Л.Н. Чернова ПОД СЕНЬЮ СВЯТОГО ПАВЛА: деловой мир Лондона XIV — XVI вв.

Введение. Проблемы, историография, источники

Лондон в Средние века и раннее Новое время — самый крупный и богатый город Англии, центр общенационального и международного значения, не имевший внутри страны сколько-нибудь серьезных конкурентов, оказывавший колоссальное влияние на экономическую, социально-политическую и социокультурную жизнь королевства. Изучение различных аспектов истории этого мегаполиса, как справедливо заметила М.М. Яброва, имеет не локальное, а общеанглийское значение — «не в том смысле, что остальные города развивались точно так же, а в том, что, опережая их, Лондон наиболее полно и ярко выражал ведущие тенденции развития страны»{1}.[1]

Объектом изучения данной монографии стали купцы, финансисты и шире — предпринимательские слои лондонского социума, к которым, по аналогии с итальянскими городами, в частности, Флоренцией, применим распространенный в историографии многих стран термин «деловые люди»{2}. Они активно участвовали в политической жизни города и формировании его властных структур (в качестве олдерменов, мэров, шерифов и пр.), в сфере рыночных отношений, предпринимательства и инвестиций в земельную собственность, оказывая огромное, если не определяющее, влияние не только на городское общество, но и королевство в целом. Поэтому изучение различных проявлений публичной и частной жизни деловых людей Лондона, некоторых аспектов их обыденного сознания представляет несомненный научный интерес.

Выбор хронологических рамок исследования обусловлен научной ситуацией последних десятилетий, значительно актуализировавшей проблему исторической переходности как одной из глобальных, имеющей междисциплинарное теоретико-методологическое значение{3}. XIV–XVI столетия в истории Англии (и Европы) — это период наивысшей зрелости средневековых институтов и начала их упадка; время модернизации и зарождения в недрах старого общества новых, капиталистических, отношений{4}; это особый переходный период, который понимается как комплексный, инвариантный и исторически длительный процесс генезиса социальных, политических, экономических и культурных инноваций на широком фоне трансформации и адаптации множества традиционных элементов в новых условиях{5}. И для английского города это было время, «когда переплеталось то, что тянуло назад к средневековью, и то, что вело вперед к новому времени, порождая неожиданные явления в различных сферах жизни»{6}.

Однако надо учитывать, что именно люди, в первую очередь, наиболее активные и предприимчивые, созидают новые структуры. Поэтому исторический транзит должен рассматриваться как арена социальных взаимодействий, делание истории «снизу», людьми, потребности и мотивации которых также подвергаются изменениям, адаптируются к запросам времени и одновременно оказывают влияние на облик будущего общества. В итоге исторический переход оказывается сложным процессом, который никоим образом не сводится к элементарному вымыванию устаревших традиций и замене их новациями. Элементы новаций и традиций могут принимать самые причудливые конфигурации, в том числе в моделях жизни{7}. Как раз деловые люди и были активными творцами новой жизни, благодаря своей пассионарности расширяли и меняли границы, формы и масштабы торговли, денежных операций и предпринимательства, создавали условия для наступления новационной эпохи, оказываясь в эпицентре трансформаций, глубоко переживая происходящее, так или иначе приспосабливаясь к вызовам времени, формулируя новые запросы, вырабатывая, чаще — неосознанно, подспудно — новые социальные и ценностные установки.

Обращение к заявленной проблематике обусловлено также обстоятельствами историографического и методологического характера.

Проблема города выступает как одна из фундаментальных проблем современного научного знания, поскольку город — явление историческое: его содержание и функции, как и формы урбанизма и пространственный ареал урбанизации, изменялись по мере смены исторических эпох. При этом город не только менялся сам в ходе цивилизационных процессов, но и воздействовал, прямо или косвенно, на динамику их движения{8}.

Особое место в истории европейского урбанизма занимает период Средневековья и раннего Нового времени. Как известно, именно тогда сложилась собственно городская система, и оформился социально-политический строй, придававший уникальность западноевропейскому городу, сыгравшему исключительную по важности роль в эволюции Западной цивилизации{9}.

Заявив о себе на рубеже XVIII–XIX вв., проблема города Средних веков и начала Нового времени вызывала неподдельный интерес, сохраняющийся и сегодня. При этом каждое последующее поколение исследователей, со своими концепциями и своим видением истории, вновь и вновь обращается к урбанистической тематике, подвергая пересмотру, казалось бы, незыблемые положения. Благодаря этому медиевистическая и ранненовистическая урбанистика, ее проблематика и источниковый материал являют собой своеобразное «опытное поле», на котором пересматривается и совершенствуется арсенал познавательных средств и приемов исторической науки. Все те методологические изменения, которые имели место на протяжении XX в., особенно второй его половины, не обошли стороной и урбанистику, ставшую одной из важнейших областей, где отрабатывались новые методы структурно-системного анализа, историко-демографических, социокультурных, культурно-антропологических исследований.

Проблематика истории английского города эпохи Средневековья и раннего Нового времени на сегодняшний день является наиболее интенсивно и динамично развивающейся в британской и в англоязычной историографии в целом{10}. Феномен города изучается представителями разных научных школ и направлений, самыми авторитетными из которых являются «локальная история» (local history){11} и «социальная», или «новая социальная история» (social, or new social history).

В рамках local history изучение городской истории ведется с начала 1960-х гг.{12} Наиболее значимые проблемы в урбанистической тематике локальных исследований опираются, прежде всего, на методы микроанализа: поливариантность генезиса городов{13}, городская топография и планировка, история улиц, зданий, церковных приходов{14}, а также история отдельных отраслей производства и торговли, транспорта и образования, институтов городского самоуправления, социальных групп и общностей{15}.

Уже с 70-х гг. XX в. проявилась тенденция к комплексному анализу феномена урбанизма на основе междисциплинарных и компаративных исследований в русле «новой локальной истории», а к началу 1980-х гг. многочисленные локальные исследования подготовили почву для обобщений на национальном уровне{16}.

«Новая социальная история» за последние несколько десятилетий, по выражению Л.П. Репиной, из «золушки» превратилась в самую привлекательную и влиятельную область исторических исследований, «в королеву, претендующую на самодержавное правление»{17}. Ее становление и расцвет связывается с интенсивным процессом обновления методологического арсенала исторической науки, развернувшимся во второй половине XX в., с интеллектуальным движением, направленным на создание аналитической полидисциплинарной истории, претендующей на интерпретацию исторического прошлого в терминах социальности, которые описывают внутреннее состояние общества, его отдельных групп и отношений между ними{18}.

На рубеже XX–XXI вв. складывается новая парадигма социальной истории: в науку вошло иное видение предметного поля исторических исследований — как пространства, которое вбирает в себя изучение всего, относящегося «к проявлению социальности человека» и охватывающего разнообразные сферы его практики в их системно-структурной целостности и в фокусе пересечения социальных связей и культурно-исторических традиций{19}.

При всем многообразии и тематической разноплановости исследований по «новой социальной истории», написанных англоязычными авторами за последние десятилетия, выделим лишь некоторые, имеющие непосредственное отношение к проблематике английского города Средневековья и начала раннего Нового времени. Это, прежде всего, работы по истории Лондона, принадлежащие перу Р. Грэя{20}, Ф. Шеппарда{21} и С. Инвуда{22}, а также ряд исследований об английских средневековых городах и Англии в целом{23}, которые являют собой удачные попытки представить картину исторической жизни города во взаимодействии собственно исторических, историко-географических, историко-демографических, социально-политических, социокультурных и экономических факторов.

Авторы обращаются к разработке исследовательских парадигм целостной, «глобальной» истории и к микроанализу как конкретному историческому методу системного изучения локальных социальных идентичностей, производства и репроизводства социального. Главным достижением нового подхода к изучению средневековой городской истории на Западе стало «принципиальное расширение горизонта наших представлений о городе как историческом феномене и одной из форм общественного существования»{24} в средневековой Европе.

Важнейшие методологические новации в зарубежных исторических исследованиях не прошли мимо отечественной исторической науки и, в частности, урбанистики. С последней четверти XX в. меняется ракурс рассмотрения традиционных проблем, наблюдается смещение интересов историков в сторону новых тем{25}. Среди таковых — социальная идентичность{26}, различные аспекты проблемы социальной памяти и коллективных представлений{27}, тендерная история общества{28}, историческая биография{29}, политическая история и политическая культура{30}.

Город, как своеобразный микро- и макромир одновременно, основывающийся на сложной системе специфических взаимосвязей, на диалектическом взаимодействии между индивидами и общностями, материальными условиями и культурными силами, между нормами и реальной практикой{31}; город как целое, как «общественный концентрат» с особой топографией, со значительным гетерогенным (этнически, социально и профессионально) населением, со средоточением товарообмена и товарного производства, институтов власти, культуры, со специфическим образом жизни{32}, представляет собой идеальный объект для системного исследования и «впервые превратился из сценической площадки, места социально-исторического действия в специальный предмет изучения…»{33}. В рамках контекстуального подхода город предстает «как комплексный объект в единстве своих многообразных (хозяйственных, организационных, административно-политических, военно-стратегических и др.) функций и одновременно — как элемент включающей его целостности, как пространственное воплощение ее социальных связей и культурной специфики»{34}.

Вместе с тем, как заметила А.Л. Ястребицкая, «новые подходы и направления изучения истории европейского города, накопленный материал <…> не стали еще предметом специального критического осмысления и обобщения ни в зарубежной, ни в отечественной науке»{35}. Поэтому актуальной представляется задача разработки сравнительной истории европейского города, исходящей из этого целостного представления и одновременно раскрывающей широкие взаимосвязи разнообразных факторов, определяющих многообразие локальных форм и конкретно-историческое своеобразие «городских индивидуальностей»{36}.

Исследование о Лондоне XIV–XVI вв., его деловых людях может стать определенным вкладом в решение этой непростой, но столь востребованной задачи.

Изучение деловых людей Лондона, в разных аспектах, под различными углами зрения, имеет определенную историографическую традицию. Прежде всего, большое внимание исследователи уделяют социально-политической и институциональной характеристике данной общности в контексте проблемы городского патрициата/городской элиты. Известно, что для английских городов в научных штудиях конца XIX–60-х гг. XX в. либо ставилось под сомнение наличие городского патрициата в таком виде, как в городах континентальной Европы, либо утверждалось, что он не играл значительной роли в жизни торгово-ремесленных центров Англии{37}.

Многие британские исследователи в работах 70–90-х гг. XX в., признавая дискуссионный характер проблемы городского патрициата в Англии, связывали ее разрешение с дальнейшим изучением городской социальной структуры, как на локальном уровне, так и в русле компаративной истории{38}.

Целый ряд исследований посвящен проблеме лондонского управления и характеристике правящей верхушки английской столицы XIII–XVI вв.{39}

В целом можем отметить, что современная англо-американская историография признает наличие «богатейшей правящей группы» в английском средневековом городе, в том числе в Лондоне XIII–XVI вв. Обращает на себя внимание постепенный отказ от применения термина «патрициат» для обозначения данной общности в пользу другого — «элита» — при фактической идентичности их содержания. X. Суонсон, в частности, прямо пишет о том, что «правящая элита и есть патрициат английских городов»{40}. Признается, что за терминами «патрициат» и «элита» скрывается, по сути, одинаковый набор характеристик: участие в торговых и финансовых операциях, приносивших весьма значительные доходы и богатства; вложение инвестиций в земельные владения; монополизация и зачастую наследственная передача высших должностей в муниципальном управлении; теснейшие внутриклановые связи — деловые, родственные и дружеские, способствующие укреплению и возвышению данного слоя; элементы аноблирования: стремление породниться с дворянством, иметь гербы и семейные часовни наподобие дворянских, желание подражать дворянам в поведении и частной жизни.

Уточнению социального облика купеческой и правящей элиты города во многом способствовали работы, написанные в русле «новой социальной истории» и посвященные проблеме миграций, социальной мобильности и обновления состава городского населения{41}. В англо-американской историографии утвердилось мнение о значительной социальной динамике, характерной для Англии позднего Средневековья и раннего Нового времени. Это был феномен общеевропейского значения. Более того, выяснилось, что европейское общество было подвержено этим процессам в большей степени, чем обычно считали, и в силу причин, о которых вообще не подозревали. Они были обусловлены в целом более низкой рождаемостью и продолжительностью жизни в городах, а также эпидемиями{42}. Городские семьи, особенно по мужской линии, в массе исчезали быстро, причем вымирание (часто на протяжении двух — трех поколений) городских линьяжей хорошо прослеживается не только в крупных центрах, но и в провинциальных городках{43}. Тем не менее, необходимо признать, что представление о высокой степени социальной мобильности, характерной для английского и, в частности, лондонского общества XIV–XVI столетий, необходимо подкрепить конкретно-историческими исследованиями, представить реальную, возможно, детализированную картину взаимоотношений различных социальных групп и общностей.

В отечественной историографии изучение английского города и проблемы городского патрициата имеет устойчивую традицию еще с середины прошлого века. Ряд авторов{44} признает олигархический характер городского самоуправления Лондона и других английских городов (Ковентри, Линкольне, Линне, Честере и пр.) уже с XIII в., поскольку выборы мэра проводились узким кругом наиболее зажиточных и почтенных бюргеров, выделявшихся богатством, связанных с ведущими отраслями торговли или производства, владевших домами и лавками, получавших дворянское звание, роднившихся с семьями английских дворян. В исследованиях отмечается, что высокий имущественный ценз и определенные социальные ограничения при избрании на высшие административные должности способствовали превращению городской верхушки в относительно замкнутую группу.

Иное мнение высказала Л.П. Репина, поставившая под сомнение правомерность применения самого термина «патрициат» в приложении к реалиям английских городов{45} и полагавшая, что выделившаяся внутри городского сословия высшая группа, состоявшая из представителей крупнейшего купечества, заняла прочные позиции в городском управлении и парламентском представительстве, имела значительные земельные владения, родственные связи с дворянством. Данной купеческой верхушке был присущ ряд признаков, характерных для патрициата континентальных городов. Однако, считает автор, некоторые специфические особенности данного слоя горожан в Англии (мобильность высшей группы горожан и их стремление, накопив в городе богатства, вернуться в сельскую округу уже в качестве представителей титулованного дворянства; отсутствие фиксации права наследственной передачи статуса; наличие в составе potentiores и meliores в начале XIV в. ремесленников и мелких розничных торговцев) не укладываются в устоявшийся в исторической литературе смысл термина «патрициат»{46}.

Не вдаваясь глубоко в подробности дискуссии, которая, как представляется, сегодня уже не столь актуальна, обратим внимание лишь на некоторые моменты. Представляется вполне естественным, что некоторые состоятельные и влиятельные лондонские купцы, входившие в состав городских официалов, в условиях широкого развития товарного производства и обращения, рыночной конкуренции теряли часть своих средств, опускались вниз по социальной лестнице и отстранялись от власти. В то же время другие купеческие фамилии, используя благоприятную для них рыночную конъюнктуру и собственные предпринимательские навыки, быстро богатели, добивались власти и пополняли состав правящей элиты. Следует принять во внимание и замечание К. Платта о том, что распространенной практикой для старшей линии процветающих лондонских фамилий была миграция в графства, но в столице оставалась младшая ветвь — сыновья занимали место отцов{47}.

Неустойчивость и мобильность социальной структуры средневекового города, не только английского, но немецкого и итальянского, объясняется и еще одним фактором, на который обратила внимание Т.В. Мосолкина: наследственные фамилии медленно приживались среди горожан, и даже использование фамилии двумя поколениями не могло помешать представителям третьего изменить ее. Поэтому исчезновение фамилии еще не означало вымирания семьи или выбывания из- рядов торгово-предпринимательского сословия в связи с разорением. Может быть, просто была изменена фамилия, но даже при такой неустойчивости наследственных фамилий представители некоторых семей встречаются среди высших должностных лиц города на протяжении 100 лет и более{48}.

Необходимо напомнить также о высоком уровне смертности в средневековых городах, когда естественная убыль населения не покрывалась за счет рождаемости, а требовала притока новых сил извне.

Что касается фиксации прав и привилегий представителей городской правящей элиты/патрициев. Видимо, речь должна идти не о формальных признаках патрициата, а о фактических, реально отграничивавших представителей этой социальной группы от всех прочих категорий городского населения.

В целом, проблему деловых людей Лондона, включая представителей правящей городской элиты, эпохи Средневековья и начала раннего Нового времени нельзя считать абсолютно неисследованной. Хотя надо признать, что многие её аспекты требуют либо дополнительного изучения и уточнения, как, например, вопрос о критериях, факторах социальной идентичности городской правящей элиты, экономических основах возникновения и эволюции этой общности; либо специального исследования с учетом тематики и перспектив «новой социальной истории»: проблемы социального и политического взаимодействия, механизмов властвования и реальной практики осуществления властных полномочий, социальных устремлений и ценностных ориентиров, разнообразных аспектов повседневной жизни. Необходимо также признать, что интерес специалистов сконцентрирован на изучении купеческо-предпринимательских слоев и правящей элиты английских городов, в том числе Лондона, преимущественно XII–XIII вв., в меньшей степени XIV–XV и лишь незначительно XVI столетия.

К изучению заявленной темы привлечен широкий круг разнообразных источников.

Благодаря деятельности архивных обществ Лондон располагает немалым количеством опубликованных материалов, в разной степени имеющих отношение к рассматриваемой проблеме. Вместе с тем, необходимо оговорить, что компактных источников по интересующим нас вопросам не существует: сведения приходится выбирать, за редким исключением, из большого числа разнородных по типу и характеру материалов. Специфика источников заключается и в том, что они, как правило, не содержат информации, позволяющей осуществить полную статистическую обработку. В большинстве своем удается представить статистические выкладки лишь по отдельным аспектам нашей темы.

Из всех городских архивов Британии наиболее полной оказалась публикация архивов именно Лондона, прежде всего, различных «Городских книг», хранившихся вместе с муниципальными документами и городской печатью в помещении магистрата — Гилдхолле. «Книги записей», или «Памятные книги Лондона»{49}, велись в английской столице с 1275 г. Здесь наиболее полно отразилась деятельность городских магистратов, обладавших судебными, административными, исполнительными, а зачастую политическими и законодательными функциями, и действовавших как нотариальные конторы, оформляя купчие, закладные, завещания, дарственные и прочие акты, связанные с движением имущества, проводя по ним расследования и взыскания. «Памятные книги Лондона» содержат материал об этих сторонах жизни и деятельности лондонцев, их занятиях, практике разрешения имущественных споров, структуре и движении их собственности, коммерческих операциях и деловых партнерах, организации рынков и торговых связях в последней четверти XIII–XV вв.

«Описи исков и памятных событий Лондона», или «Свитки»{50}, представляют собой отдельную серию из 102 свитков, сохранившихся в Гилдхолле и относящихся к периоду с 1298 по 1485 гг. Первоначально «Свитки» задумывались как официальный регистр, но уже с 1326 г. записи стали приобретать самый общий характер. В них содержатся постановления городского Совета, записи обычаев Лондона, списки таможенных пошлин, взимавшихся в городе, правила, регулирующие пребывание иностранных купцов и деятельность торговых судов, формулы клятв мэра, олдерменов и других должностных лиц. Помимо дел магистрата здесь же фиксировался и его состав, налоги и городской бюджет, а также сделки с недвижимостью. Большинство документов, включенных в «Свитки», посвящено судебному разбирательству дел, связанных с нарушением условий завещаний лондонцев. Рассматриваются также многочисленные иные имущественные споры, возникавшие в среде горожан. Важно, что в этих случаях дается описание имущества лиц, участвовавших в судебном процессе в качестве оспаривающих то или иное право сторон.

Содержательным, но и своеобразным источником по социально-политической жизни средневекового города является так называемая «Белая книга» Лондона{51} — собрание существовавших городских обычаев и законов, позволяющих проанализировать механизм формирования столичного муниципалитета, роль в этом процессе олдерменов, мэров, шерифов и прочих должностных лиц, а также их функциональные обязанности и сферу полномочий. Важно, что в этом издании содержатся действительно полные публикации, а не изложение основного смысла источников, что не является редкостью в англо-американских изданиях. Появление «Белой книги» исследователи относят примерно к 1419 г. Её главным автором-составителем является городской клерк — Джон Карпентер[2].

Немало ценных материалов содержит двухтомное издание «Олдермены Лондона со времен Генриха III до 1912 г.», опубликованное А. Бивеном в 1908–1913 гг.{52} По самым разным архивным документам автор сумел составить практически полные погодные списки лондонских олдерменов с 1220 по 1912 гг., о некоторых из представителей столичной правящей верхушки собрал свидетельства биографического, имущественного, социального, а отчасти и политического характера. Благодаря этой публикации, материалы которой могут быть подвергнуты статистической обработке, появилась во многом уникальная возможность в хронологической последовательности восстановить имена олдерменов, выяснить, какие должности и в какое время они занимали в органах городского самоуправления, каков был их имущественный и социальный статус. Приводимые А. Бивеном сведения позволяют проследить семейно-родственные связи представителей некоторых олдерменских фамилий, в отдельных случаях выявить социальное и географическое происхождение олдерменов, их взаимоотношения с английским дворянством и королевской властью.

Не менее важный материал, извлеченный из архивов, опубликован в качестве «Приложений» в книге о купечестве американской исследовательницы С. Трапп{53}.

По характеру содержащихся сведений к перечисленным публикациям примыкает материал, собранный и изданный Дж. Рилом в 1975 г.{54}

Эти данные дополняют архивные сведения, опубликованные в исследовании Дж. Уиллана о Московской компании 1555 г.{55} В «Приложение» к работе он включил самую разнообразную информацию о купцах Московской компании, среди которых представлены и олдермены Лондона.

Неоценимые по важности данные о территориально-географическом происхождении лондонских купцов, в том числе олдерменов, позволяющие проследить, из каких графств пополнялся состав деловой среды английской столицы XIV–XVI вв., содержатся в публикации архивных материалов в работе Э. Эквелла{56}.

Высокой степенью информативности обладают такие документальные источники, как завещания{57}. «Завещания лондонских купцов и мастеров» были опубликованы Р. Шарпом в 1889 г. и охватывают период с середины XIII до конца XVII в.{58} Из огромного количества завещаний, имеющихся в сборниках публикаций Р. Шарпа, нами были отобраны и проанализированы только те, что составлены лондонскими олдерменами и их ближайшими родственниками на протяжении XIV–XVI вв. Таких завещаний оказалось 221, из которых 73 относятся к XIV в., 116 — к XV и 32 — к XVI вв.

Завещания лондонцев, как правило, составлены по единой формуле: они начинаются с имени завещателя и указания его профессиональной принадлежности. Затем следуют распоряжения о похоронах, на проведение которых выделяются некоторые средства. Вслед за этим обычно идет перечисление пожертвований различным церквам, монастырям и монашеским орденам: каждый купец считал своим долгом позаботиться о благосостоянии церковных учреждений или священнослужителей. В любом завещании важное место занимает часть, посвященная бедным и благотворительности, что связано с религиозно-нравственными нормами того времени, со стремлением завещателя доказать свою добропорядочность. Но главной целью завещаний все же является обеспечение семьи и близких, которые выступают в качестве наследников лондонских купцов. Эта часть текста завещаний позволяет характеризовать родственные связи и отношения завещателя с получателями наследства. Завещания содержат любопытные сведения об имуществе купцов, о структуре их собственности. Безусловно важны содержащиеся в завещаниях сведения о торговой и кредитной деятельности представителей деловых людей Лондона, в том числе олдерменов. На этот счет имеется богатая информация, позволяющая оценить величину денежных средств, находящихся в обороте, иногда — сопоставить ее с инвестициями в недвижимость, в ряде случаев определить масштабы и широту деловых связей лондонцев. Кроме того, завещания содержат много данных, позволяющих судить об образе жизни, быте влиятельных горожан XIV–XVI вв., их одежде, жилище, мебели, утвари, украшениях и пр.

В 1993 г. усилиями С.Дж. О'Коннора были опубликованы материалы, имеющие отношение к двум богатейшим представителям лондонского купечества — Адаму Фрэнси и Джону Пайелу, купцам и олдерменам XIV в.{59} Это картулярии — сборники актов и грамот, касающихся, главным образом, владельческих прав этих олдерменов и членов их семей на земли, находившиеся в столице и в графствах Англии. При этом основной земельный комплекс Адама Фрэнси располагался (помимо Лондона) преимущественно в Эссексе и Миддлсексе, Джона Пайела — в Нортхемптоншире. Необходимо подчеркнуть, что данные источники еще не введены в научный оборот отечественными исследователями, а британские авторы делают лишь первые шаги в этом направлении{60}.[3]

Применительно к истории Лондона (как и английского города в целом) и истории семей отдельных лондонских горожан эпохи Средневековья обнаружение такого рода источников, в силу относительно низкой сохранности архивных материалов из-за частых пожаров, — большая удача для исследователей. Хотя, по признанию С. О'Коннора, картулярии были весьма популярны среди богатых горожан, стремившихся приобрести земли и повысить свой социальный статус. Цель создания таких сборников состояла в том, чтобы собрать воедино копии важнейших документов о владельческих правах, поскольку их оригиналы в нужный момент могли оказаться недоступными по разным причинам: привлечения в судебных разбирательствах, порчи или утраты{61}.

Рукопись картулярия Адама Фрэнси была обнаружена в архиве Роберта Сесила, первого герцога Солсбери в начале XVII в.[4] По всей видимости, она перешла к этой фамилии вместе с манором Эдмонтон (в Миддлсексе), который был конфискован короной после известных событий 1485 г., а в конце XVI в. приобретен Уильямом Сесилом, лордом Берли. Создание картулярия было начато в 1362 г., когда Адам Фрэнси приобрел манор Эдмонтон, а завершено в 1369 г. Манускрипт состоит из 112 пергаменных свитков, написанных на латинском и французском языках, содержит 1286 актов и грамот периода 1285–1369 гг.{62} Картулярий имеет четкую структуру, содержащиеся в нем документы сгруппированы по хронологическому и топографическому (с описанием владений в конкретных манорах) принципам.

Рукопись картулярия Джона Пайела с 1684 г. является частью обширной коллекции манускриптов College of Arms и представляет собой 120 бумажных свитков, содержащих 255 актов и грамот за период 1348–1369 гг., написанных на латыни и французском языке{63}. Первые 17 свитков касаются собственности в Лондоне, приобретенной Джоном Пайелом совместно с Адамом Фрэнси; остальные связаны с владениями Пайела в Нортхемптоне. В отличие от картулярия Адама Фрэнси этот памятник полностью не систематизирован. Содержащийся в нем материал сгруппирован только хронологически, в остальном же его структура довольно хаотична.

Во многих отношениях оба картулярия уникальны. Прежде всего, ценно то, что они позволяют выявить структуру и масштабы земельных комплексов двух лондонских олдерменов, имена и статус их деловых партнеров и, что особенно важно, детализируют представления о способах приобретения, а иногда и методах использования земель могущественными лондонцами XIV в. Кроме того, картулярии предоставляют редкую возможность воссоздать и сопоставить социальные портреты и историю жизни двух лондонских современников, теснейшим образом связанных друг с другом деловыми узами, а также реконструировать этапы их карьерного роста и социальные устремления.

Некоторые сведения о семействе Фрэнси удалось обнаружить в публикации архивных материалов Йоркского собора, осуществленной в 1993 г. Н.Дж. Трингэмом. Это, прежде всего, грамоты, фиксирующие сделки с недвижимостью между клириками и горожанами, в числе которых нами обнаружены шесть представителей фамилии Фрэнси: в 1274–1395 гг. они владели в Йорке и его предместьях землями, усадьбами и разнообразными строениями{64}.

Дополнительную информацию о деятельности Джона Пайела и Адама Фрэнси, как и о компании торговцев предметами роскоши в целом, позволяют извлечь деловые книги этой ливрейной компании Лондона в интересующий нас период{65}.

Некоторые чрезвычайно полезные для нас сведения содержатся в королевских хартиях, законодательных актах и правительственных распоряжениях. Прежде всего, необходимо отметить изданный в 1810 г. в Лондоне свод статутов парламента, включающий обширный законодательный материал в области финансов, торговли, суда, администрации, военной службы и т.д.{66}. По содержанию к данному источнику примыкают ранние Тюдоровские прокламации{67}.

Хартии, пожалованные Лондону королевской властью на протяжении XIV–XVI вв.{68}, позволяют проследить расширение прав и полномочий городской общины в сфере финансов, налогообложения, администрации и самоуправления в целом; выявить динамику взаимоотношений города и монархии, а также характер и специфику политики короны в отношении столичного центра Англии.

Интересный материал по разнообразным вопросам, связанным с городской историей, содержит официальная переписка мэров и городского Совета Лондона с муниципальными властями других английских и ряда континентальных городов{69}. Послания направлялись после судебных разбирательств о долговых обязательствах, нарушениях контрактов для урегулирования отношений между отдельными купцами или же группами купцов. «Письма» позволяют определить районы и сферы проникновения столичного купеческого капитала, степень влияние лондонских купцов, масштабы их деятельности. Немаловажно, что «Письма» дают возможность оценить политику лондонской мэрии и магистрата в отношении торгово-кредитной деятельности столичного купечества, в том числе олдерменов, за период 1350–1370 гг.

Полезную информацию по разным интересующим нас аспектам жизнедеятельности деловых людей Лондона можно извлечь из источников личного происхождения. В данном случае это относящаяся ко второй половине XV в. семейная переписка Сели — лондонских купцов, входивших в состав компании стапелыциков Кале{70}. Данный комплекс документов состоит преимущественно из писем членов семейного объединения (большинство принадлежит перу Ричарда-ст., отца семейства) и их корреспондентов из числа лиц, теснейшим образом связанных с этой семьей.

Как замечает М.М. Яброва, подготовившая публикацию на русском языке значительной части данного источника, эти письма весьма неординарны как по содержанию, так и по их количеству — 247 писем{71}. Их тщательный анализ может дать представление не только об основных направлениях торговли, ее объеме, финансовых операциях, внешних связях семейного объединения, но и позволяет выявить особенности повседневной жизни, внутрисемейных и дружеских отношений{72}.

Анализ семейной переписки Сели позволяет предположить, что начало складывания такого вида источников, как частная переписка, в Англии может быть отнесено к XV в. В письмах семейной компании Сели есть ряд черт, благодаря которым их можно отнести к данному виду источников, но присутствует и ряд особенностей, характерных, скорее, для официальных документов[5].

Специфика эпистолярного наследия Сели позволяет предложить следующий подход к этим источникам. Переписка семейного объединения купцов Сели может рассматриваться как своего рода автопортрет элитарного купечества. Как уже было сказано выше, в своих письмах Сели и их корреспонденты сообщали друг другу лишь ту информацию, те сведения и оценки, которые они сами были готовы обнародовать. Мы имеем дело с дошедшим до нас в текстовом выражении представлением социальной группы о самой себе и современном ей обществе.

Еще одним очень интересным и содержательным нарративным источником являются опубликованные в 1962 г. Дж. Рэмси деловые книги лондонского купца Джона Ишема{73}. Они предоставляют возможность охарактеризовать структуру и специфику торговли купцов елизаветинской эпохи, входивших в состав компании купцов-авантюристов. Первая книга охватывает период с января 1558 г. до июля 1571 г.{74}; вторая — с июля 1571 г. до мая 1580 г.{75} В качестве «Приложений» здесь помещены «Опись имущества Грегори Ишема, 1558 г.»{76} и «Жизнеописание Джона Ишема»{77}, составленное либо непосредственно его сыном Томасом, либо по распоряжению последнего. Обе книги написаны на английском языке XVI — начала XVII в. с вкраплением французских и латинских слов.

Для воссоздания политических событий общенационального масштаба, к которым непосредственное отношение имели деловые люди, среди которых — олдермены, был привлечен ряд наиболее известных лондонских хроник, содержащих материалы, относящиеся к XIV–XV вв.{78} Эти источники предоставляют обширный, прежде всего, фактический материал, позволяющий воссоздать реалии социально-политической жизни Лондона, участниками которых были интересующие нас персонажи. Эти сведения важны как для воссоздания событий, имевших место непосредственно в столице, где позиции олдерменов, их политические симпатии проявлялись особо выпукло и наглядно, так и для характеристики взаимоотношений представителей правящей элиты Лондона и королевской власти на разных этапах политической истории Англии. Исключительно ценным является то, что хроники «оживляют» историю, наполняя ее персоналиями, помогают приблизить эпоху, отделенную от нас несколькими веками. В результате многие купцы-олдермены, имена которых упоминаются в хрониках, воспринимаются не только как абстрактные представители правящей верхушки, но и как реально действующие люди, со своими интересами, симпатиями и страстями, что помогает лучше понять мотивацию тех или иных их поступков.

Разнообразный материал, включающий королевские распоряжения по самым разным вопросам, в том числе, касающимся городов и горожан, фрагменты городских хартий, обычаев и постановлений муниципалитетов, хроник, преимущественно общеанглийских, находится в многотомном издании «Английских исторических документов»{79}, а также в публикации «Документов, иллюстрирующих историю цивилизации средневековой Англии»{80}.

Для воссоздания социально-хозяйственного облика средневекового Лондона были привлечены его «Описания», относящиеся к XII, XV–XVI вв.{81}

Каждый из используемых нами источников представляет ценность сам по себе, но значительно важнее, что они дополняют друг друга и дают возможность для комплексного исследования. Весь круг источников охватывает довольно длительный период — XIV–XVI вв., что позволяет исследовать общность деловых людей Лондона не только в статике, что, безусловно, важно, но и в динамике, определяя основные тенденции в ее эволюции на протяжении трех столетий.

Загрузка...