался в эти споры, но знал о них. Он ценил Белинского как критика, статья Белинского «О русской повести и повестях г. Гоголя» была лучшей статьей о нем. Так думал и сам Гоголь. Он говорил П. В. Анненкову, что никто так не понял его, как Белинский. С тех пор Гоголь следил за Белинским, читал Белинского, он даже написал о нем в статье «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году», но строки эти выпали из печатного текста. Вот они: «В критиках Белинского, помещающихся в Телескопе, виден вкус, хотя еще не образовавшийся, молодой и опрометчивый, но служащий порукою за будущее развитие, потому что основан на чувстве и душевном убеждении».

В письме В. Ф. Одоевскому в начале января 1842 года Гоголь писал: «Белинский сейчас едет. Времени нет мне перевести дух... Рукопись моя запрещена. Проделка и причина запрещения все смех и комедия. Но у меня вырывают мое последнее имущество. Вы должны употребить все силы, чтобы доставить рукопись государю». Гоголь очень надеялся на А. О. Смирнову, которая имела влияние на императора.


В. Ф. ОДОЕВСКИЙ. Литография.


М. Ю. ВЬЕЛЬГОРСКИЙ. Гравюра.


ВИССАРИОН ГРИГОРЬЕВИЧ БЕЛИНСКИЙ. Литография. 1840-е гг.


История с запрещением «Мертвых душ» в Московском цензурном комитете неясна. Некоторые считают ее мистификацией Гоголя, другие склонны верить Гоголю, который описал эту «комедию» так: «Я отдаю сначала ее цензору Снегиреву... Снегирев чрез два дни объявляет мне торжественно, что рукопись он находит совершенно благонамеренной... Вдруг Снегирева сбил кто-то с толку, и я узнаю, что он представляет мою рукопись в Комитет... Как только занимавший место президента Голохвастов услышал название: Мертвые души, закричал голосом древнего римлянина: Нет, этого я никогда не позволю: душа бывает бессмертна; мертвой души не может быть, автор вооружается против бессмертья. В силу наконец мог взять в толк умный президент, что дело идет об ревижских душах... Нет, закричал председатель и за ним половина цензоров. Этого и подавно нельзя позволить... уж этого нельзя позволить, это значит против крепостного права...

...Предприятие Чичикова, — стали кричать все, — есть уже уголовное преступление... вот он выставил его теперь, и пойдут другие брать пример и покупать мертвые души... Это толки цензоров-азиатцев... Теперь следуют толки цензоров-европейцев... Что вы ни говорите, а цена, которую дает Чичиков (сказал один из таких цензоров, именно Крылов), цена два с полтиною, которую он дает за душу, возмущает душу... Этого ни во Франции, ни в Англии и нигде нельзя позволить. Да после этого ни один иностранец к нам не приедет... Я не рассказываю... о других мелких замечаниях, как то: в одном месте сказано, что один помещик разорился, убирая себе дом в Москве в модном вкусе. «Да ведь и государь строит в Москве дворец!» — сказал цензор (Каченовский)...»

Так или иначе, в Москве с рукописью вышла задержка, а в Петербурге ее почти без замечаний подписал цензор А. Никитенко. Было решено только заменить заглавие, точнее, видоизменить его: вместо «Мертвые души» написать «Похождения Чичикова, или Мертвые души» и смягчить главу о капитане Копейкине, заменив министра, к которому он идет с прошением, на вельможу.

Впрочем, право на смягчения добился сам автор. Вначале решено было Копейкина, как тревожившего самолюбие высших чинов, убрать. Гоголь не мог на это согласиться. Повестью о капитане Копейкине он дорожил особо, считая ее главной в первом томе поэмы. «Уничтожение Копейкина меня сильно смутило, — писал он в Петербург Плетневу, — это одно из лучших мест в поэме, и без него — прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе». «Если имя Копейкин их остановит, — писал он Прокоповичу о петербургских цензорах, — я готов назвать его Пяткиным и чем ни попало».

«Копейкин» переписывался в доме Погодина. «Я выбросил весь генералитет, — сообщал Гоголь Плетневу, — характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он причиною сам и что с ним поступили хорошо».

Это была тягостная работа, и Гоголь тосковал.

Вместе с «Копейкиным» переделывался и «Портрет», который Гоголь вскоре отправил тому же Плетневу для публикации в «Современнике», и дописывалась повесть «Рим». На последнюю претендовал издатель «Москвитянина» Погодин. Он требовал от Гоголя еще и куски из «Мертвых душ», но Гоголь, всегда боявшийся предварительной публикации в журналах, отказал ему. Их отношения омрачились.

В апреле 1842 года в университетской типографии в Москве, которая помещалась на нынешней Пушкинской улице, дом 34, началось печатание поэмы Гоголя. На обложке заглавие выглядело так: «Похождения Чичикова» были набраны мелко, а «Мертвые души» крупно — Гоголь настаивал на своем названии. Кроме того, обложка была сделана по его рисунку, а ничто, кроме несущейся вверху листа тройки, не говорило в ней о приключенческом характере книги. Виньетка в виде бесчисленных черепов обрамляла слова «Мертвые души» и «поэма». Среди черепов, правда, легкомысленно мелькали штофы и бутылки, какие-то рыбы на блюдах и пожарная каланча.

Тираж книги был невелик: 2400 экземпляров. Деньги, вырученные за ее продажу, шли на долги.

Уезжая в Рим, Гоголь оставил С. П. Шевыреву список своих долгов: «Первые вырученные деньги обращаются в уплату следующим: Свербееву — 1500, Шевыреву— 1900, Павлову — 1500, Хомякову — 1500, Погодину — 1500... Выплативши означенные деньги, выплатить следующие мои долги: Погодину — 6000, Аксакову — 2000».

Все эти годы, пока писалась поэма, Гоголь жил в долг. Вспомоществования от государя, от наследника тоже были долгом — и хотя их не приходилось возвращать, долг этот лежал на душе.

9 мая 1842 года Гоголь писал Данилевскому из Москвы: «Через неделю после этого письма ты получишь отпечатанные «Мертвые души», преддверие немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существованья».

Более всего экземпляров поступило книгопродавцам в Москве, 300 штук было отправлено в Петербург, кроме того, три книги предназначались для матушки, 25 — Аксаковым, 6 — в цензурный комитет (для дарения цензорам) и т. д. 62 экземпляра Гоголь взял себе. Часть из них он роздал на прощальном обеде у С. Т. Аксакова перед выездом за границу.

Он опять направлялся в дальние края. Нужно было проветриться, развеяться, дать собраться мыслям, вновь отвлечься от России, про которую он говорил, что она лучше видна ему издалека, на расстоянии. Это было заблуждение, но заблуждение, в котором он успел — за годы жизни на чужбине — укорениться. Нужны были новые потрясения и переживания, чтоб он стал думать иначе.


«МЕРТВЫЕ ДУШИ». Обложка по рисунку Гоголя.


9 мая, как и два года назад, в саду у Погодина Гоголь устроил именинный обед. Москва в эту весну рано оделась листвою, соловьи пели, пахло свежей зеленью — накануне прошел теплый дождь. Гоголь с открытой улыбкой встречал приезжающих. Галантно целовал ручку дамам, целовался с друзьями. Труд, которому отдал он столько лет, был завершен. Книга вышла. Он имел основания считать, что время, проведенное вдали от родины, не пропало даром. Теперь следовало ждать, что скажет Россия по поводу «Мертвых душ».

Состав гостей, приглашенных на обед, говорит, что Гоголь обрел новых друзей в Москве. Был тут и друг Пушкина беспечный гуляка П. В. Нащокин (с него Гоголь будет писать героя второго тома поэмы разорившегося помещика Хлобуева), молодые славянофилы К. Аксаков, Юрий Самарин, братья Киреевские, почитатель Гоголя критик Аполлон Григорьев. Были и старые знакомые — Грановский и Редкин. Но не было Чаадаева, не было Лермонтова. Призывы Белинского печататься в «Отечественных записках» и предпочесть Москве Петербург (такое письмо Белинский написал Гоголю 20 апреля 1842 года) не были приняты Гоголем. Он не хотел склоняться ни к той, ни к другой стороне. Хотя, живя в Москве, он не мог не быть в житейском отношении ближе к москвичам.

23 мая, как и в прошлый раз, из дома Аксаковых Гоголь выехал за границу. Его провожали Мария Ивановна Гоголь, приехавшая в Москву за дочерью Елизаветой, Аксаковы, Щепкин. Вновь повторилась церемония отъезда. Но на этот раз Гоголь держал путь через Петербург. Ему надо было раздать экземпляры «Мертвых душ» нужным людям в северной столице, освежить старые знакомства, встретиться с Н. Я. Прокоповичем, которому он решил поручить печатание своего собрания сочинений. Поэтому прощальный поезд доехал до первой станции — до Химок — и здесь остановился. «Приехавши на станцию, мы пошли... гулять, — пишет С. Т. Аксаков, — мы ходили вверх по маленькой речке, бродили по березовой роще, сидели и лежали под тенью дерев... находились в каком-то принужденном состоянии... Увидев дилижанс, Гоголь торопливо встал, начал собираться и простился с нами... в эту минуту я все забыл и чувствовал только горечь, что великий художник покидает отечество и нас. Горькое чувство овладело мною, когда захлопнулись двери дилижанса; образ Гоголя исчез в нем, и дилижанс покатился по Петербургскому шоссе».


П. В. КИРЕЕВСКИЙ. Фотография.


И. В. КИРЕЕВСКИЙ. Фотография.


Ю. Ф. САМАРИН. Рисунок В. Тропинина.


А. А. ГРИГОРЬЕВ. Фотография.


Н. Я. ПРОКОПОВИЧ. Литография.


Перед отъездом из Москвы Гоголь объявил друзьям, что вернется на родину лишь через Иерусалим. Без этого путешествия он не мыслил продолжения работы над «Мертвыми душами». Сами «Мертвые души» в его воображении все более расширялись в своем материале и значении, жанр поэмы, который он дал им, соответствовал поэтическому замыслу. Из анекдота, из истории о похождениях Чичикова, затрагивающих, как говорил Гоголь, «с одного боку» Русь, они стали превращаться в некое сочинение из трех частей, в котором была бы охвачена вся Русь. Гоголь хотел уравновесить двумя последующими частями «темную» первую часть, дать полный срез русского общества через живописание бесчисленных его сословий.

Для исполнения этого замысла нужна была еще одна жизнь. Он чувствовал, что надо вернуться домой, что многое на родине, пока он отсутствовал, изменилось, многого он уже не знал или знал понаслышке. Но он оттягивал возвращение. Ему хотелось вернуться в Россию чистым. Он убеждал себя в том, что не готов к написанию второго и третьего тома поэмы, потому что душа еще не готова. «Голова готова, а душа нет», — прибавлял он.

Что это значило? Это значило, что, для того чтобы показать светлое (светлых героев в противовес темным героям первой части), надо и самому просветлиться, сделаться достойным изобразить светлое. Перед гробом господним, находящимся в Иерусалиме, он хотел испросить себе право на такое писание.

Как искренне верующий и христианин, он мог испросить такое право в любой церкви. Но Гоголю нужна была почти «очная встреча» с Христом. Вот почему он поехал в Иерусалим. Только здесь, как считал он, он может проверить себя.

Путь к новым частям поэмы, призванным заодно просветлить и Русь, откладывался.

Началась эра скитаний, блужданий внутренних и внешних, во время которых паспорт Гоголя испещрялся названиями новых городов и стран. 23 мая Гоголь выехал из Москвы. 20 июня он уже в Берлине. Далее следуют Дрезден, Прага, Гастейн, Зальцбург, Мюнхен, Венеция, Болонья, Флоренция, Рим. Наступает 1843 год. Гоголь вновь в дороге. Мелькают в его паспорте штампы Мантуи, Вероны, Триеста, Ровердо, Инсбрука, Зальцбурга, Мюнхена, Штутгарта, Ниццы. И вновь Страсбург, Брюссель, Аахен, Париж (это уже 1845 год), Берлин, Карлсбад, Прага, Венеция, Флоренция, Рим.

Гоголь колесит по Европе, ища успокоения своим нервам, рассеяния одиночества. Он приглядывается к европейской жизни, сравнивая ее с укладом русским. Как в копилке, откладываются в душе прозорливого путника и европейские успехи (чаще внешние), и европейские пороки (чаще внутренние). Он пишет повесть «Рим» и не заканчивает ее — это, собственно, портрет двух цивилизаций, одна из которых уже завершает свой путь, другая, наоборот, в азарте набирает темп. Первая — отмирающая цивилизация старой Европы, в которой верховодят законы естественности и дух не оттеснен еще гонкой за благополучием, вторая — вся эта гонка, эта поспешность, это изматывающее нервы соревнование с веком. Два города — Рим и Париж — выступают в повести как символы этих двух миров, и любимцу своему Риму Гоголь отдает предпочтение.

Его страшит «гордость ума», культ наук, которые хвастаются своими победами над природой — и над природой человека в том числе. Железные дороги, вольная печать, комфорт и веселье, которые предлагают путнику европейская промышленность, европейская сытая жизнь, не по нему.

Его тянет домой — туда, где все не устоялось, не отстоялось, где реют в воздухе мятежные вопросы, где дух высок, хотя и велика бедность.

Долее чем где-либо задерживается Гоголь у Василия Андреевича Жуковского во Франкфурте-на-Майне. Старый поэт, кажется, весь погружен в старый мир. Он закончил перевод Гомеровой «Одиссеи», хочет перевести «Илиаду». Его волнуют вечные темы, ставшее уже вечным прошлое.

Гоголя тянет на настоящее. Он ездит по Европе не праздно, не от избытка денег (их у него нет), а чтоб, как он говорил, «понабраться» европейских сведений. Они нужны ему для сравнения. Сопоставив их с русскими фактами, он, как ему кажется, лучше поймет Россию.

В самый последний момент перед отъездом в Иерусалим он застает в Неаполе революцию 1847 года. Образ толпы, требующей своих прав, образ рушащейся тишины старого мира (а в Италии он искал и находил эту тишину) Гоголь увозит с собою на пароходе, отправляющемся на Восток.


6

Гоголь вернулся в Москву лишь осенью 1848 года. Позади были, быть может, самые трудные годы его жизни. Это были и годы болезней, душевных кризисов, годы писания и сожжения написанного, годы, когда Гоголь думал вовсе оставить поприще литературы, которое казалось ему утратившим свое значение, свою силу влияния на читателя. Но он не оставил его. В эти годы «антракта», как назвал их сам Гоголь, родилась его новая книга — книга, которая не походила ни на какие другие: поэма не поэма, роман не роман, книга без названия и без жанра, просто исповедь, с которой он решился обратиться ко всем в России — от царя до мелкого чиновника.

Это были «Выбранные места из переписки с друзьями».

В 1845 году он в минуты болезни и, как ему казалось, близости смерти сжег написанные главы второго тома поэмы и «нацарапал завещание». Потом это завещание в качестве предисловия появилось в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Тогда-то и начал он подумывать о какой-то особенной книге, о «прощальной повести», которая должна была стать повестью не в обычном смысле слова, а повестью его писательства, его жизни, повестью его душевной исповеди. Так образовывалась идея «Выбранных мест».

Гоголь составил эту книгу из писем, которые он писал друзьям и копии которых имел привычку оставлять у себя в портфеле. Иногда это были не копии, а черновики, потому что Гоголь любил отсылать своим адресатам текст, переписанный им самим и не содержащий никаких помарок. А бывало, что писал он небрежно, спустя рукава, с помарками и кляксами, но — очень близким людям, родным, приятелям. Там, где его перо сворачивало на серьезные вопросы, где задевалось нечто важное для Гоголя, он переписывал. Переписывал и черновик откладывал. Для этого у него существовали специальные конверты, которые он метил именем адресата. Иногда ему приходила мысль продолжить письмо, завершить недосказанное в нем и обратить его уже не к конкретному человеку, а к читателю — так по привычке действовал в нем писатель.

Адресатами Гоголя были: Александра Осиповна Смирнова-Россет, Петр Александрович Плетнев (ректор Петербургского университета и издатель «Современника»), Василий Андреевич Жуковский, Николай Михайлович Языков, Александр Петрович Толстой — бывший тверской губернатор, с которым Гоголь познакомился в Париже.

Гоголь включил в книгу и просто статьи, которые поспели к тому времени в его бумагах. Статью о Карамзине, статью о Пушкине, статью о русской поэзии, статью о «Мертвых душах», статью о церкви и т. д. Они выросли из тех же писем, из дневниковых заметок, из записей между делом, в то время когда Гоголь формально молчал, но в душе его совершалась огромная работа. Он эту работу, собственно, и представил глазам зрителей. Он распахнул двери в свою «душевную клеть», как он писал, в свою мастерскую.

То была не только мастерская писателя, поэта, но и душевный храм человека, куда доступ, кажется, разрешен только хозяину.

К тому времени, когда Гоголь приехал в Москву, «Выбранные места из переписки с друзьями» были уже прочитаны и почти повсеместно осуждены, причем на автора восстали как Москва, так и Петербург. Не было в России сословия, которое бы так или иначе не откликнулось на книгу. Одни говорили, что Гоголь оболгал Россию (тем, что высказал о ее жизни много печальных истин), другие оскорбились за поношение западной цивилизации, за восхваление церкви, монарха.


Н. В. ГОГОЛЬ «ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ». Титульный лист. 1847 г.


Книга Гоголя была полна излишеств. Год спустя он сам осудит их, сказав о себе: «Я размахнулся эдаким Хлестаковым». Но «намерение» (и это опять его слова) «было чистое». В «Выбранных местах» Гоголь хотел разом решить все вопросы русской жизни. Но такая цель не под силу одному человеку. Исходя из своего представления об идеале — и об идеале России, — он судил русскую реальность судом идеальности. То был строгий суд. И взятый в этой книге тон пророка, провозвестника и прорицателя смущал.

Страсти еще кипели, когда Гоголь вернулся. Во многих голосах, осуждавших его, слышалась вражда. Это больнее всего ударило по его сердцу. Ибо — при всех преувеличениях — книга его звала к миру. Она звала соотечественников объединиться, «как русские в 1812 году». Объединиться уже не против врага внешнего, а против врага внутреннего — взяток, корысти, нечестной жизни, лени. Каждый на своем месте должен делать свое дело честно — в этом Гоголь видел спасение России.

Пророчества Гоголя шли от сердца, но так же от сердца ответил ему и Белинский. К тому времени они уже обменялись письмами, одним из которых было знаменитое «Письмо к Гоголю». В своих письмах Белинскому, вызвавших этот ответ, Гоголь защищал «Выбранные места», признавая, впрочем, поспешность их издания и свой отрыв от положения текущих дел в России. Белинский возражал ему гневно: для него книга Гоголя была «падение», он называл автора ее «проповедником кнута» и «апостолом невежества». Он звал Гоголя вернуться к художественному творчеству, чтоб создать «новые творения, которые напомнили бы» его «прежние».


* * *

Гоголь вновь остановился у Погодина, но отношения с ним вконец испортились. В одной из статей «Переписки» Гоголь больно задел Погодина, назвав его неряшливым писателем и трудолюбивым муравьем, который никому не принес пользы. Погодин даже плакал, прочитав эти строки. И хотя имя Погодина не было полностью названо в книге, а зашифровано словами «один мой приятель» и буквой «П», все узнали, о ком идет речь.

Постоянные требования Погодина что-либо дать для журнала, чем-то литературным заплатить за гостеприимство, которое он оказывал Гоголю, раздражали Гоголя. Казалось, Погодин имеет какое- то право собственности на него.

11 ноября 1848 года Погодин решил отпраздновать день своего рождения в широком кругу московских знакомых. Гоголь тоже был на вечере, но отношения между ним и хозяином не улучшились.

В конце декабря Гоголь съезжает со своей квартиры на Девичьем поле и перебирается в дом Талызина на Никитском бульваре — дом, в котором жил граф А. П. Толстой. Это было просторное строение с каменным первым этажом и деревянным вторым. Выходя боковой стороной на Никитский, фасад дома смотрел в маленький сквер, засаженный деревьями. Гоголь занял две комнаты в нижнем этаже справа от входа. Весь верхний этаж занимали граф и графиня.


ДОМ НА СУВОРОВСКОМ БУЛЬВАРЕ, 7А — ДОМ ТАЛЫЗИНА, ГДЕ У ГР. А. П. ТОЛСТОГО ЖИЛ С 1848 ПО 1852 ГОД ГОГОЛЬ.


7

Дом у Никитских ворот стал последним пристанищем Гоголя в Москве. Тут он прожил с перерывами три с лишним года. Это была уже не окраина столицы, а центр ее — центр, откуда рукой было подать до Кремля, до театров, до шумной Тверской. Если выйти из ворот дома налево, то вскоре можно было достичь Страстного монастыря, помещавшегося на нынешней Пушкинской площади. Тут же, в двух шагах от монастыря, находился Английский клуб, гостиница «Дрезден» (там, где сейчас Советская площадь), в которой останавливалась, когда приезжала в Москву, А. О. Смирнова.

Тут же, наискосок от гостиницы, стояло высокое здание «казенного дома» — резиденция московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына, слывшего покровителем искусств. Однажды князь решил залучить в свои палаты Гоголя. Гоголю передали его приглашение (с непременной просьбой прочитать что-нибудь). Он отказывался, ссылался на то, что у него нет фрака, фрак нашли (заняв его у сына С. Т. Аксакова Константина), но из этого визита ничего не получилось. Гоголь чувствовал себя не в своей тарелке — он вообще не любил такого рода аудиенций, читал сквозь зубы (читал он свою повесть «Рим») и вскоре уехал, не произведя на хозяина должного впечатления.

«Тверской казенный дом», как называли здание, в котором размещался московский генерал-губернатор, сейчас стоит на своем месте. В его помещении располагается Моссовет.

Неподалеку от этого здания (на нынешней улице Горького, 20) жил другой губернатор — московский гражданский губернатор Иван Васильевич Капнист, с которым Гоголь был знаком гораздо короче, чем Д. В. Голицыным. Это знакомство тянулось еще из детства Гоголя, из украинских, полтавских связей семьи Гоголей, друживших с отцом И. В. Капниста поэтом Василием Васильевичем Капнистом.

Иван Васильевич Капнист был в своем роде замечательный человек. Он был человек неумытной честности, как сказал бы Гоголь. И — редкой доброты. «Пишите ко мне почаще, — писал он Василию Афанасьевичу из Петербурга, — не забывайте меня. Надеюсь, что вы меня довольно знаете, чтобы могли подумать, что я могу когда-нибудь перемениться, — нет, я всегда буду стараться, чтоб вы меня любили по-прежнему».

Декабристы хотели ввести Ивана Капниста в состав Временного правления, которое они намеревались образовать после свержения императора. Пестель, будучи гостем Капнистов в их родовом имении Обуховке близ Сорочинец, предлагал Ивану Капнисту принять прямое участие в делах тайного общества. Капнист отказался. Он выдвинул свои резоны, считая, что Россия должна идти иным путем. Никто, естественно, не узнал об этих разговорах, несходство взглядов не означало вражды, и Капнист и Пестель расстались добрыми знакомыми, а не врагами.

Гоголь довольно часто бывал в доме у И. В. Капниста, чувствуя себя здесь запросто, читал хозяину свои сочинения и, не всегда получая одобрение, не обижался, наоборот, он ценил беспристрастность своего друга, потому что похвал он и так слышал много, а на критику в его адрес — во всяком случае, в присутствии автора — решались немногие.

И. В. Капнист был статский генерал, а Гоголь с детства недолюбливал генералов. Двоюродный брат матери Гоголя А. А. Трощинский был генерал-майор, когда он приезжал в Васильевку, все в доме вставало вверх дном. Чистились комнаты, мать и сестры принаряжались, батюшка нервничал, волнение передавалось и прислуге. Еще нет генерала, а все уже ждет генерала, бредит генералом. Даже бродячие псы, которых немало водилось в барской усадьбе, как-то поджимали хвосты и не лаяли так громко.

Наконец на дороге показывался верховой — он вез весть о скором прибытии генерала. Хозяева и дети высыпали на крыльцо, дворня становилась у ворот полукругом; карета генерала с лакеем на запятках въезжала в облаке пыли во двор, лакей соскакивал на землю, открывал золоченую дверцу, и из кареты высовывался до блеска начищенный сапог. Ожидание и страх разрешались возгласами, криками, поцелуями, слезами.

Эти сцены Гоголь хорошо запомнил. Позже он не раз встречался с генералами и всегда старался стушеваться, отойти в тень, казаться отсутствующим.

Они тоже не очень замечали его, но по мере того, как слава его росла, приходилось и им обращать внимание на знаменитого «Гогеля» (царь, например, так и не научился правильно произносить фамилию автора «Мертвых душ», так же — «Гогель» — произносили ее и многие его министры) и даже вступать с ним в разговоры, высказывая свою благосклонность к изящной словесности.

Но всякий раз, когда кто-нибудь из них пробовал перейти с Гоголем на короткую ногу, показывая этим, что разницы в чине не существует, тот без размышления прерывал такие попытки.

Однажды, находясь в гостях у И. В. Капниста, Гоголь был в хорошем расположении духа, веселил гостей, показывая им в живых картинах сцены из басен Крылова. Вдруг приехало «значительное лицо». Капнист, желая смягчить некое напряжение, возникшее из-за этого приезда, представляя Гоголя гостю, сказал; «Рекомендую вам моего доброго знакомого, хохла, как и я, Гоголя». Генерал изобразил на лице улыбку и учтиво выразился: «Мне не случалось, кажется, сталкиваться с вами». Гоголь тут же ответил: «Быть может, ваше превосходительство, это для меня большое счастие, потому что я человек больной и слабый, которому вредно всякое столкновение».

Генерал покрылся бледностью. Был это М. Н. Муравьев, впоследствии знаменитый под именем Муравьева-вешателя.

Почти такой же случай произошел и на дому у К. А. Булгакова, сына московского почтдиректора А. Я. Булгакова, дружившего с Вяземским и Жуковским, но не брезговавшего, как и гоголевский Шпекин, вскрывать переписку своих друзей.

Сын его, владевший богатым художественным собранием, вел жизнь рассеянную и праздную. В его доме на Мясницкой бывали литераторы и живописцы, ценители искусств. Они рассматривали коллекции живописи и музыкальных инструментов. Таким рассматриванием и занимался в один из своих приездов к Булгакову Гоголь. Он подошел к висящей над диваном картине и долго вглядывался в нее, не замечая, что под картиной расположился на диване какой-то важный генерал. Чем долее стоял возле картины Гоголь, не обращая никакого внимания на генерала, тем сильнее тот злился. Но Гоголь, нимало не смущаясь, все смотрел и смотрел на картину. «Я заметил, — рассказывал Булгаков, — что Гоголь, не видя этого петуха, осеняет его своим длинным носом, и стал их представлять. «Мой дорогой, — сказал я генералу, — представляю тебе знаменитого Гоголя, писателя». Тогда надо было видеть, как флегматично Гоголь опустил свой длинный нос на моего бедного генерала, побагровевшего от такого неслыханного бесцеремонного обращения».

Хозяин Гоголя, у которого он теперь жил, тоже был генерал, но с ним отношения были иные. Гоголь был благодарен ему за приют, за возможность спокойно работать (Толстой не вмешивался в дела постояльца), гость и хозяин встречались лишь за обедом и ужином, каждый жил своей жизнью, и эту свободу их соседства ценил Гоголь.

Для работы он избрал себе ту комнату, которая выходила окнами во двор. В проеме между окнами выросла конторка, встал широкий стол, на котором он разложил нужные для писанья книги (в основном справочники, статистику, исторические и религиозные сочинения, словари), у противоположной стены полукругом уютно расположился диван, гостиный столик, кресла. Высокая кафельная печь тепло обогревала комнату. Во второй комнате за ширмами спряталась одинокая кровать. Тут, кроме кровати, ширм и иконы в углу, ничего не было.

Сюда к Гоголю приезжали его земляк профессор истории литературы и славянских наречий Московского университета О. М. Бодянский, Щепкин, И. С. Тургенев, бывали тут Шевырев, Хомяков, Погодин, молодые Аксаковы. Сергей Тимофеевич Аксаков болел глазами, почти не видел, состояние его здоровья требовало, чтоб он жил в деревне. В Абрамцеве под Москвой у Аксаковых был дом, там поселился старик Аксаков, сыновья и дочери его жили в Москве.

На Никитский однажды приехал навестить Гоголя его лицейский товарищ и соперник Нестор Васильевич Кукольник. Кукольник к тому времени дослужился до действительного статского советника, жил в Таганроге, занимался угольными подрядами.

Закончив лицей, они разъехались, потом встретились в Петербурге, Кукольник привез в столицу свои трагедии, высокий стиль которых еще в Нежине дал ему прозвище Возвышенный (говорят, автором этого прозвища был Гоголь), читал их своему однокашнику, пробовал пробиться с ними на сцену. Успех неожиданно улыбнулся ему. Возвышенность Кукольника пришлась ко двору. Его трагедия «Рука всевышнего отечество спасла» была поставлена в театре, сам государь ездил смотреть ее. Речь в пьесе шла о событиях 1613 года — о воцарении на русском престоле дома Романовых. Гоголя в «Библиотеке для чтения» называли Поль де Коком, Кукольника — «нашим Гете».

Затем Кукольник сдружился с композитором М. И. Глинкой, писал стихи, которые Глинка положил на музыку, издавал «Иллюстрированную газету», жил на широкую ногу. Творчество для него было скорей отдыхом, чем работой. И успех стал постепенно гаснуть, трагедии и повести Кукольника уже никто не читал, двор поостыл к автору «Руки всевышнего», и Кукольник уехал в провинцию.

В то время когда два бывших однокашника встретились в Москве, им уже нечего было делить: Гоголь был Гоголем, Кукольник — Кукольником. Их уже тревожили воспоминания, а не будущее.


8

Все, кто видел Гоголя в эти годы в Москве, пишут, что он очень изменился со времени последнего посещения столицы. Это был уже человек, проживший жизнь, хотя и во цвете лет, но сильно подорванный изнутри душевными бурями.

Душа Гоголя хотела мира, уединенной работы, но Россия ждала от него чего-то необыкновенного, и ждала не в неопределенном грядущем, а сегодня, сейчас. Это желание читающей России не могло не сказываться на его настроении, на отношении к своей работе. Гоголь каждый день стоит у своей конторки и пишет. Каждое утро, выпив кофию и пройдясь по бульвару, он возвращается к себе в комнаты и, запершись там (при этом никто не смеет войти к нему в эти часы), до обеда трудится. Иногда за дверями раздаются его шаги, кажется, он говорит на разные голоса, представляя своих персонажей, потом вновь настает тишина, и так длится час, два, три.

Встречи Гоголя в Москве тех лет — встречи и дружеские, и деловые. Он видится с литераторами, друзьями, но интересуют его и купцы, и промышленники, и просто добрые люди, у которых он находит утешение от своих дум. Одним из таких новых друзей Гоголя в Москве становится старушка Н. Н. Шереметева — женщина редкой доброты и радушия, дом которой делается его вторым домом. Шереметева, по словам С. Т. Аксакова, «любила Гоголя, как сына». Она вообще относилась так к людям — для нее ничего не значили ни их имя, ни положение в свете, — важно было, добрый ли это человек. Урожденная Тютчева, Шереметева приходилась родной теткой поэту Ф. И. Тютчеву. В ее доме бывали Жуковский, Языков, Аксаковы. Остаток своей жизни (когда Гоголь познакомился с ней в 1842 году, ей было 67 лет) она посвятила помощи бедным. Собственное семейное несчастье (ее зять, декабрист И. Д. Якушкин, был сослан в Нерчинские рудники) не сломило ее. К ней шли не столько за деньгами, за материальной поддержкой, сколько за душевным словом.

Такое слово услышал от нее и Гоголь. Он, может быть, больше других нуждался в этом бескорыстном дружеском одобрении, молчаливом понимании, не связанном ни с какими обязательствами, не повязанном никакими узами светской любезности. Многих удивляла эта дружба Гоголя со старой женщиной, но в ней была та сердечность и чистота, которых не хватало Гоголю в отношениях с другими его московскими почитателями.

Через Шереметеву он познакомился с И. А. Фонвизиным, племянником автора «Недоросля» и братом декабриста М. А. Фонвизина. И. А. Фонвизин состоял в Союзе Благоденствия, в январе 1826 года был арестован и помещен в Петропавловскую крепость, но вскоре отпущен за недоказанностью обвинений.


Н. Н. ШЕРЕМЕТЕВА. Неизвестный художник. 1840-е гг.


Знакомство с И. А. Фонвизиным, помнившим людей, принимавших участие в деле 14 декабря, было находкой для Гоголя. В своей поэме он хотел коснуться и этой темы — темы «тайных обществ» (намеки на эту тему есть в биографии героя второго тома «Мертвых душ» Тентетникова), и сведения об этих обществах, полученные из первых рук, были для него бесценны.

Вообще Гоголь очень рассчитывал на эти устные рассказы, на показания очевидцев, на предания не столь уж отдаленной старины, события которой он сам не застал. Случилась, правда, в Нежинском лицее одна история, которую правительство решило пришить к делу 14 декабря, но шита она была белыми нитками: просто бездарные профессора выступили против талантливых, мозоливших им глаза, а к этой корысти примешался донос о «вольнодумстве».

«Дело о вольнодумстве» заварилось в Нежине при Гоголе, он даже был вызываем в конференцию гимназии (собрание профессоров) для дачи показаний о смысле лекций, которые им читал профессор естественного права Белоусов. Многие из гимназистов трусили, предавали своего учителя, боясь, что их заступничество за него отразится на карьере. Гоголь дал показания в защиту Белоусова.

Так что и у него был некоторый опыт общественного поведения, некоторого гражданского испытания, в котором он неминуемо выбрал правую сторону.

Этот поступок Гоголя, хоть и естественный для честного человека, был тем не менее поступком — это тем более важно, что совершен он был, когда судьба выпускников Нежинского лицея была еще неизвестна.

Даже Н. Кукольник, который сначала давал показания за Белоусова, позже отказался от них.

Гоголь, как и Пушкин, считал, что слово писателя есть и дело его. На этом он стоял. Поэтому он с осторожностью относился к попыткам той или иной группы привлечь его на свою сторону. Группы эти казались ему узкими и уверенными лишь в своей правоте. Писатель, говорил Гоголь, должен выслушать мнение всех, он должен взять в соображение разные точки зрения. Если он прилепится к одной, то упустит другую, если отдаст свои симпатии одному мнению, то не сможет услышать резонов другого.

Поэтому круг знакомств Гоголя, как всегда, широк.

В Москве это и славянофилы, и западники, семьи, связанные с опальной интеллигенцией, и люди делового мира. Гоголь дружит с профессором Московского университета О. М. Бодянским, своим земляком, который за издание трудов Флетчера о России (где высказывались замечания об образе правления русского царя) был на несколько лет отстранен от кафедры и лишь в 1849 году возвращен. Первым, кто приехал поздравить его с победой «над супостаты», был Гоголь.

Ищет Гоголь встреч и с «умным» русским купцом Василием Варгиным. Варгин был одним из богатейших людей в Москве. Он поставлял провиант, холсты и сукна армии в кампанию 1812 года и сэкономил казне много денег. Патриотизм и честность Варгина обратились против него — его обвинили в недодаче казне миллиона рублей. Ему пришлось год провести в Петропавловской крепости.

Артисты, священники, губернаторы, купцы, опальные дворяне, литераторы, собиратели старины, городничие близлежащих к Москве городков (например, в Малоярославце, который Гоголь проезжал по пути к А. О. Смирновой в Калугу), старцы Оптиной пустыни под Калугой, люди военные, торговые, издатели, ученые — вот та смесь чинов и званий, которая попадает в круг внимания Гоголя, в круг его писательского любопытства.

Он вернулся в Москву не для того, чтоб доживать свои дни. Он приехал работать, и эта заповедь — работа, работа, работа («Когда я не пишу, я не живу», — говорил Гоголь) — выполняется им в Москве неукоснительно. Он и своего хозяина, графа А. П. Толстого, рассматривал как некую модель, как будущий персонаж своей поэмы — тут влияние шло не от графа к Гоголю, а, скорее, наоборот. Недаром Гоголь посвятил Толстому несколько писем в «Выбранных местах из переписки с друзьями», в частности письма «О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности», «Нужно проездиться по России», «Нужно любить Россию». Тон этих писем-наставлений недвусмыслен. Гоголь дает советы А. П. Толстому, а в его лице и другим «вельможам», как вести себя, как служить России, как преодолевать в себе односторонность. А. П. Толстой был суховат, жестковат для идеального типа государственного человека.

«Вы очень односторонни и стали недавно так односторонни, — писал Гоголь А. П. Толстому в одном из писем, вошедших в «Выбранные места из переписки с друзьями». — Монах не строже вас». Он защищал театр и искусство от строгих суждений своего оппонента, считавшего, что театр прелесть, «пустая вещь», вводящее в соблазн язычество. «В нем, — продолжал Гоголь о театре, — может поместиться вдруг толпа из пяти, шести тысяч человек... вся эта толпа, ни в чем не сходная между собою, разбирая по единицам, может вдруг потрястись одним потрясением, зарыдать одними слезами и засмеяться одним всеобщим смехом. Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра».

Отношения с Толстым шли по линии преодоления этой односторонности, этой сухости и жесткости — как в вопросах веры, так и в вопросах жизненного поведения и искусства. «Односторонние люди и притом фанатики, — предупреждал Гоголь своего адресата, — язва общества, беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть... они уверены, что весь свет врет и одни они только говорят правду».

И в христианстве А. П. Толстого он видел наличие той же жесткости и сухой теории. «Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям», — писал он ему в другом письме, и это был призыв не к тому, чтоб любить людей вообще, бога вообще, а направлять это чувство на конкретных лиц, которые нуждаются в любви, судьба которых зависит от этого проявленного к ним сочувствия.


Н.В. ГОГОЛЬ. Портрет В. Горяева. 1963—1965.


9

В эти годы Гоголь осваивает и Подмосковье. Он бывает на даче у С. П. Шевырева в Троицком (по нынешней Казанской дороге), гостит у А. О. Смирновой в ее подмосковном селе Спасском Бронницкого уезда (в пяти километрах от нынешнего Воскресенска), навещает П. А. Вяземского в Остафьеве.

Остафьево — святыня русской литературы, здесь долгие годы жил Н. М. Карамзин. Тут, за маленьким столиком в комнате второго этажа, выходящей окнами в сад, он работал, создавая свою «Историю Государства Российского». Гоголь с благоговением относился к Карамзину. Карамзин был одним из тех писателей, который повлиял на его литературное развитие, Карамзина Гоголь считал гордостью нации, олицетворением чести и достоинства нации. Он готов был присоединиться к словам Пушкина, сказанным об «Истории» Карамзина: это «подвиг честного человека».

Сейчас в Остафьеве сохранился дом Вяземских, в саду за домом стоит поставленный в 1913 году памятник Карамзину. Это необычный памятник. На нем нет изображения историка, на постаменте стоит сама история — те восемь томов «Истории Государства Российского», которые были написаны в Остафьеве. Тут бывали Пушкин, и Жуковский, и Дмитриев, и Д. Давыдов, и Баратынский. Огромный остафьевский архив хранил переписку хозяина усадьбы с этими людьми, их автографы, воспоминания самого П. А. Вяземского. «Карамзин первый показал, что писатель может быть у нас независим, — писал Гоголь,— и почтен всеми равно, как именитейший гражданин в государстве».

Они приехали в Остафьево с М. П. Погодиным. По дороге, как записал Погодин, разговор шел об истории, о Европе, о России, о правительстве. Речь шла и о Петре Великом, о литературе, о крестьянах.

В остафьевском архиве сохранилась запись Гоголя: «5 июня 1849. Рылись здесь Гоголь...» Сама прогулка по остафьевскому парку навевала воспоминания. Тень Пушкина скользила здесь.


ОСТАФЬЕВО.


На даче у Шевырева Гоголь читал хозяину главы из второго тома «Мертвых душ». Они запираются с Шевыревым, и Гоголь читает тому главы о Тентетникове и Улиньке, о генерале Бетрищеве и Петре Петровиче Петухе, отрывки из которых — не уничтоженные Гоголем и черновые — дошли до нас. Как вспоминает живший в то же время на даче Шевырева Н. Берг, чтения эти покрывались такой тайною, что невозможно было узнать ничего о содержании прочитанного, да и Гоголь в письме к Шевыреву после отъезда с дачи просил его не разглашать того, что он знает. По свидетельствам слышавших эти главы или слышавших что-то о них, глав этих всего было одиннадцать — как и в первом томе.

Гоголь жаловался, что «скотина Чичиков» остановился пока только на полдороге, что второй том вяло пишется, тому были причины и душевные: именно в Москве, между 1848 и 1849 годами, Гоголь пережил свой, может быть, первый и единственный роман с женщиной, который закончился неудачно. Это была графиня Анна Михайловна Вьельгорская, младшая дочь обер-шенка двора его величества графа М. Ю. Вьельгорского и графини Вьельгорской, урожденной принцессы Бирон. В эту семью Гоголь попал случайно— в Риме он познакомился с братом Анны Михайловны, Иосифом Вьельгорским, больным чахоткой. И. Вьельгорский умер на его руках, на вилле Волконской в Риме. Первым, кто сообщил эту новость прибывшим в Италию Вьельгорским, был Гоголь. Графиня была благодарна ему за заботы об умирающем сыне.

Так завязались отношения. Потом Гоголь выбрал Анну Михайловну в свои подопечные по «русским занятиям» — ему хотелось обучить эту почти не знавшую русского языка графинечку (говорившую и писавшую по-французски) русским привычкам. На почве этих уроков, делавшихся преимущественно в письмах, и произошло сближение, а затем и явилась мысль о сватовстве. Вьельгорские имели свою подмосковную (тоже по нынешней Казанской дороге, под Коломною), туда звал их на лето Гоголь, желая оторвать Анну Михайловну от Петербурга, от света, от петербургских дач.

В Москве Гоголь встречается с родственником Вьельгорских графом В. А. Соллогубом, автором повести «Тарантас», женатым на сестре Анны Михайловны, Софье Вьельгорской. Переговоры шли о том, что граф и графиня со всеми домочадцами приедут в Москву. Гоголь намеревался вместе с Анной Михайловной осматривать московские древности, он считал, что в Москве она пропитается русским духом.

Косвенно, через родственников графини Веневитиновых, Гоголь передал свое предложение руки и сердца младшей дочери Михаила Юрьевича, но не получил согласия. Это «расколебало» все его нервы и сказалось на работе.

Летом 1849 года Гоголь предпринимает поездку в Калугу.

В Калугу он отправился вместе с братом А. О. Смирновой — Л. И. Арнольди. Смирнова жила в Калуге уже несколько лет, несколько писем из «Выбранных мест из переписки с друзьями», и в том числе письмо «Что такое губернаторша», было посвящено ей. Со Смирновой Гоголь познакомился еще в 1831 году в Царском, когда она была фрейлиной императрицы и появлялась в доме Пушкина. Потом они встречались за границей. Когда мужа Александры Осиповны назначили губернатором в Калугу, переписка Гоголя и Смирновой оживилась — Смирнова поставляла ему сведения о русской провинции.

В оставшихся от сожжения черновых главах второго тома мелькает образ светской красавицы Чагравиной, которую, как утверждают современники, Гоголь писал со Смирновой.

Судьба забрасывает ее в глушь, она томится среди непривычной ей среды, скучает, ищет дела своей душе. У Чагравиной возникает роман с помещиком Платоновым — типичным человеком сороковых годов, одним из тех, кого потом назовут «лишними людьми».

Роман этот заканчивается ничем.

Чагравина не способна преодолеть привычек света, бросить свою прежнюю жизнь и взяться за какое-то полезное дело.


АННА МИХАЙЛОВНА ШАХОВСКАЯ (УРОЖД. ВЬЕЛЬГОРСКАЯ). Фотография. 1861 г.


Сама Александра Осиповна, однако, была деятельной помощницей мужа. Она не только принимала в своем доме гостей и следила за домом, но и входила в отношения с подчиненными Н. М. Смирнова, сближалась с честными чиновниками, с их женами, влияла на ход губернского правления. Н. М. Смирнов, который большую часть жизни провел при дворе или в посольствах за границей, благодаря ее помощи сделал немало доброго на своем посту. Были устранены из губернских учреждений взяточники, льстецы, Смирнов даже отказался от своего жалованья в пользу неимущих чиновников. Он расследовал преступления и наказывал виновных. Но честность губернатора казалась подозрительной, в Петербург посыпались доносы, прибыла в Калугу комиссия, царь был недоволен, у Смирнова были неприятности.

Меж тем он не оставил своей должности. Все огорчения мужа приняла на себя и жена. Иногда ей казалось, что все ее усилия бесполезны, что надо вернуться обратно в Петербург, в свет, ко двору. Гоголь утешал ее и ободрял своими письмами.

«Друг мой, вы устали, — писал он ей в июне 1846 года. — Из ваших же отчетов вижу, что вы уже немало сделали кое-чего хорошего для начала... О вас уже распространились слухи вне Калуги; кое-что из них дошло и до меня. Но вы еще очень поспешны, вы еще слишком поражаетесь всем, вас слишком шевелят и сражают все неприятности и гадости. Друг мой, вспомните вновь мои слова, в справедливости которых, вы говорите, что убедились: глядеть на Калугу, как на лазарет. Глядите же так! Но прибавьте к этому еще кое-что, а именно: уверьте себя, что больные в этом лазарете ваши родные, близкие сердцу вашему, и тогда все перед вами изменится: вы с ним примиритесь и будете враждовать только с их болезнями. Кто вам сказал, что болезни эти неизлечимы?.. Вы ищете все избранных и лучших. Друг мой! за это я вам сделаю упрек; вы должны всех любить».

Позже, уже после смерти Гоголя, А. О. Смирнова, знавшая многих блестящих людей века — Пушкина, Жуковского, Вяземского, Лермонтова, — писала С. М. Соллогуб: «Никто не займет место Гоголя в моем сердце, никогда не будет у меня такого верного, преданного, надежного друга. Не говоря прямо, он умел давать почувствовать тем, которых он любил, их предназначение. Это происходило от того, что он любил всех...»


А. О. СМИРНОВА-РОССЕТ. Акварель. 1844 г.


В 1849 году А. О. Смирновой было 38 лет. Молодость ее минула, старость не наступила. Она все еще была красавица и к тому же одна из умнейших женщин России.

В 1846 году, проезжая через Калугу в Крым вместе со Щепкиным, Белинский был принят губернаторшей.

«Это знатная дама, — писал он жене в Петербург, — свет не убил в ней ни ума, ни души, а того и другого природа отпустила ей не в обрез. Она большая приятельница Гоголя... Чудесная, превосходная женщина — я без ума от нее. Снаружи холодна как лед, но страстное лицо, на котором видны следы душевных и физических страданий...»

Места, по которым проезжали Гоголь и Арнольди, были те места, которые давно хотел посмотреть автор «Мертвых душ». По этой дороге когда-то отступал из Москвы Наполеон.

Тема Наполеона мелькала в поэме Гоголя. Император французов, бронзовые статуэтки которого стояли тогда во всех домах, был высмеян Гоголем еще в «Старосветских помещиках».

Именно Наполеона имел он в виду, когда писал в этой повести: «Какой-нибудь завоеватель собирает все силы своего государства, воюет несколько лет, полководцы его прославляются, и наконец все это оканчивается приобретением клочка земли, на котором негде посеять картофеля».

Наполеон появлялся в смешном виде и в «Мертвых душах». За Наполеона, бежавшего с острова Эльбы (а действие поэмы протекало в те годы, когда исторический Наполеон был жив) принимают в городе Чичикова. В его профиле находят сходство с профилем Наполеона, в его поступках что-то таинственно-наполеоновское. Затем тема эта перескакивает в повесть о капитане Копейкине. Не кто иной, как Копейкин, а в его лице и другие такие же копейкины являются, по мысли Гоголя, истинными героями истории, хотя и не знают об этом. Копейкин нарисован хоть и комически, но с тем комизмом, в котором, как говорил Аполлон Григорьев, живет неутоленный идеал.


Н. М. СМИРНОВ. Неизвестный художник. 1830-е гг.


Не какие-то идеальные люди, невесть откуда (разве что из воображения Гоголя) взявшиеся, должны были появиться в поэме и стать в противовес мертвым душам, обитающим на ее страницах. Нет, это были реальные герои русской истории. Это, как говорит Собакевич, все ядреный народ, непорченый народ. Они и дом сумеют сладить, и без страха крест водрузить на самой высокой колокольне, и изготовить телегу, и сшить такие сапоги, которые вовек не износятся.

Не эти ли мужики и прогнали из Москвы Наполеона?

Перед поездкой в Калугу Гоголь писал А. Данилевскому: «...собираюсь в дорогу. Располагаю посетить губернии в окружности Москвы, повидаться с некоторыми знакомыми и поглядеть на Русь, сколько ее можно увидеть на большой дороге».

Эта Русь открывалась сейчас ему.

Проезжали места Пушкина — здесь в нескольких верстах от Перхушкова, в сельце Захарово, провел он свои детские годы в имении бабушки. Маленький Пушкин, как пишет его биограф П. В. Анненков, был увалень, редко бегал, шалил, все сидел и сидел на месте чуть ли не до семи лет — и потом как будто проснулся. Отсюда, из невысокого дома, стоящего над прудом и окруженного липами, возили его в гости к богатым соседям Голицыным, здесь бросился ему в глаза и навечно запомнился неяркий русский пейзаж — поля и перелески, избы мужиков с соломенными крышами, пылящая дорога, озими, крики грачей по весне.

Проехали Голицыно, Рузу, остановились в Малоярославце. Город этот был знаменит вошедшим в историю малоярославским сражением, в котором был окончательно сломан хребет армии Наполеона. Сам Гоголь не видел ни русских, ни французских войск. Его, трехлетнего ребенка, 1812 год обошел стороной. Наполеон прошел мимо тех мест, где жили Гоголи, не было в тех местах ни военных действий, ни раненых, ни убитых. Лишь отец Гоголя принимал участие в хлопотах полтавского дворянства по снабжению и обмундированию русской армии, состоял помощником при губернском маршале Д. П. Трощинском, который доверил ему хранение всех собранных полтавским дворянством на нужды войны денег. За эту службу отечеству был представлен отец Гоголя к награде (к награде даже представили и Марию Ивановну), но представление это где-то затерялось в российских канцеляриях. Может быть, так же, как дело капитана Копейкина.

В Малоярославце, пока чинили колесо, Гоголь познакомился с городничим, который, узнав, что перед ним автор «Ревизора», ничуть не оскорбился (вообще-то русские городничие были обижены за эту комедию на Гоголя), а, наоборот, с готовностью взялся сопровождать его по городу. Посетили они монастырь святого Николая, стоящий на горе, над рекой. С высоты этого холма было хорошо видно поле малоярославского сражения. Оно все зеленело, мягкие волны от легкого ветерка ходили по нему, вдали синел лес.

Вот несколько сценок из этой поездки в записях Л. И. Арнольди:

«Когда наступил день отъезда, Гоголь приехал ко мне со своим маленьким чемоданом и большим портфелем. Этот знаменитый портфель заключал в себе второй том «Мертвых душ», тогда уже почти конченных вчерне.

...Портфеля не покидал Гоголь во всю дорогу. На станциях он брал его в комнаты, а в тарантасе ставил всегда подле себя и опирался на него рукою...

...Мы много смеялись, Гоголь был в духе, беспрестанно снимал свою круглую серую шляпу, скидывал свой зеленый камлотовый плащ и, казалось, вполне наслаждался чудным теплым июньским вечером, вдыхая в себя свежий воздух полей...

...У трактира городничий с нами раскланялся. На сцену явился половой и бойко повел нас по лестнице в особый нумер. Гоголь стал заказывать обед, выдумал какое-то новое блюдо из ягод, муки, сливок и еще чего-то, помню только, что оно вовсе не было вкусно. Покуда мы обедали, он все время разговаривал с половым, расспрашивал его, откуда он, сколько получает жалованья, где его родители, кто чаще других заходит к ним в трактир, какое кушанье больше любят чиновники в Малоярославце и какую водку употребляют, хорош ли у них городничий и тому подобное. Расспросил о всех живущих в городе и близ города и остался очень доволен остроумными ответами бойкого парня в белой рубашке, который лукаво улыбался, сплетничал на славу и, как я полагаю, намеренно отвечал всякий раз так, чтобы вызвать Гоголя на новые расспросы и шутки...

...Мы ехали довольно тихо, а он беспрестанно останавливал кучера, выскакивал из тарантаса, бежал через дорогу в поле и срывал какой-нибудь цветок; потом садился, рассказывал мне довольно подробно, какого он класса, рода, какое его лечебное свойство, как называется он по-латыни и как называют его наши крестьяне. Окончив трактат о цветке, он втыкал его перед собой за козлами тарантаса и через пять минут бежал опять за другим цветком, опять объяснял мне его качества, происхождение и ставил на то же место. Таким образом, через час с небольшим образовался у нас в тарантасе целый цветник желтых, лиловых, розовых цветов...»

В Калуге Гоголь провел около двух недель. Опять те же хлопоты, те же расспросы. Беседы с губернатором и его женою, знакомство с губернской чиновной иерархией, плутания по лавкам, по магазинам. В Москве его уже узнавали — студенты, литераторы, завидев его гуляющим по Никитскому, знали, что это Гоголь, показывали на него, ходили за ним. Слава, о которой он мечтал в молодости, сейчас досаждала, мешала нырнуть глубоко в московскую толпу. В Калуге было проще. Тут — что книгопродавец, что купец, что просто прохожий — были рады показать ему и то и это и растолковать про то и про это, не спрашивая с него ни внимания, ни благодарности.

Калуга была типичный губернский город. Она находилась вблизи Москвы, но вместе с тем порядочно от Петербурга. Царская фамилия и иные высшие чины заезжали сюда редко, гораздо реже, чем, например, в Полтаву. Тут была глушь и не глушь, бойкая жизнь и тихая — как раз то, что нужно было Гоголю. Как Чичиков у него в поэме — ни толстый ни тонкий, «ни то, ни се», так и город, в котором он обделывает свои делишки, тоже такой же. Губернатор есть, палаты на месте, полицмейстер, прокурор, суд — те же, что и во всех городах. И свой бомонд, и свой «низ», и так же в воскресные и табельные дни трактир закрыт до окончания обедни.

Москва со всех сторон была окружена такими городами — Калуга, Тула, Ярославль, Владимир. И каждый из них походил на город, в котором протекает действие первого тома «Мертвых душ», и на Тьфуславль, в котором разворачиваются события второго тома. Только в Тьфуславле имеет резиденцию генерал-губернатор, а в NN правит обыкновенный губернатор. В имени Тьфуславль слышится перекличка и с Ярославлем, где никогда не бывал Гоголь, и с Екатеринославлем, который чуть не стал городом его школьного детства (их с братом Иваном хотел туда отправить учиться отец).

По пути в Калугу путешественники погостили четыре дня в имении Смирновых Бегичево. Здесь их встретила сама Александра Осиповна. Гоголь был в прежнем хорошем настроении, он ходил по полям, заговаривал с косцами, съездили в находящееся поблизости имение Гончаровых Полотняный завод.

Здесь живал Пушкин, тут в первые годы вдовства поселилась Наталья Николаевна с детьми.

В большом доме Гончаровых, в усадьбе царило запустение. Лениво ходили по двору куры, сад зарос.

Гоголь прошелся по запущенному парку, пересек небольшой луг и провел несколько минут в уединении на берегу тихой речки с названием Суходрев. Густая тень ив хранила прохладу, тихо бежала река, мир господствовал над этой мирной землей, но не было на ней уже Пушкина.

30 июля Гоголь писал из Москвы А. М. Вьельгорской: «Я ездил взглянуть на некоторые губернии поблизости Москвы, был в Калуге, где прогостил несколько дней у Александры Осиповны; возвратился снова на короткое время в свою комнатку в Москве...»


КАЛУГА. Литография. 1840-е гг.


10

Гоголь то оставляет Москву на недолгое время, то вновь запирается в своей комнатке на Никитском бульваре. Летом он, как правило, у кого-нибудь на дачах или едет (в 1850 году) в Васильевку, зимует одну зиму (1850/51 года) в Одессе, но возвращается обратно. Его еще тянет, как он говорил, в «теплые краи», но Россию, Москву он не рискует оставить не только на год — на два, но даже и на месяцы. Он вновь приезжает в Калугу, навещает Оптину пустынь под Козельском, гостит у Аксаковых в Абрамцеве, где понуждает старого Аксакова писать, и слушает его «Записки ружейного охотника» и «Записки об уженье», знакомится с А. Н. Островским, будущим автором «Истории России» С. М. Соловьевым, встречается с И. С. Тургеневым.


МОСКВА. КРЕМЛЬ. ВИД КОЛОКОЛЬНИ ИВАНА ВЕЛИКОГО. Литография.


Гоголь, как правило, избегал встреч с литераторами. Он предпочитал знакомства с людьми, которые могли сообщить ему нечто, чего он сам не знал. Но все же случай иногда сводил его и с писателями. Еще в 1848 году такая встреча состоялась на квартире А. А. Комарова. Вот как ее описывает присутствовавший на ней И. И. Панаев: «Гоголь изъявил желание А. А. Комарову приехать к нему и просил его пригласить к себе нескольких известных новых литераторов, с которыми он не был знаком. Александр Александрович пригласил между прочими Гончарова, Григоровича, Некрасова и Дружинина... Мы собрались к А. А. Комарову часу в девятом вечера. Радушный хозяин приготовил роскошный ужин для знаменитого гостя и ожидал его с величайшим нетерпением... В ожидании Гоголя не пили чай до десяти часов, но Гоголь не показывался, и мы сели к чайному столу без него.

Гоголь приехал в половине одиннадцатого, отказался от чая, говоря, что он его никогда не пьет, взглянул бегло на всех, подал руку знакомым, отправился в другую комнату и разлегся на диване. Он говорил мало, вяло, нехотя... Хозяин представил ему Гончарова, Григоровича, Некрасова и Дружинина. Гоголь несколько оживился, говорил с каждым из них об их произведениях, хотя было очень заметно, что не читал их...

...От ужина, к величайшему огорчению хозяина дома, он... отказался. Вина не хотел пить никакого, хотя тут были всевозможные вина.

— Чем же вас угощать, Николай Васильич? — сказал, наконец, в отчаянии хозяин дома.

— Ничем, — отвечал Гоголь, потирая свою бородку. — Впрочем, пожалуй, дайте мне рюмку малаги.

...Но Гоголь, изъявив свое желание, через четверть часа объявил, что он чувствует себя не очень здоровым и поедет домой.

— Сейчас подадут малагу, — сказал хозяин дома, — погодите немного.

— Нет, уж мне не хочется, да к тому же поздно...

Хозяин дома, однако, умолил его подождать малаги. Через полчаса бутылка была принесена. Он налил себе полрюмочки, отведал, взял шляпу и уехал, несмотря ни на какие просьбы...»

Много в этой сценке придумано И. И. Панаевым, но все же похоже на Гоголя.

Про него ходили слухи, что он ничего не читает, ничем не интересуется. Но, как вспоминает Л. И. Арнольди, он все читал и за всем следил. О сочинениях Тургенева, Григоровича, Гончарова отзывался с большой похвалой. «Это все явления утешительные для будущего, — говорил он. — Наша литература в последнее время сделала крутой поворот и попала на настоящую дорогу».

На эту дорогу уже вышли и Достоевский, и Некрасов, и Гончаров (глава из романа которого — «Сон Обломова» — была напечатана в 1849 году), и Тургенев, и Герцен. Повесть Достоевского «Бедные люди» Гоголь читал еще в 1846 году и отозвался об авторе как о большом таланте. Он высоко оценил Даля.

Уже родились все замечательные писатели XIX века — современниками Гоголя были и Фет, и Салтыков-Щедрин, и Островский, и Добролюбов, Тютчев, Майков, Кольцов, Чернышевский, Достоевский, Толстой. «Детство» Л. Н. Толстого вышло в 1852 году— в год смерти Гоголя. Это поколение писателей вырастало под сенью Пушкина и под его, Гоголя, сенью, и ему была небезразлична их судьба — судьба тех, кому он уже, по существу, передавал жезл российской словесности.

3 декабря 1849 года он слушал в доме Погодина комедию А. Н. Островского «Банкрут» (позднее название — «Свои люди — сочтемся»). Пьесу читал сам автор. Гоголь приехал позже других. Он не вошел в комнату, а остановился у двери и так простоял до конца чтения.

Все ждали его суда, и более всего, конечно, Островский. Гоголь сказал что-то спросившей его о впечатлении графине Ростопчиной и уехал. Потом обнаружилось, что он все же оставил для автора записку. В записке был похвальный отзыв.

Литературные интересы Гоголя мешаются с архитектурными, историческими, лингвистическими. Он изучает ботанику, греческий язык, чтобы в подлиннике читать древние книги по истории церкви, встречается с архитектором Ф. Ф. Рихтером, реставратором Кремля и строителем Кремлевского дворца, видится со знатоками московской старины, с художниками, с автором «Аскольдовой могилы» композитором А. Н. Верстовским.

Кремль — любимое место прогулок Гоголя. Он бывает здесь один, бывает и в обществе Берга, Островского, П. В. Анненкова.

Гоголь любит бывать на Кремлевском холме и в дни гуляний, праздников, когда можно лучше рассмотреть московскую толпу, и в ранние часы после заутрени, когда пустынны каменные плиты на тесной площади, обнесенной соборами, когда молчат деревья в кремлевском парке и золотится под первыми лучами солнца в поднебесной вышине колокольня Ивана Великого. Звон московских колоколов, который откликается на кремлевские колокола, веселит сердце Гоголя.

Не чужд Гоголь и посещению выставок, вернисажей. На выставке в доме А. Ф. Ростопчина на Садово-Кудринской улице он видит картины П. Г. Федотова — «Гоголя в живописи», как называют его некоторые. Работы Федотова, как пишет А. С. Дружинин, понравились Гоголю; Федотов, добавляет он, «очень уважал Гоголя и на одном вечере, после долгого разговора с автором «Бульбы», сказал потихоньку одному из присутствующих: «Приятно слышать похвалу от такого человека! Это лучше всех печатных похвал».

9 мая 1850 года Гоголь в последний раз устраивает именинный обед в погодинском саду. Присутствуют С. Т. и К. С. Аксаковы, М. П. Погодин, А. Н. Островский, М. А. Максимович, Н. В. Берг и другие. Редеет круг друзей, менее веселым делается и празднество. На этом обеде, как вспоминает Берг, хохотал и говорил больше всех Хомяков, читавший объявление в «Московских ведомостях» о волках с белыми лапами.

Вот что записано об этом объявлении в дневнике О. М. Бодянского: «Везде то и дело что ищут 55 № «Московских ведомостей», в котором напечатано следующее: «Я, нижезначущийся... занимаюсь теперь дрессированием... Сверх того я обучаю людей подзывать волков, и так верно, что по отзыву этого зверя могу утвердительно определить число их стаи: а как в Мензелинском уезде в настоящее время показано много прибыли и волков с белыми лапами, похищавших преимущественно достояние государственных крестьян, которые и сами воют волком, но не могут еще в точности определить число кочующих стай... предлагаю мое знание к услугам...» Говорят, что это иносказание: под волками разуметь следует чиновников министерства государственных имуществ, обирающих в Оренбургской и других губерниях государственных крестьян... И редактор, и корректор просидели под арестом (у себя дома) 3 дня, во избежание большего взыскания со стороны высшего начальства. В Москве в этот же самый день разнесся слух об этом объявлении и, кажется, вдруг заговорили во всех углах о нем».

Газеты иногда приносили такие сведения, которых нельзя было зачерпнуть ни в каких разговорах, сплетнях, слухах. Сдуру редакторы печатали такое, чего не могли придумать никакие злые языки. Еще со времени жизни в Петербурге Гоголь привык время от времени просматривать «Северную пчелу» и «Санкт-Петербургские ведомости», ища там забавные случаи, а также образцы слога и глупости, которые потом попадали в его сочинения. Так, бред Поприщина в «Записках сумасшедшего» — бред об гамбургском бочаре, делающем Луну, и тому подобное — был почерпнут из занимательных сообщений «Смеси» в «Северной пчеле» и целиком составлен из анекдотов и казусных случаев, описанных там. «Смесь» печаталась и в журналах — иногда сообщения ее были сенсационны: «Недавно... поймана рыба, принадлежащая к числу тех, которые в древности назывались сиренами. Голова и грудь ее совершенно подобны женским, и когда рыба поднимается из воды по пояс, то она издали довольно походит на женщину...»

Однажды Гоголь с А. О. Смирновой долго следили по «Русскому инвалиду» за передвижениями некоего майора, который по странной прихоти переезжал из города в город. В газете то и дело сообщалось о том, что он выехал из такого-то города и въехал в такой-то город. Гоголь даже придумал удивительную интригу этого путешествия, представляя в лицах самого майора, его денщика (или слугу), хозяев гостиниц, где он останавливался. Всплывала и таинственная цель поездки, носящая явно государственный характер, с почти шпионскими замашками. Это был сюжет Чичикова, только переброшенный в другую среду.

Гоголь читает в Москве статистику и географию, покупает карты средней России и Сибири, куда должен был отправиться его герой Тентетников. Годы жизни в Москве — это годы накопления знаний, собирания их про запас, для долгой жизни, для капитального сочинения о Руси. Нет, вовсе не собирался Гоголь останавливаться на втором и третьем томах «Мертвых душ». Он хотел написать книгу для юношества — «книгу, которая бы знакомила русского еще с детства с землей своей». Кроме этой книги о России, где было бы представлено «живое, а не мертвое изображенье», «та существенная, говорящая ее география, которая поставила бы русского лицом к России», он задумывает и пишет работу «Размышления о божественной литургии», делает выписки из отцов церкви, составляет материалы для словаря, готовит новое собрание сочинений, просматривая строго свои прежние творения.

Венчать собрание сочинений должны были полные «Мертвые души».


Н. А. НЕКРАСОВ.


А. Н. ОСТРОВСКИЙ. Литография. 1850-е гг.


Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Фотография.


М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН. Фотография. 1879 г.


И. С. ТУРГЕНЕВ. Фотография. 1856 г.


И. А. ГОНЧАРОВ. Фотография. 1873 г.


Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ. Литография.


Л. Н. ТОЛСТОЙ. Фотография, 1856 г.


11

Но срок Гоголя был уже отмерен. Ему оставалось жить несколько месяцев.

Часть лета 1851 года Гоголь проводит в имении А. О. Смирновой в Спасском. «Подмосковная деревня, в которой мы поселились, — пишет Л. И. Арнольди, — очень понравилась Гоголю. Все время, которое он там прожил, он был необыкновенно бодр, здоров и доволен. Дом прекрасной архитектуры, построенный по планам Гр. Растрелли, расположен на горе; два флигеля того же вкуса соединяются с домом галереями с цветами и деревьями, посреди дома круглая зала с обширным балконом, окруженным легкой колоннадой... Перед домом, через террасу, уставленную померанцами и лимонами, мраморными статуями, ровный скат, покрытый ярко-свежей зеленью, и внизу — Москва-река, с белою купальнею и большим красивым паромом. За речкой небольшие возвышенности, деревушка соседа с усадьбою, сереньким городским домиком, маленьким садом и покачнувшимися набок крестьянскими избами». Читая это описание вида с балкона дома в Спасском, невольно вспоминаешь вид, описанный в первой главе сохранившегося второго тома «Мертвых душ». Тот же ландшафт, те же краски, та же высота. «Гоголь жил подле меня во флигеле, — продолжает Арнольди, — вставал рано, гулял один в парке и поле, потом завтракал и запирался часа на три у себя в комнате. Перед обедом мы ходили с ним купаться. Он уморительно плясал в воде и делал в ней разные гимнастические упражнения, находя это очень здоровым. Потом мы опять гуляли с ним в саду, в три часа обедали, а вечером ездили иногда по дороге гулять, к соседям или в лес...»

Видимо, в Спасском наносились последние штрихи на уже готовый к печати второй том поэмы.

Бодрое настроение Гоголя говорит о том, что он был доволен написанным.

И в первые же дни после возвращения в Москву его видели таким. Никаких следов усталости, разочарования или плохого настроения не было в его лице.

22 августа он показался на балконе дома Пашкова в Москве (сейчас Библиотека им. Ленина), где размещалась тогда 4-я московская гимназия. Гости были приглашены посмотреть иллюминацию Кремля, устроенную в честь годовщины коронации императора Николая. Гостей съехалось множество, и все знатных. Среди них Гоголь казался незаметным. И все же его заметили. «Между собравшимися звездоносцами, — вспоминает очевидец, — выделялся одетый в черный сюртук худой, длинноносый, невзрачный человечек, на которого со вниманием смотрели гости наши, а воспитанники просто поедали глазами. Это был знаменитый автор «Мертвых душ» Н. В. Гоголь. Помню, как он, долго любуясь на расстилавшуюся под его ногами грандиозно освещенную матушку нашу Москву, задумчиво произнес: «Как это зрелище напоминает мне вечный город».

А вот еще одно свидетельство о Гоголе 1851 года. Это свидетельство Г. П. Данилевского, автора «Сожженной Москвы». «В назначенный час я отправился к Бодянскому, чтобы ехать с ним к Гоголю... Мы сели в извозчичьи дрожки и поехали по соседству на Никитский бульвар, к дому Талызина. Теперь этот дом № 314 принадлежит Н. А. Шереметевой. Он не перестроен, имеет, как и тогда, шестнадцать окон во двор и пять на улицу, в два этажа, с каменным балконом на колоннах во двор...

...Въехав в ворота ограды, направо к балконной галерее дома Талызина мы вошли в переднюю нижнего этажа. Старик — слуга графа Толстого приветливо указал на дверь из передней направо.

— Не опоздали? — спросил Бодянский...

— Пожалуйте, ждут-с! — ответил слуга.

Бодянский прошел приемную и остановился перед следующей, ведущей в угольную комнату, два окна которой выходили во двор и два на бульвар. Я догадался, что это был рабочий кабинет Гоголя. Бодянский постучался в дверь этой комнаты.

— Чи дома, брате Миколо? — спросил он по-малорусски.

— А дома ж, дома! — негромко ответил кто-то оттуда.

Сердце у меня сильно забилось. Дверь растворилась. У порога ее стоял Гоголь.

Мы вошли в кабинет. Бодянский представил меня Гоголю, сказав ему, что я служу... и что с ним, Бодянским, давно знаком через Срезневского и Плетнева.

— А где ж наш певец? — спросил, оглядываясь, Бодянский.

— Надул, к Щепкину поехал на вареники! — ответил с видимым неудовольствием Гоголь. — Только что прислал извинительную записку, будто забыл, что раньше нас дал слово туда.

— А может быть, и так! — сказал Бодянский. — Вареники не свой брат.

...Я не спускал глаз с Гоголя. Мои опасения рассеялись. Передо мной был не только не душевнобольной (слухи о душевной болезни Гоголя ходили по Москве. — И. 3.) или вообще свихнувшийся человек, а тот же самый Гоголь, тот же могучий и привлекательный художник, каким я привык себе воображать его с юности.

Разговаривая с Бодянским, Гоголь то плавно прохаживался по комнате, то садился в кресло к столу, за которым Бодянский и я сидели на диване, изредка посматривал на меня. Среднего роста, плотный и с совершенно здоровым цветом лица, он был одет в темно-коричневое длинное пальто и темно-зеленый бархатный жилет, наглухо застегнутый до шеи, у которых поверх атласного черного галстука виднелись белые, мягкие воротнички рубахи. Его длинные каштановые волосы прямыми космами спадали ниже ушей, слегка загибаясь над ними. Тонкие, темные, шелковистые усики чуть прикрывали полные, красивые губы, под которыми была крохотная эспаньолка. Небольшие карие глаза глядели ласково, но осторожно и не улыбаясь даже тогда, когда он говорил что-либо веселое и смешное. Длинный сухой нос придавал этому лицу и сидящим по его сторонам осторожным глазам что-то птичье, наблюдающее и вместе добродушно-горделивое. Так смотрят с кровель украинских хуторов, стоя на одной ноге, внимательно задумчивые аисты».

Записные книжки Гоголя говорят и о хозяйственных заботах, об укладе его жизни в доме на Никитском — укладе жизни холостяка, который сам должен заботиться о себе. «Купить материи нитяной на фуфайку, — записывает он. — Ящики для посылок. Сапоги. Железноводской воды. Бумага серая».

Одна надпись гласит: «Наменять денег для бедных». Простота и непритязательность гоголевского быта поражали даже и тех, кто не очень привык к роскоши. Это была почти аскетическая простота и аскетическая непритязательность. Ничего лишнего, никаких дорогих вещей, любимых безделушек, предметов, не нужных на каждый день, для постоянного обихода. Книги, тетради для писания, перья, склянка для перьев, одна шуба, одна шинель. В описи гоголевского имущества, оставшегося после него, нет ни одной вещи, которая стоила бы дороже 15 рублей. Все, кроме часов, шубы и шинели, оценивается в копейки. «После Н. В. Гоголя, — писал С. П. Шевырев, —осталось в моих руках от благотворительной суммы, которую он употреблял на вспоможение бедным молодым людям, занимающимся наукою и искусством, 2533 рубля 87 коп. Его карманных денег — остаток от вырученных за второе издание «Мертвых душ» — 170 р. 10 к.».

Живя в долг, не имея собственного угла, он привык обходиться самым насущным, не думая об удовольствиях, которые позволяли себе люди его звания. Он отказался в пользу матери от своей доли в имении, он посылал деньги сестрам, раздавал их крестьянам в Васильевке, помогая тем, у кого пал скот или покосилась хата, кто не от праздности, а от болезней или неурожая впадал в бедность.

При нем постоянно была только одна движимость и недвижимость — его портфель с рукописями. Это было и его имущество, и богатство. К нему присоединялся один дорожный чемодан.

Но чемодан этот уже более не упаковывался. Наступил январь 1852 года. Гоголь все еще был бодр, выезжал с визитами, правил корректуру собрания сочинений. «Мертвые души» были готовы и переписаны. Все ждали отдачи их в цензуру, а затем и в печать.

Внезапно настроение Гоголя переменилось. Он передумал печатать второй том и занемог. 26 января неожиданно умерла Екатерина Михайловна Хомякова, родная сестра поэта Языкова. К этой женщине Гоголь был нежно привязан, ее сына, названного Николаем, крестил.

Хомякова умерла совсем молодой, от неизвестной болезни. Эта смерть, как и смерть Иосифа Вьельгорского в свое время, подействовала на Гоголя сильно. «Теперь для меня все кончено», — сказал он Хомякову. Он не явился на похороны и заперся дома.

Приближался великий пост. Гоголь умерил свой стол, отказался от скоромного (чего он ранее не делал даже в недели поста), сделался худ и бледен. Он никого не принимал, сидел в кресле и что-то писал на обрывках бумаги. Некоторые из этих его записок сохранились. На них — обрывки молитв, заповедей самому себе, рисунки пером. На одном из таких рисунков изображен профиль человека, который выглядывает изнутри раскрывшейся книги. Профиль человека очень похож на профиль Гоголя.

Кажется, Гоголь принял какое-то решение, хотя колебания, сомнения все еще одолевают его. Ведь он писал и говорил, что не работать для него — значит не жить. Если он не способен работать, продолжать сделанное, ему остается проститься с жизнью, уйти. Неудовольствие собой смешивается в этих переживаниях с недовольством написанным. Второй том жжет сердце Гоголя, он кажется ему несовершенным. А выдавать в свет несовершенное он не привык. Это соблазн, обман для читателя и для писателя.

Странное поведение Гоголя в последние дни его жизни, тем не менее поведение ясно сознающего меру своих сил писателя. Он пробует обратиться к кому-то за советом, просит А. П. Толстого передать рукопись второго тома на отзыв митрополиту Филарету, боясь, что сам в праведном гневе уничтожит ее. Толстой отговаривает его и оставляет рукопись при Гоголе.

В ночь на 11 февраля Гоголь сжигает второй том поэмы. В огонь летит труд многих лет, жизнь, прожитая в этом труде и ее надежды. Хомякову, приехавшему навестить его, Гоголь говорит: «Надобно же умирать, а я уже готов и умру». Толстому он признается: «Я готовлюсь к такой страшной минуте».

Само сожжение рукописи было совершено в трезвом уме и при ясной памяти. Гоголь бросил в огонь не все бумаги, а лишь те, которые обрек уничтожению. Остались целы письма Пушкина к нему, письма Жуковского, собственные его письма. Кое-что он отложил в сторону — черновики второго тома, черновик «Размышления о божественной литургии», «Авторскую исповедь».

Сжегши бумаги, Гоголь заплакал. Он обнял присутствовавшего при этом служившего ему мальчика (Семена Григорьева) и вернулся на правую половину дома. Сожжение произошло в левой от входа половине, причем дрова в камине не разгорались. Гоголь поджигал углы тетрадей свечой, они загорались и гасли, он вновь поджигал, потом бросил в камин и ждал, когда они займутся все.

Счеты с творчеством и с жизнью были кончены.

Он уже не ел, не пил ничего, кроме воды, разбавленной красным вином, лежал на постели лицом к стене и ждал смерти. В одиннадцать часов вечера 20 февраля 1852 года он поднял голову с подушки и отчетливо произнес: «Лестницу, поскорее лестницу!» В восьмом часу утра 21 февраля его не стало. Находившаяся при Гоголе теща Погодина — единственная свидетельница его смерти — рассказывала: «По-видимому, он не страдал ночью, был тих, только к утру дыхание сделалось реже и реже и он как будто уснул».


12

В официальном документе о смерти коллежского асессора Гоголя было сказано, что он умер «от простуды». Другие считали, что это тиф. Терялись в догадках и врачи, лечившие Гоголя или пытавшиеся его лечить.

Душа Гоголя устала — устала бороться с собой, со слабостью телесных сил, не позволявших ему закончить его титаническую работу. Эта работа — три тома поэмы — была рассчитана на крепкого человека, на человека, который не отдал столько смолоду, сколько отдал творчеству Гоголь. Пока дух был силен, тело ему повиновалось, но дух колебнулся — и тело сразу подчинилось этому колебанию. Сомнение Гоголя в совершенстве им созданного решило все. И никакой иной болезни тут не было. Он не хотел войти в храм искусства неряшливо одетым. Но он уже и не имел сил войти в него так, как хотел бы.

За два дня до смерти его посетил Иван Васильевич Капнист.

— Верно, Николаша, ты меня не узнаешь? — спросил он, склонившись над умирающим.

— Как не знать. Вы Иван Васильевич Капнист, — ответил Гоголь. — И я прошу вас об одолжении. Не оставьте вниманием сына моего духовника, служащего у вас в канцелярии.

Смерть Гоголя всколыхнула всю Москву. К дому на Никитском шли и шли люди. Никто их не звал — это случилось само собой. Шли студенты и простой народ, дорогие шубы мешались с сукном армяков и поддевок. И. С. Тургенев писал П. Виардо из Петербурга: «Нет русского сердца, которое не обливалось бы кровью в настоящую минуту. Для нас это был более чем писатель: он раскрыл нам самих себя. Он во многих отношениях был для нас продолжателем Петра Великого». И он же писал С. Т. Аксакову: «Мне, право, кажется, что он умер потому, что решился, захотел умереть, что это самоубийство началось с истребления «Мертвых душ».

Гоголь не оставил после себя даже завещания, если не считать того «Завещания», которое он напечатал когда-то в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Там он писал, что просит не ставить на его могиле никакого памятника и не устраивать каких-либо торжественных похорон. «Грех себе возьмет на душу тот, — писал Гоголь, — кто станет почитать смерть мою какой-нибудь значительной или всеобщей утратой».

Но Москва иначе отнеслась к этому событию. День и ночь дежурили люди у гроба Гоголя в церкви Московского университета. Его, как почетного члена университета, решили перенести сюда. На голове Гоголя был лавровый венок, в руках — иммортели. Кто-то брал их себе на память.

Скульптор Н. А. Рамазанов уже снял посмертную маску — лицо Гоголя было умиротворенно, покойно.

Утром 24 февраля выпал снег. По глубокому сырому снегу съезжались к церкви сани, сходились люди. Приехал и генерал-губернатор Москвы А. А. Закревский и попечитель Московского учебного округа В. П. Назимов. Закревский был при орденах и ленте. У гроба Гоголя стояли Грановский, Хомяков, Островский, Чаадаев. «Мы хороним одну из слав России», — сказал Иван Аксаков. «Больше, кажется, хоронить некого», — добавил Грановский. «Какое-то расположение к миру наблюдается у нас везде по его кончине, — писал А. О. Смирновой ее брат А. О. Россет. — Доказательство самое убедительное и сильное, что в основании его сочинений и действий была любовь».

«Вся мученическая художественная деятельность Гоголя, — писал позже И. С. Аксаков, — его существование, писание «Мертвых душ», сожжение их и смерть — все это составляет огромное историческое событие». «Это тайна, — вторил ему И. С. Тургенев, — грозная тайна — и надо стараться ее разгадать».

В «Московских ведомостях» было напечатано письмо Тургенева из Петербурга, в котором Гоголь был назван великим человеком. Автор письма за столь дерзкое преувеличение был посажен под арест.

Тургенев, Вяземский, Жуковский — новое и старое, «пушкинское» поколение литературы откликнулось болью на смерть Гоголя. Не было мыслящего человека во всем государстве, которого бы не поразила эта весть.


13

Крышку гроба Гоголя закрыл Михаил Семенович Щепкин. Гроб подняли и понесли. Так, на руках, и несли его от Моховой, где находилась университетская церковь, до Данилова монастыря — более восьми верст. Следом текли толпы людей. Погребение состоялось в полдень 24 февраля 1852 года в ограде монастыря. Его совершили приходский священник Алексей Соколов и дьякон Иоанн Пушкин.

Гоголя положили между церковью св. Даниила и кельями. Над могилою был врыт деревянный крест, его позже сменил медный. Он водрузился на грубо отесанной серой глыбе, от подножия глыбы легла на землю тяжелая мраморная плита. На гранях ее были высечены слова: «Истиннымъ же оуста исполнитъ смѣха, оустне же их исповѣданiя. Iова, гл. 8, ст. 21», «Мужъ разумивый престолъ чувствiя. Притчей, гл. 12 ст. 23». «Правда возвышаетъ языкъ. Притчей, гл. 14, ст. 34» и «Горькимъ словомъ моимъ посмѣюся. Iеремiи, гл. 20, ст. 8».

Сверху на плите начертали: «Здесь погребено тело Николая Васильевича Гоголя. Родился 19 марта 1809 года, скончался 21 февраля 1852 года».


МОГИЛА ГОГОЛЯ НА ДАНИЛОВСКОМ КЛАДБИЩЕ В МОСКВЕ. Фотография начала XX в.


31 мая 1931 года прах Гоголя — вместе с прахом Н. М. Языкова, С. Т. и К. С. Аксаковых, Е. М. Хомяковой и А. С. Хомякова, Д. В. Веневитинова — был перенесен на кладбище Новодевичьего монастыря.

26 апреля 1909 года в Москве, на Арбатской площади, был открыт памятник Гоголю. Его поставили в честь столетия со дня рождения великого сына России. Мысль о сооружении такого памятника возникла во время проведения пушкинских торжеств 1880 года. Тогда на Тверском бульваре встал памятник Пушкину работы Опекушина. Было создано жюри и объявлена подписка на памятник Гоголю. Подписные листы приходили отовсюду. В них — под малыми и большими суммами — расписывались и те, кто не умел писать (ставили крестик), и великие князья, и графиня С. А. Толстая, и крестьяне, и купцы, и лица духовного звания, и литераторы.

Одновременно был объявлен конкурс на проект памятника Гоголю. В объявлении жюри было одно жесткое условие: проект только тогда будет считаться принятым, если за него проголосуют все члены жюри без исключения. Победу на этом конкурсе одержал проект молодого скульптора Н. Андреева. Много лет работал Андреев над своим созданием, и наконец его Гоголь предстал очам Москвы.

Гоголь сидел в кресле и, как бы отворачиваясь от шумящей у его подножия разноцветной весенней толпы, уходил в себя, отводил взгляд. Но откуда бы присутствовавшие ни смотрели на него, они всюду улавливали этот взгляд, — то было не отдаление, не удаление, не желание уйти, а скромное уклонение от воздаваемых ему почестей. Как, казалось, ни был хмур в этот солнечный день Гоголь, как ни был против этого всенародного и публичного проявления любви к нему, робкая печать улыбки, признательности и ответной любви угадывалась на его лице.

И по сей день этот памятник стоит во дворе дома на бывшем Никитском (ныне Суворовском) бульваре и встречает каждого, кто проходит в ворота, ведущие к крыльцу, по ступеням которого не раз поднимался творец «Мертвых душ». Две комнаты в первом этаже — от входа направо, — которые занимал когда-то Гоголь, реставрированы и превращены в квартиру-музей.

Это святое место нашего Отечества.

Загрузка...