Глава 2

– Ты опаздываешь в школу, – говорит Умничка. Она ужасно запыхалась, и ее несимметричные косички ходят ходуном, словно у каждой из них имеется свой отдельный моторчик.

– Да знаю я, знаю. – Я протягиваю ей мою бейсболку, а также куртку, в которой работаю в поле.

– А перчатки? – Она вешает каждую вещь на ее собственный отдельный колышек.

Я сжимаю перила лестницы, чувствуя под пальцами их старую гладкую древесину, и снова вижу перед собой мертвого теленка. Нельзя, чтобы Умничка о нем узнала. Нельзя, чтобы о нем узнала хоть одна живая душа. Пока я не выясню, откуда он там взялся. Совсем не обязательно давать городу еще один повод для того, чтобы считать нас чудовищами.

– Должно быть, я оставил их в поле. – Я вглядываюсь в сумрак коридора, ведущего на кухню, чтобы удостовериться, что нас никто не слышит. Мама сейчас склонилась над плитой, все еще сонная, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы не дать растопленному жиру от жарящегося бекона разбрызгаться с чугунной сковороды в стороны, а Джесс настолько занята копанием в себе и мыслями о том, как она несчастна, что ей вообще на все наплевать. Если эта моя сестра попадет в конце концов на «Шоу Мори», то это будет просто чудом.

Умничка дергает меня за полу рубашки:

– Сколько акров ты сегодня убрал?

– Два.

Она, поджав губы, достает две золотые звездочки из своего пакетика для наклеек и помещает их в маленькие квадратики, которыми расчерчен лист плакатного картона, «позаимствованного» ею в воскресной школе. Каждый такой квадратик обозначает один убранный акр. В этом году для нас важен каждый цент. Сто тринадцать акров пшеницы, которые мне нужно убрать за промежутки времени до и после школы: на рассвете и когда после окончания занятий я возвращаюсь домой. Для человека, трудящегося в одиночку, это чертова уйма работы, и если первый мороз ударит до того, как я ее завершу, мы окажемся в полной жопе.

Умничка производит расчет, отстукивая количество акров, остающихся не убранными, на боковой части своего бедра. Она считает все. Я где-то читал, что это форма невроза навязчивых состояний, но сам я думаю, что она просто чересчур умна и ей это мешает.

– Ты сумеешь сохранить тайну? – спрашиваю я, присев на корточки, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

Она сцепляет руки на своей тощей талии.

– Ты же сам отлично знаешь, что сумею.

– Ого, а что это случилось с твоим пальцем?

– Просто порезалась о край бумаги, и не вздумай менять тему.

Я тру затылок.

– Сегодня у комбайна немного забарахлил мотор – но я это исправлю. – Она переводит взгляд на окно, и я знаю точно, о чем она сейчас думает. – Не беспокойся, я наверстаю то, что не успел. И не выходи в поле. – Я протягиваю руку, чтобы потрепать ее и без того растрепанную белокурую челку, но она уклоняется. Теперь ей уже не нравится, когда кто-то дотрагивается до ее волос. – Я займусь этим после школы. Заметано?

Она делает вид, что застегивает губы на молнию и запирает на замок, после чего вкладывает в мою руку воображаемый ключик и вприпрыжку несется на кухню.

– И заклей порез бактерицидным пластырем, хорошо?

Мимо, жужжа, пролетает муха. Я смотрю, как она садится на голую стену гостиной над каминной полкой, на то самое место, где раньше висело распятие.

И сразу же вспоминаю тот вечер.

Отец вернулся домой c собрания Общества охраны старины с совершенно безумным видом.

– Йэн Нили знал… они все знали,проговорил он.

Мама подумала, что он опять напился ржаного виски, который гонит Чарли Миллер, но я сразу понял, что он не пьян. Он был в ясном сознании и напряжен, слишком напряжен, как будто его переполнял адреналин.

Снимая со стены над каминной полкой тяжелое металлическое распятие, он все повторял: «Золотой телец… это и есть шестое колено… семя сие»[2]. Он смотрел прямо на меня, когда говорил это, говорил с выражением гадливости на лице. Мама попыталась утихомирить его, но он оттолкнул ее к стене и стремительно выбежал из дома. Я бежал за ним до самого неубранного пшеничного поля, хватая за руку, пытаясь остановить. Он повернулся, прижимая распятие к груди. – «Я должен остановить зло, прежде чем оно родится,сказал он, взглядом пригвождая меня к месту.Да простит нас Бог, сынок».

В тот вечер на небе не было луны. И не было звезд, как будто они знали, что собирается сделать мой отец и им было невмоготу на это смотреть.

– Пятнадцать минут, Клэй! – кричит мне мама из кухни.

Выкинув воспоминание из головы, я бегу на второй этаж, включаю кран, сбрасываю с себя одежду. И начинаю дрожать от холода, как осиновый лист, ожидая, когда бойлер нагреет воду, хотя когда очередь доходит до меня, вода никогда не бывает по-настоящему горячей, а только теплой. Такова одна из многочисленных «плюшек», которые несет с собой жизнь в обществе трех особ женского пола: мамы и двух сестер. Я переступаю через край ванны и задергиваю пластиковую занавеску. Звук ржавых колец, к которым прикреплена занавеска, о металлический стержень заставляет меня вспомнить копытце, застрявшее в ножах жатки комбайна. И меня снова бросает в дрожь.

Я пытаюсь вообще об этом не думать, но когда думаю, мне совершенно не понятно, как этот теленок мог оказаться там, в поле. Ранчо Нили закрылось и до ближайшего скотоводческого хозяйства надо ехать через два города, до самого округа Монро. У теленка была золотистая шерстка, такого же цвета, как пшеница. Такого же цвета, как тот золотой телец, о котором толковал мой отец перед тем, как умереть. Прежде я никогда не видел теленка такого цвета. Он был не старше одного дня от роду. А значит, он никак не мог добраться сюда сам.

Разве что кто-то подложил его на наше поле.

Я бы нисколько не удивился, если бы оказалось, что это сделал Тайлер. И дело не только в том, что он меня терпеть не может. С тех самых пор, как умер отец, Тайлер вечно сверлит меня странным выжидающим взглядом. Как будто ждет, чтобы я сорвался и что-нибудь натворил, как это случилось с моим отцом. Возможно, все этого ждут.

Схватив с вешалки полотенце, я оборачиваю его вокруг талии, хотя сделать это оказывается не так уж легко – ткань полотенца стала довольно жесткой от сушки на бельевой веревке во дворе. Потом, шаркая, иду по коридору в свою комнату. Если не считать плотных черных пластиковых мешков для мусора, наклеенных скотчем на рамы, чтобы закрыть оконные стекла, и бутылочек с таблетками, которыми заставлена прикроватная тумбочка, здесь все выглядит точно так же, как прежде. Поначалу черные пакеты для мусора были нужны мне только затем, чтобы не впускать в комнату свет, но потом это сделалось чем-то вроде моего пунктика, как будто мне в самом деле хотелось во что бы то ни стало сохранить здесь все как было. Иногда я подумываю о том, чтобы убрать все это с глаз долой: сувениры, постеры, призы, полученные мною за победы нашей команды по игре в американский футбол, – но я никак не могу заставить себя это сделать. Отец возил меня на каждую из тренировок, стоял на краю поля во время каждой игры. За пределами этой комнаты люди могут говорить о нем все что хотят, но здесь он по-прежнему остается просто моим отцом.

Отогнув уголок одного из черных пакетов, я смотрю на урожай. Хэмми сейчас бегает по периметру пшеничного поля. На секунду у меня мелькает мысль – может быть, это он каким-то образом добрался до того теленка и затащил его в поле? – но я тут же выбрасываю это предположение из головы: после смерти отца наш беспородный пес ни разу не заходил в пшеницу, как будто она внушает ему страх.

Мы с отцом переехали в полях множество животных. Это ужасно, но такова уж фермерская жизнь. Как-то раз мы даже наткнулись на американского черного медведя. Мы тогда решили, что он, должно быть, попытался устроить себе берлогу, чтобы залечь в зимнюю спячку. Но вид погибшего новорожденного теленка выбил меня из колеи. И на то были охренительно веские причины.

Я стараюсь не видеть в этом скрытого смысла. Умничка говорит, что в этом и состоит моя проблема. Я постоянно пытаюсь всему найти объяснение, разобраться во всем до конца.

– Клэй? – кричит мама из кухни. – Пять минут, хорошо, дорогой?

От звука ее голоса меня передергивает. Она изо всех сил старается говорить, придавая своему тону жизнерадостность и беззаботность, но от него исходит такое отчаяние, словно еще чуть-чуть – и она попадет в Оукмур.

Я надеваю матерчатые трусы, натягиваю футболку. И в миллионный раз думаю о том, а не продать ли мне ферму. Некоторое время назад мистер Нили предложил за нее достаточно денег, чтобы мы могли уехать из города и поселиться где-то еще. Но мысль о продаже фермы вызывает у меня такое чувство, будто тем самым я предам отца, предам всю историю нашей семьи. Наши предки были не из тех ловкачей, которые захватили землю самовольно, как некоторые семьи в соседних округах. Мы не украли свою землю, разбив на ней лагерь заблаговременно, до начала земельной лихорадки, и спрятавшись в зарослях кустарника, как какие-нибудь говнюки.

Моя семья начала с самого места сбора желающих занять свободные земли и завоевала свой участок в честной гонке с участием лучших из лучших. И участок нам тоже достался лучший из лучших. Отец вечно шутил о том, что, когда наша семья отхватила эту землю, она исчерпала все отпущенное ей Богом везение. Либо все было именно так, прикалывался он, либо они заключили сделку с дьяволом. Но дело не только в истории нашей семьи, а еще и в том, что, если бы я согласился продать ферму, Умничка была бы безутешна. Она лелеет безумную мысль о том, что когда-нибудь сама будет управлять фермой. Нет, я не говорю, что ей это не по плечу – когда Умничка берется за что-то всерьез, она может сделать все. Просто я хочу для нее чего-то получше.

– Клэй? – снова кричит мама.

– Иду! – Я натягиваю чистые джинсы, надеваю фланелевую рубашку и хватаю школьный рюкзак. Времени на завтрак у меня не осталось, так что я хватаю немного жареного бекона, целую маму в щеку, ударяю открытой ладонью о ладошку Умнички и направляюсь к пикапу.

Открыв водительскую дверь, я обнаруживаю на пассажирском сиденье Джесс, положившую ноги в военных ботинках, купленных ею на распродаже излишков армейского имущества, прямо на приборную панель. Я сбрасываю ее ноги на пол.

– Номер не пройдет, Джесс. Поезжай на школьном автобусе вместе с Умничкой.

– Этот автобус мне осточертел. – Она вздыхает, устраиваясь на сиденье. – Ну, пожалуйста, Клэй. – Она хлопает ресницами, покрытыми густым слоем туши, и склеившимися, так что теперь они похожи на липкие черные перепонки.

Мне хочется сказать ей, чтобы она выметалась. Поездка на пикапе в город – это единственное время в моей жизни, когда я обретаю какой-никакой покой, потому что, ведя машину, могу врубить громкую музыку по радио и притвориться перед самим собой, будто ничего не произошло. Но я ее не гоню. Может быть, хотя бы на этот раз она захочет поговорить… и наконец откроет душу.

– Ладно. – Я искоса смотрю на нее и завожу двигатель своего «Форда». – Но носить это в школе ты не будешь. – Я снимаю с себя фланелевую рубашку и бросаю ей на колени.

Она надевает рубашку поверх своих топика на бретельках и чересчур короткой юбки, причем делает это с таким видом, будто это самое утомительное дело из всех, которые ей предстоят сегодня.

– Тебе надо подстричься. – Она громко щелкает жвачкой. – Если, конечно, ты не стараешься косить под девушку-серфингистку.

Я хватаю с приборной панели свою бейсболку и напяливаю ее как можно ниже. Раньше я стригся совсем коротко, чтобы было удобно играть в американский футбол, но я не стриг волос уже более года. Нет, это не какой-то там протест или что-то в этом духе. Просто руки не доходят. Нет нужды.

Мы доезжаем до конца нашей длинной грунтовой подъездной дороги, и какой-то чувак на новехоньком «Форде» F-150 с навороченными радиальными шинами, проезжая мимо, приветствует меня почтительным кивком. Местный. Большинство жителей нашего городка, стоит им посмотреть на нашу ферму, начинают ностальгировать. Они не видят, что старый амбар поедают термиты, не видят бесконечной череды пахот, севов и жатв, на которых мне придется вкалывать. Они видят только американский флаг, традиционный яблочный пирог и гребаного Джона Меллен кампа.

Когда мы выезжаем на Шоссе 17, Джесс начинает крутить ручку настройки радиоприемника.

– Мы оба знаем, что ты никогда не сможешь найти такой песни, которая пришлась бы тебе по душе, так какой же в этом смысл?

– А что, если я делаю это, чтобы вывести тебя из себя, мать твою? – огрызается она, затем выключает радио. Она знает, что я терпеть не могу тишину.

Вместо того чтобы пинком вышвырнуть ее из машины на обочину, я пытаюсь смотреть на время, проводимое мною с ней, как на ту часть военной подготовки, которая посвящена навыкам поведения в плену. Если меня когда-нибудь захватят в плен на территории противника, некоторые виды пыток мне будут не страшны.

Пока я собираюсь с духом, чтобы спросить, как у нее вообще идут дела, она опускает стекло на двери и закрывает глаза. Я начинаю гадать, о чем она сейчас думает, но не спрашиваю ее об этом.

Раньше я любил это время года – череда игр в американский футбол, запах горящих листьев, витающий в прохладном утреннем воздухе. Теперь же оно просто напоминает мне о том, что произошло. О смерти. Сегодня вечером как раз будет первая годовщина. Чтобы не забывать об этом, мне не нужен календарь. Я и так это чувствую, память об этом въелась в мои кости. Интересно, чувствует ли то же самое и Джесс.

Я сворачиваю на Мейн-стрит, и мне снова становится муторно, когда мы проезжаем мимо здания Общества охраны старины. Сияющая, белоснежная краска на стенах, тщательно ухоженный газон, обсаженный по краям оранжевыми, желтыми и ржаво-красными цветами. Люди полагают, что вся деятельность Общества – это сплошные банкеты с мороженым, балы дебютанток и церемонии открытия с разрезанием ленточек, но в его делах есть и свои тайны. Думаю, отец что-то такое раскрыл… что-то очень важное. Он тогда уже несколько недель вел себя странно, просиживая ночи напролет над семейными Библиями и старыми, ветхими документами, но именно та последняя встреча с Йэном Нили и членами Общества охраны старины и заставила его впасть в крайность.

Последний раз я был в этом здании сразу после прощания с отцом в похоронном зале. Мистер Нили сказал тогда, что хочет поговорить со мной как мужчина с мужчиной. Сказал, что ничто не происходит без причины и все это часть Божьего плана.

– Клэй, у всех нас есть роли, которые мы должны играть, – сказал мистер Нили. – А твое участие в наших делах очень важно для Общества охраны старины. Пора тебе занять свое место в его совете. Пора двигаться вперед, в будущее.

Тогда что-то в его словах показалось мне неправильным. Как когда кладут что-то тяжелое на сломанную кость.

– Я не могу тащиться в твоей машине весь день, дедуля. – Джесс начинает барабанить ногтями с черным маникюром по краю открытого окна.

Я жму на газ.

Некоторые судачат, что черный лак на ногтях и все прочее говорят о том, что Джесс стала готом. А еще они уверяют, что она полным ходом движется в тартарары. Мне остается только надеяться, что, чтобы вернуться к нам, ей не придется пережить бездну мук.

– Останови машину, – говорит она.

Я останавливаюсь перед домом с заколоченными окнами и объявлением на фасадной стороне, гласящем, что он продается за долги.

– Почему? Ведь отсюда до твоей школы еще четыре квартала.

– Вот именно.

Я решаю выразиться прямо:

– Почему. Я. Должен. Высаживать. Тебя. Именно. Тут?

– Ты что, не сечешь? – Она картинно закатывает глаза и, выйдя из машины, с силой хлопает дверью. – Потому что я не желаю, чтобы меня видели с тобой.

– Тогда езди на автобусе! – ору я на нее.

Она сгибается, чтобы посмотреть на меня через открытое окно:

– Я тебя не понимаю. У тебя есть тачка. Через пару дней тебе исполнится восемнадцать. Так что тебе ничего не мешает уехать отсюда.

Я делаю глубокий вздох, напоминая себе, что она всего лишь несмышленый подросток, который нарочно пытается вывести меня из себя.

– Ничего, кроме семьи, о которой я должен заботиться.

– Мы оба знаем, что ты мог бы продать ферму Нили.

Я потрясенно смотрю на нее. Я и понятия не имел, что она об этом знает.

Уголки ее губ приподнимаются в хитрой улыбке:

– Я так и думала. С нами бы все было бы хорошо. Просто у тебя кишка тонка, чтобы взять и уехать. Ты будешь вечно жить с мамочкой, как тот извращенец из «Психо» Хичкока.

– Хорошего дня, Джесс! – кричу я ей через открытое окно. Она показывает мне средний палец, пинает мой пикап, после чего я отъезжаю.

Загрузка...