Глава 4. Избить Голлема…

Любка с трудом порвала завесу мрака, вскочила на ноги, изготовившись к нападению. И вдруг застыла, изумленно поворачивая голову в разные стороны.

А некого спасать!

Вот поле с овсом и горохом, и опушка, и село… Любка решительно не понимала, как такое могло быть! Неужели ей приснилось? В расстроенных чувствах, она прошла взад-вперед, испытывая досаду. Потерла лоб — боль еще была, но не такая сильная, словно там застряла игла.

Получается, не было никаких друзей?! Ну, правильно, зачем им девочка, которая никому не нужна? Но как же, как же так?!

И неожиданно в изумлении вскрикнула, а глаза полезли вверх сами собой. Любка застыла в недоумении, уставившись на корзинку, полную белых грибов — как на подбор, один к одному, не больше ее ладошки. В эту поры белые грибы уж точно не росли! Она их не собирала, в этом Любка не сомневалась.

Сердце радостно екнуло. Значит, черный морок победили?!

Поверх грибов, аккуратно завернув в лист лопуха, положили остатки недоеденного черного хлеба.

И вскрикнула второй раз, обнаружив рядом с корзинкой… портфель! Такой красивый! Коричневый, с желтыми прожилками, с рисунком на крышке — волчонок с точно таким же портфелем и букетом цветов. С лямками, чтобы носить за спиной. И золотым замочком. И засунутой под крышку открыткой.

Такого красивого портфеля, наверное, ни у кого на свете не было!

Подумать, что портфель оставили для нее, Любка не посмела. Портфель был тяжелый и толстый. Ей бы прочитать открытку, но читать она не умела. Она повертела головой, выискивая взглядом того, кто мог бы его потерять. На всякий случай, она решила его покараулить, чтобы не украли, походив возле него кругами, не решаясь заглянуть внутрь, не сводя с него глаз, переживая, что он исчезнет так же, как появился. Любка решительно не понимала, кто мог оставить в поле такую драгоценную вещь. Не радоваться она не могла, сообразив, что если хозяин не найдется, наверное, она могла бы взять его себе.

Наконец, не удержалась и заглянула внутрь. И ахнула, забыв, как дышать.

В портфеле лежали четыре книжки с картинками и черными буковками, еще пахнувшие типографской краской, точно такие же, как у Ленки и Нинки, целая пачка тетрадей в клетку и в линейку, и счетные палочки, пластмассовые, красные и зеленые, в сиреневом стаканчике, треугольная линейка, закладки с волчатами, которые рисовали, писали, ели сказочный торт, толстенный альбом, набор цветных ручек — три синие, одна красная, одна зеленая и одна черная, резинки, тоже в виде волчат, дневник, который был только у взрослых ребят, и… набор цветных карандашей! Со всеми цветами!

Любка уже вообще ничего не понимала! О таких карандашах даже и не мечтали! Их многие выписывали по почте по каталогу, но каждый раз приходили только шесть карандашей, а про остальные писали, что их уже давно нет, и в ближайшем будущем не предвидятся. А тут кто-то бросает портфель, да еще с таким карандашами, которые уложены в коробке в три ряда, со всеми цветами, которые даже не придумать, в поле! И кто?!

Уже наступил вечер, а за портфелем никто не шел! Здесь была только она и… Любка вскочила. Ее внезапно осенила мысль, что портфель-то тоже оставили ей! Наверное, волшебники не знали…

Знали, вспомнила Любка, она им сказала, что до школы ей еще целый год…

Надо бы сказать «спасибо!».

Не раздумывая, она кинулась к тому месту, где начиналась дорога. У нее было столько вопросов!

Тут…

Любка застыла в недоумении, озадаченно нахмурив лоб, позволив себе пустить слюну, даже не пытаясь ее удержать во рту. Никакой дороги не было. Лес стоял ровно стеной, с мелким подъельником, через который и не пробраться. И высокая некошеная трава по краю…

Она молча взвыла и развела руками, переживая, что больше никогда не увидится с волшебниками. Оттого, что они ушли раньше, чем она проснулась, Любка испытала горечь, досадуя на саму себя, понимая, что каждый день будет жалеть, что не спросила, как их найти… Теперь они точно будут думать, что она неблагодарная и невоспитанная девочка. Она так разволновалась при встрече, что совсем не подумала узнать, а какая она, колдовская книга, и кто такой Голлем, не показала, что еще умеет считать по пальцам до десяти, и что, например, плюет на два шага, и несколько раз переплывала пруд, а еще совсем не боялась пиявок, а только таких жуков, у которых длинные усы…

Когда Любка пришла чуть-чуть в себя, на всякий случай, а вдруг она ошиблась и это не то место, прошла вдоль опушки далеко вперед, и далеко назад. Изо всех сил она старалась казаться себе храброй, но когда начались потемки и отовсюду поползли тени, ей стало страшно. Теперь на лес, который стал как-то нехорошо шуметь, будто ругался, Любка поглядывала с опаской. Он был высокий, как три дома, если их поставить их друг на друга. Теперь уже и листья стали не видны, а только темное пятно, как тот морок, что напал на них. В лесу она одна еще никогда не оставалась.

Когда в лесу кто-то застучал и затрещал, нервы у Любки сдали. Она подхватила корзинку и портфель и со всех ног бросилась через поле к огороду, где было еще светло. Не то чтобы день, но синий сумрак, когда все-все видно.

У огорода она остановилась, заметив неподалеку от колодца нескольких человек. Мать, мать Нинки, тетя Рая, дядя Андрей, Сережа, И дядя Егор. Тетя Рая частенько заходила в гости и приносила с фермы молоко, ее Любка уважала. У дяди Егора и тети Зины, которая работала заведующей в детском саду, не было детей. Они, конечно, любили Нинку и Ленку, но иногда болтали о том о сем и с нею. Они жили через три дома. Любка обрадовалась, при дяде Егоре мать, наверное, бить ее не будет. И Сережик, он уже учился в седьмом классе, ослушаться его, Любка не смела. Он тоже за нее заступался. Но дойдя до черемухи, которая закрывала ее от их взгляда, Любка сразу почувствовала надвигающуюся грозу. Лица у всех были озабоченными.

Она села под черемуху, не решаясь обнаружить себя. Мать держала в руках вицу.

— Вот где ее черти носят?! — услышала она голос матери. — Любка! Любка! — закричала она.

— Тина, — строго произнес дядя Егор, — не пугай ты ребенка еще больше… Нормальная девка у тебя, даром что больная. Церебральный паралич у нее, не лечится, но живут с ним.

— У хороших людей не болеют, — мать махнула рукой. — Умерла бы, дак ведь не умирает! Башки-то совсем нет. Ох, придет она домой! — в сердцах бросила она.

Любка мелко затряслась, уж какое-какое, а такое обещание она обязательно выполнит!

— Кончай ты! Откуда здоровье, если колотишь ее каждый день? Если у тебя жизнь не задалась, девке-то на что ее портишь? — поддержал дядю Егора дядя Андрей.

— Мы с Раей пойдем в эту сторону, а вы в эту… — предложил дядя Андрей. — Надо еще на пруду проверить. Если приступы, поди, утонула?

— Прячется где-то, чувствую я, — процедила Нинкина мать. — Надо бы, надо бы ремнем-то поучить! Нас всех учили, от этого здоровее ставали. Моя Нина никогда себе такое не позволит, я ее в строгости держу. Она и приберет, и помоет, и приду домой, а она: мама, мама, давай я тебя накормлю!

— Пойду я, дверь закрою… Изба у меня открытая осталась, — проговорила тетя Рая, с недовольным лицом взглянув на Нинкину мать, потом на мать, которая после слов Нинкиной матери с завистью вздохнула. — А про «утонуть», ты это даже не пугай раньше времени! — она повернулась к дяде Андрею. — Хорошо она, Тина, у тебя плавает! В прошлом году под снег уже на ферму идем с бабами, а она в пруду сидит… От воды пар, холодина, приказали ей вылазить, а она хохочет. Заплыла на середину, там, где омут, и ну давай нырять! Мы уж хотели мужиков на подмогу вызвать. Вот за это надо было… — согласилась тетя Рая.

— Ой, не знаю, поди, заблудилась? — предположила мать.

— Где? Чего ей в лесу-то делать? — рассмеялся дядя Андрей. — Понятно, что прячется.

— Да ладно вам переживать-то! — подбодрила всех Нинкина мать. — Куда она денется?! Есть захочет, сама придет! Если, Тина, булку хлеба с собой утащила, ей теперь самое время погулять! Ну, в интернате-то строгая дисциплина, их там жизни учат! Хоть как-то людей из них делают!

— Поди, в колодец провалилась? — прослушав Нинкину мать, думая о чем-то о своем, предположила мать. — Ну придет она у меня!

— Нет ее там, я уже смотрел, — ответил Сережа.

— Ты наоборот кричи, — посоветовала тетя Рая, засмеявшись. — Я бы тоже не вышла, если бы мне обещались шкуру спустить!

— Любка, выходи, не трону! — тут же пообещала мать. — Я ведь знаю, ты где-то тут, не доводи до греха!

Любка испугалась, обгрызая уже до мяса обгрызенные ногти. Ей и в голову не могло прийти, что мать будет искать ее не одна. Наверное, и бить теперь будут все и сразу.

— Люба выходи, мы не дадим маме тебя обидеть! — пообещал дядя Егор.

Сережик рассмеялся. За ним засмеялись остальные. Незлые.

Любка немного осмелела, вышла из-под черемухи на тропинку, на всякий случай, приготовившись бежать.

— Ну вот, я же говорил, тут она! — махнул рукой дядя Егор.

— А это че у нее? — приблизилась мать, с удивлением рассматривая корзинку. — За грибами ходила?! Одна?!

— Ну, ни фига себе! — присвистнул Сережа. — Любка, ты где столько грибов надыбала?!

Изумление было написано на всех лицах. Наверное, не будут бить, успокоилась Любка, на всякий случай, не доходя до взрослых.

— Там, в лесу, — кивнула она, попятившись, не давая окружить себя.

По опыту Любка знала, от взрослых не пойми, что ждать. Мать вроде добрая, а потом хрясь, и подзатыльников надавала, или отстегала вицей, а то и того хуже, приложилась поленом, припомнив то, о чем она и думать забыла. За грибы она испытала гордость. Наверное, не стоило говорить, что собирала их не она, но Любка была честная, этим она тоже гордилась.

— Мне их тетенька с дяденькой дали… — она задумалась, наморщив лоб. Не давали, просто лежали в ее корзинке. — Наверное… — добавила она на всякий случай.

— Что значит, «наверное»?! — дядя Андрей заглянул за спину. — Ты где это взяла?!

— Там! — Любка махнула в сторону леса рукой, сообразив, что ей никто не поверит. Портфеля в лесу быть не могло.

— Ну не ври! — рассердилась Нинкина мать, зачем-то потянувшись к портфелю. — Украла?!

Любка отскочила, как ужаленная, не давая ей дотронуться до того, что уже считала своим.

— Мне дяденька с тетенькой дали! — упрямо и твердо повторила она.

— Кто тебе дал?! Кто мог дать?! Че ты врешь?! — не поверила мать, рассердившись. — Я тебе сейчас башку сломаю, если не скажешь, где ты это взяла! Че это… надо вернуть! — оправдываясь, произнесла она, расстроившись.

Любка пожалела, что не спрятала портфель. Теперь у нее его заберут.

— Да подожди ты на девку-то орать! Здесь записка… в открытке. Любви Ветровой… Фамилия твоя!

— Че, может правда дали?! А как?! — растерялась мать, с вытянувшимся лицом.

— Ну… ей до школы еще год… Может это Нинке моей? — предположила Нинкина мать. — Или Леночке? Она тоже в первый класс идет… Перепутали?!

Такой откровенной наглости и жадности Любка стерпеть не смогла. И мать запросто отдаст!

— Нет, это мое! — чуть не заплакала Любка от обиды. — У Нинки и у Ленки уже есть! И папы у них есть, а у меня нет родителей, меня подменили!

Мать не нашлась что сказать, открыла рот и промолчала. Остальные удивлено посмотрели на Любку и закачали осуждающе головами.

— Люба, ты зачем такие некрасивые слова говоришь?! — воскликнула тетя Рая. — Маму пожалей!

— Она знает! — упрямо ответила Любка, вцепившись в лямку портфеля, чтобы ни за что его не отдать.

— Ну, совсем, Тина, она у тебя дура! — покрутила пальцем у виска Нинкина мать.

— А че дура то, чего услышала, то и сказала! — внезапно произнесла мать, с удивлением взглянув на Любку.

— Видишь, тут адрес стоит… — дядя Егор ткнул открытку под нос Нинкиной матери. — От дома инвалидов!

— Ну-ка! Ну-ка! — бросилась мать к открытке. — А чего они не зашли-то?! Это они вспомнили про девку-то мою! — обрадовалась она. — Она с ними лежала… Или врачиха!

— Или вместе скинулись! — предположил дядя Егор.

— А можно посмотреть?! — с уважением попросил Сережик.

Любка обрадовалась. А может, и правда от дома инвалидов передали. Она сразу же сняла портфель и по-хозяйски раскрыла его, вытаскивая содержимое, раскладывая на несколько кучек. Теперь это все было ее, на законном основании. Над кучками склонились, перебирая их.

— Ой, какие карандаши! — приторно-елейным голосочком проворковала Нинкина мать. — А я такие выписывала, ответили, что нет пока. Может, продашь мне, я заплачу, а ты попросишь, пусть тебе еще купят! Ей до школы целый год! Они там по блату достают, че им в городе-то еще не купить…

— Это мое, и не год… Я нынче пойду! — уверенно заявила Любка. — Они проверят! — пригрозила она.

— Маленькая еще! — засмеялась Нинкина мать. — Ты в другую школу пойдешь! Там учатся такие дети, которые наравне с нормальными детьми программу усвоить не могут.

— Сама ты дура и Нинка твоя дура! — закричала на нее Любка, внезапно разозлившись. — Она, ат, ребенка тебе скоро принесет в подоле!

Мать стукнула Любку кулаком по голове,

— От девочек что ли?! — усмехнулась Нинкина мать, заметно покраснев. — Придумывает… Ой как придумывает! И не стыдно тебе говорить такие слова?!

— От мальчиков! — поддержал Любку Сережик. — Все время в папки-мамки с письками играют, и эту с собой зовут.

— Вот я тебе вицей-то по голому заду! — пригрозила мать. — Ишь, чего придумали! А может, и вправду записали в школу, а я и не знаю?! — спохватилась она.

— Ну, поздравляю! — похлопал ее по голове дядя Андрей.

— Ой, не смешите, как она будет учиться?! Она же весь класс за собой назад потянет?! Чего вы ее слушаете?! — вмешалась Нинина мать, возмутившись.

Любка почувствовала себя виноватой, в школу ее никто не записывал, даже волшебники с этим согласились. Но тут же приободрилась, услышав, как тетя Рая, которая молчала до сих пор, поддержала ее.

— Мои оболтусы тоже тянут, и ничего! Кому надо, поднимет! И не надо всех равнять по одной голове. Мы еще посмотрим, как твоя Нинка учиться будет! Не загадывайте наперед… Испортить человеку жизнь всегда успеете! Че, Любка, на грибы позовешь?

— Ой, ой, ой! — подбоченившись, произнесла Нинкина мать. — Ну да ладно, это вы сейчас не понимаете, а когда начнет учиться… Ваши бы слова, да богу в уши!

Она фыркнула, через соседский огород, напрямки, направляясь к себе домой. А Любка с благодарностью кивнула тете Рае.

— Приходите! — выдохнула она с облегчением.

— Ой, какие грибы хорошие! — умилилась мать, перебирая их, пока Любка складывала свои сокровища в портфель. И тут же расстроилась. — Если Любка в школу пойдет, с кем же я Николку-то оставлю?! Теперь его в садик-то, поди, не возьмут! Надо было уж продать ей карандаши-то…

— Почему не возьмут? — удивился и нахмурился дядя Егор. — Ты же заявление писала?

— Писала, да кто ж меня слушать будет?

— Садик колхозный, а не сельсоветский… — хмыкнул дядя Егор. — Там нынче две группы кое-как набрали! Зинка заведующая, чего к нам не пришла? Давно бы в ясли ходил, а Любка в детский сад! Ты ж одиночка, тебе даже и платить не надо! Только пятидневка для колхозных детей. Но если с председателем поговорить, может, разрешит… Ему какая разница десять там или одиннадцать…

— Да-а?! — удивилась мать, уставившись в то место, где скрылась Нинкина мать. — Мне никто ничего не говорил! Да ладно, хоть бы так, на день!

— А кто тебе должен говорить? — рассердился дядя Егор. — Иди да спрашивай! Ладно, я пойду, а то меня Зинка потеряла.

Дядя Егор и дядя Андрей ушли, а за ними тетя Рая и Сережик.

— Спасибо, что помогли! — крикнула мать вслед, забирая у Любки корзинку с грибами и портфель.

Любка вышагивала за матерью гордая, как первоклассница. «Мир не без добрых людей!» — с теплыми чувствами думала она. Насчет «повеситься», это она поторопилась. Пусть теперь Нинкина мать локти себе кусает! Если ее возьмут в школу, то в страшный дом она ни за что не поедет, незачем. Она тяжело вздохнула, тут она как бы всех обманывала. И если выяснится, что она все это выдумала… Вот уж будет у Нинкиной матери радость, когда она опозорится перед всеми! И у Нинки! «Это я потом решу, когда видно будет, что к чему!» — успокоила Любка свою совесть. До школы оставалось полторы недели. На исправление упущений и пробелов ей было отпущено не так уж много времени. «Надо как-то приготовиться к школе…» — нахмурившись, наказала она самой себе. Чтобы не сразу поняли, что у нее нет права ходить в такую, в которой всему учат.

И с теплотой вспоминала волшебников, о которых, что волшебники, она решила при всех не говорить. Все равно бы не поверили. А то, что они были самыми сильными волшебниками, Любка не сомневалась. Они круто перевернули ее жизнь, исполнив самые заветные желания.

Первого сентября Любка встала ни свет, ни заря. Помогла матери собрать Николку в садик, поторапливая ее, переживая не столько за Николку, сколько за себя. Детей там принимали с семи до восьми, а уроки в школе начинались ровно в девять. Мать в школу звонила, Любки в списках не оказалось, но Любка решила рискнуть. Придет и будет учиться, а там будь, что будет. Портфель у нее был, и учебники, и даже платье. Целых три! И даже белый фартук! Конечно, не такой красивый, как у Нинки — ей сшили из гипюра, ажурный, на заказ, с карманами и аккуратными оборками на лямках, зато цветные карандаши ей так и не достали!

Платье купили в сельповском магазине. Шли не за платьем, а за курткой, куртка совсем прохудилась, рукава едва прикрывали локти. А еще за одеждой для Николки, чтобы ходить в садик. А платье… Платье, не иначе, снова по велению волшебников — видимо, заколдовали всех людей.

Таких сильных волшебников Любка в жизни не встречала!

— Что, в школу-то нынче твоя пойдет? — широко улыбнулась им обрадованная скучающая продавщица. — Платье на девку посмотри, ты ведь еще ничего не купила.

— Да кто вам это сказал? — с досадой поморщилась мать. — На будущий год только. А Николке бы чего-то купить, ему в садик.

— Тина, бери, — посоветовала продавщица. — Мы со склада взяли, как неликвид. Нынче целый вагон для школьников привезли, а старый товар и половину не продали. Теплые, как раз на зиму. Обязательно их в школу носить?! — всплеснула она руками. — Я своей все время покупала дома таскать! И куртки есть с уценкой, добрые, там пуговица оторвалась, там швы кривые, там затяжка или пятно грязное… Списывали все подряд! И на Николку навалом. Товар вчера только привезли, не разобрали до конца, я по оптовым ценам продам. В обед на учет закроемся, после уже не купишь. Я тоже одна воспитываю, крутиться не будешь, хрен кто поможет!

Любка затаила дыхание, испытав перед тетенькой за прилавком благодарное благоговение. До прилавка она доставала головой и видела, какими сокровищами продавщица владеет. В первом отделе вдоль одной стены на полках лежали разные продукты, на которые они с матерью могли только с завистью смотреть. Вдоль другой всякая бытовая мелочь — канцелярские принадлежности, майки, плавки, чулки, дорогие рубашки и платья, которые нельзя было вывесить во втором отделе, ткани, клеенки… Во втором отделе, который был не меньше первого, вдоль одной стены разная обувь, вдоль задней — бытовая химия, ведра, веники и прочие принадлежности, а по середине три длинных ряда с одеждою с той и с другой стороны. Чего тут только не было! Куртки, пальто, брюки, платья… И на детей, и на взрослых!

Любка до ужаса любила ходить в магазин и придумывать, что все, что ей нравилось, у нее есть.

Тетенька вышла из-за прилавка, взглянула на часы и закрылась. Потом прошла во второй отдел, проводив мать в самый дальний угол. Школьных платьев там было видимо-невидимо. И большие, и маленькие, и уже с надетыми на них фартуками.

Мать взглянула на ярлык с зачеркнутой ценой и надписанной сверху ручкой, изумленно взглянув на продавщицу.

— Я думала, они дорого стоять! Правда, такие дешевые?! Тогда я ей на будущий год еще возьму, а то, поди, подорожают?! А на меня есть?

Продавщица фыркнула.

— А я что говорю?! У меня сватья там работает. Позвонила, что товар списывают, мы позавчера весь день караулили. Плюнь, мы здесь для проверяющих повесили. Пошли в склад. Я тебе кое-что привезла!

— Ой, Маша, ты-то после дома инвалидов вон как хорошо устроилась, а я на двух работах полы мою, а в кармане пусто, — позавидовала мать.

— А ты иди к нам, подучу, будешь торговать! — позвала тетенька.

— Ну а когда? — обрадовалась мать. — Хорошо бы!

— С понедельника и выходи! Мы тебя пока техничкой оформим, а после, когда Галька уйдет в декрет, возьму сменщицей.

— Что-то мне страшновато… — призналась мать. — Образования нет. А как без него?

— У меня тоже не было! Научилась! — отрезала продавщица. — Сюда кого попало не возьмешь, а тебя я знаю. Считать, писать умеешь.

Оттого, что мать будет работать в таком месте, Любка сильно загордилась, даже как будто почувствовала себя хозяйкой, разглядывая товар уже с непраздным любопытством. Это была ответственная работа, пожалуй, придется все дела по дому на себя взять. «Справлюсь! — решила твердо Любка. — Главное, забор поправить!»

На складе товара было, наверное, еще больше. Здесь полки были большие и до самого потолка на всю длину магазина. И за месяц не налюбуешься! И такой, который на прилавки никогда не выкладывали, а продавали только по записи. И мать, и Любка пережили настоящий шок, перебирая в руках махровые полотенца, верблюжьи одеяла, рассматривая стиральные и швейные машины, примеряя обновы…

Набрали много и всего. И на лето, и на осень, и на зиму. И Николке, и матери, и Любке.

А еще добрая тетенька записала мать в журнал впереди всех в пустую строчку, как будто она тоже стояла на очереди, продав ей швейную машинку в долг. Потом подправила запись в другом месте, пообещав, что со следующего привоза пусть готовит деньги на стиральную машину. От телевизора, как у дяди Андрея, мать пока отказалась, стоили они дорого, целую зарплату и еще полмесяца. Мать пожалела, что по совместительству за ту же работу платили вполовину меньше, а то бы она быстро расплатилась. Тетенька ее успокоила, сказав, что жить при магазине можно, если держаться друг за друга и помогать. Потом тетенька кому-то позвонила. Пока пили чай, приехал бородатый дяденька на лошади, который возил в магазин хлеб из пекарни и молоко с фермы, и попросила его отвезти мать и Любку до дому.

Такой счастливой Любка мать никогда не видела. Значит, она тоже иногда придумывала, что у нее все есть. Обновы разложили на три стопки, перемеряли и уложили в комод, выделив всем по ящику, а пальто и все, что было на зиму и на будущий год, мать сложила в большой сундук. Туда же она положила туфли на каблуке, юбку и блузку и отрезы на новые шторки и на платья для Любки. А после мать попыталась освоить швейную машинку «Зингер», внимательно читая инструкцию.

Любка сидела рядом, вдруг осознав, что жизнь не у всех такая, как у них. Если пробиться в люди, то жить было можно. Теперь в школу ей хотелось еще больше. Вот, если бы всегда так дружно жили, то, может, и за больную и дурочку бы ее не считали! Она вдруг поймала себя на мысли, что в последние дни у нее совсем не было обиды, и не били ее, слюни изо рта текли и руки сводило, но не так заметно.

За этим занятием их и застала Нинкина мать.

Когда она ступила на порог, Любка нутром почуяла — не к добру! Но мать встретила ее, не скрывая радости, даже как будто хвасталась, как Любка, когда они ехали в телеге, а бородатый дяденька расспрашивал ее о жизни. Не то, чтобы она хотела, язык развязался сам собой. Своей радостью она не могла не поделиться. Даже про волшебников рассказала, которые подарили ей портфель и грибы. Бородатый дяденька передумал все, что угодно, так и не поверив, что это были волшебники.

Обновы Нинкина мать пощупала, даже понюхала, определив, что попахивают нафталином.

— Списанный товар, залежалый. Нафталин — это хорошо, значит, моль не поела, — обрадовалась мать. — Позвали меня в магазин работать, — озабоченно поделилась она. — Сначала техничкой и ученицей, а потом продавцом хотят поставить.

— А что, место освободилось?! — приятно удивилась Нинкина мать.

— Ну-у, — не отрывая головы от швейной машинки, промычала мать. — Галка в декрет собралась. Потом с ребенком полгода будет сидеть. А потом, может, еще кто-нибудь уйдет, девки там молодые. И в отпуск на подмену. А там, может, и новый магазин откроют, его достраивают уже.

— Тина, у тебя с головой-то все в порядке?! — испугалась Нинкина мать. — У них, поди, растрату на кого-то списать надо, вот и зовут! Знают ведь, что образования у тебя нет… — помрачнела она, разозлившись на продавщиц. — Ты даже не думай! — она присела рядом, будто была матери матерью. — Они всегда так делают!

— Да-а?! — испуганно вскинулась мать, уставившись во все глаза на Нинкину мать. — Все может быть! — покачала она головой, задумавшись в ответ. — То-то раньше только здоровались…

— Ну, это объяснимо! — фыркнула Нинкина мать. — Андрей-то ваш погуливает, частенько их видят вместе! Не иначе, племяшей твоих сиротами решила оставить, тебя обрабатывает теперь. Да только ты не поддавайся! Они там все такие, за горло схватят, не оторвешь! Ты их по себе не ровняй, они хитрые, ученые…

— Да ты что! — мать испугалась еще больше. — Ну, я навряд ли чем-то помогу, Андрей с Мотей меня за человека не считают, мы никогда не ходились. Мать раз в неделю попроведываю, а и то выговаривают. Может, и лучше, если разойдутся, а то и дрова не попросишь, втридорога дерет, на стороне заказать дешевле…

— Что ты несешь-то?! Грех-то какой на душу! — расстроилась Нинкина мать, осудив мать. — Плохо разве, что копеечку умеет считать? Мотя ведь бухгалтер у него, умнющая баба… Твоя-то семья не из образованных… Ты поосторожнее, шило на мыло не меняй! Будешь потом по деревне бегать работу искать, а кто тебя с тремя классами-то возьмет?! Опозоришься только! Ну не знаю, Тина, ну не знаю… — последние слова, страшно пророческим голосочком, Нинкина мать произнесла уже на пороге, вдруг сильно заторопившись. — Да как у тебя язык-то повернулся такое про невестку сказать?! И дом построили, и баню, и корова, и парней двоих родила — здоровых! Кто еще так-то хорошо живет?! Ой, накажет тебя, Тина, Бог! Ой, накажет!

Любке на мгновение даже показалось, что Нинкину мать окутало то самое облако мрака, которое она видела в лесу. И испугалась, сразу засосало под ложечкой. И зачем мать с такой плохой тетенькой в детстве дружила?! Когда Любка вырастет, она с Нинкой даже разговаривать не будет!

У матери настроение тоже испортилось. Она тут же накричала на Любку, что все деньги истрачены не пойми на что и жить в долгах еще месяц. Потом вспомнила, что не привязаны в огороде овцы, и не забрали от бабушки Николку, и что снова не будет житья, потому что ей начнут тыкать, что повесила на дядю Андрея, тетю Мотю и бабушку своих выродков…

Любка спокойно потерпела, пока мать таскала ее за волосы. Платье-то купили — и не одно, а целых три! Когда пойдет в школу, мать поймет, что потратили на дело. Еще гордиться будет, как гордились Нинкой и Ленкой!

Пока собирали в садик Николку, Любка старалась не попасть матери под горячую руку. Видно невооруженным взглядом, настроение у нее поганое. Еще бы! Вечером зашел дядя Андрей, и с ходу накричал, что не умела держать язык и за зубами распускала его перед кем ни попадя.

Оказывается, Нинкина мать уже не работала в сельсовете, а стажировалась на продавца, вникая во все премудрости, как выжить ту тетеньку, которая помогла им купить швейную машинку. Дядя Андрей дал матери денег, чтобы она вернула магазину долг, потому что по анонимному письму должен был приехать ОБХСС. Еще одно страшное слово Любка запомнила с первого раза. Мать, похоже, пережила два шока сразу. Первое, что Нинкину мать собиралась стать заведующей магазином, а второй, что все это случилось из-за нее.

— А как?! — с окаменевшим лицом только и вымолвила она.

— Да-а, Ваську снимут скоро, — махнул рукой дядя Андрей. — В выборный список его не внесли. Новый у нас будет председатель сельсовета. А новая метла метет по-новому. Все сельсоветские ищут тепленькие места. Машка хотела по-тихому тебе помочь! — снова накричал он на нее.

— И чего теперь? — расстроилась мать.

— М-да, избавиться от этой стервы не просто будет… Ну, Машка тоже не лыком шита…

— Ой, чего натворила! — схватилась мать за голову.

— Она еще не знает, что сватья у моей бабы председатель в райпо. Фамилии-то разные! Капает на мозги каждый день, жалуется… К приезду ОБХСС подготовились. Тут все нормально, деньги только отдай.

— Вороне где-то Бог послал кусочек сыру, — подытожила мать. — Ну, вот какой из меня продавец? — махнула она рукой, плечи у нее опустились. — Как это люди так умеют, и плюнуть, и воды напиться?! — удивилась она. — Хорошо, что не устроилась… Бегала бы, жаловались, что образования нет, а взяли… Она-то знает!

— Так учись! — обругал ее дядя Андрей. — Заочно можно, я узнавал. Не в образовании дело! Голову надо иметь! С людьми языком чесать, а не с грамотным народом!

— А когда! — расстроилась мать еще больше. — Ты кучеряво устроился, одна баба бухгалтер, вторая продавец, сам при машине, хоть бы дрова разок привез!

— Привезут, сходи да выпиши! — недовольно бросил дядя Андрей. — Я привезу, потом на меня ОБХСС набросится!

— Так не бесплатно! — всплеснула мать руками. — Где я денег-то возьму? На три месяца вперед потратила! Вам с Мотей задолжала, сам знаешь сколько!

— Чего ты стонешь? Чего ты стонешь? У меня своих мал мала меньше, еще мать на мне! — рассердился дядя Андрей. — Девку твою кормим, никогда мимо не обносим. Спасибо бы сказала!

Он махнул рукой и вышел.

А Любка внезапно поняла, что ничего из того, о чем она мечтала все эти дни, уже не произойдет. И опять Нинкина мать как-то оказалась на зависть пронырливой обманным путем, а они как бы ей помогли. Но то, что Нинкина мать уже не сможет отправить ее в страшный дом на следующий год, ее порадовало.

— Любка, сходи, посмотри, сильный дождь был или нет, — послала мать. — Может сапоги одеть?

— Щас! — бросила Любка, босиком выскочив на улицу. Пробежала по дороге туда и обратно.

Ночью прошел дождь, дорогу размочило, но там, где были твердые накатанные колеи, уже подсохло, грязь к ногам не налипала. Хотя, дождь как будто собирался еще. Значит, в школу тоже лучше новые сапожки одеть. Во всех домах свет горел. Значит, все школьники собирались в школу.

— Сухо, но местами сыро! — живо отрапортовала она. Скрыть радость было тяжело.

— В общем, так, — мать присела, одевая Николку в новую куртку. В ней он смотрелся как космонавт в скафандре. Космонавта Любка видела у дяди Андрея по телевизору, — козу я подоила. Накормишь, выпустишь в огород. Хлеб для куриц замочила, всыплешь чашу зерна, тоже накорми. Воды наноси в бачок и ведра, постираться надо. Черпай из колодца небольшим ведерком. Огурцы все собери в огуречнике, скоро заморозки ударят. И помидоры! Свеклу, которая побольше, выбери на еду. Стайку почисть, там неделю не убирали! Молоко у Ивановны забери, сказала, утрешнее оставит… Корову она запускать собралась, у кого теперь молоко брать?

— У нас коза скоро родит! — подсказала Любка.

— Еще не скоро, месяца через три. Менять ее надо, не дойная она у нас. Если молока нынче не будет, обменяю на мясо. К бабушке и дяде Андрею не ходи! — погрозила мать пальцем. — Опять будут жаловаться, что житья им нет… После обеда Николку забрать бы надо, но ведь не донесешь, — тяжело вздохнула она. — Ладно, сама как-нибудь. И вот еще, травы нарви за огородом, а то овцы не наедаются, что-то уж больно худые, поди, глисты. Останемся на зиму без мяса.

Когда за матерью закрылась дверь, Любка с минуту стояла в сильно расстроенных чувствах, почувствовав себя золушкой, которую не пустили на бал. Наверное, волшебство закончилось именно в тот миг, когда приходила Нинкина мать. Жизнь вдруг резко покатилась с горы. С тем, что наказала мать, и за три дня не управиться. В школу ей до слез хотелось, и скотину было жалко — без скотины зимой никуда. Сено еще не привезли, в стайке овец и козу не оставишь, а привязать и не досмотреть, опять ноги переломают. Или собака напугает, как в прошлый раз, или бодаться начнут. Мать убьет, если с ними что-то случится — шрам на спине с того раза, как коза сломала ногу, все еще можно было нащупать. Козу кое-как вылечили, но молока она с того времени почти не давала, даже Николке не хватало. И без молока тоже никуда.

«А почему бы тебе скотину не загнать в малинник?! — вдруг почувствовала Любка умное слово внутри себя… — Куда она оттуда денется? Малины нет уже, а листья все равно скоро отпадут. Пусть овцы их пожуют!»

Она как-то сразу прислушалась к себе. Она точно ни о чем таком не думала, но мысль, которую не было видно, вышла наружу, как мудрое наставление, и без всякого звучания. Умного слова она напугалась досмерти. Но ничего такого больше не повторилось. Теперь ей даже показалось, что сама додумалась. И сразу почувствовал себя взрослой. На месте малинника раньше была ограда, садили на грядках всякую мелочь, а потом ограду уменьшили и поставили еще один забор, а в закутке, сотка, не больше, посадили малину, чтобы не ходить за нею далеко. Малина быстро затянула небольшой участок. Забор вокруг малинника не давал ей перекинуться на огород — для непривязанных овец и козы место самое то! А куриц накормить — три минуты.

Все остальное можно сделать после школы…

— Точно! — разом взбодрилась Любка, удивляясь своей мудрости. Вот, значит, как люди становятся умными!

Из миски с замоченным хлебом она слила воду в кадку с мешанкой, в которой мать заваривала жидкую кашу для овец, отжала, и снова слила. Чтобы двумя ведерками перетаскать все, что было в кадке, в стайку, пришлось сбегать четыре раза. Пока овцы насыщались питьем на день, переоделась в новое платье и белый фартук, новые колготки и сапожки, причесала ежик волос. Перед тем, как Николку отправить в садик, мать два раза намазала всем голову чемеричной водой, но гнид было столько, что за неделю не выдергать. Поэтому Николку побрили налысо, а ей оставили челку и короткий ежик. Вытащила из сундука тяжелый портфель.

Чтобы загнать овец и козу в загон, пришлось повозиться. Они не понимали, чего от них хотят и толпились у калитки в огород. Но она быстро сообразила взять барана за рога и отвести его так. За ним сразу же пошли овцы и коза. И даже то, что они не успели допить, можно было оставить там же, обругала себя Любка, надо было подождать, когда стрелка сдвинется на две циферки, а не на три — поднять ведро с оставшимся поилом не составило труда. После этого вынесла курицам размоченный хлеб и зерно.

Наконец, натянула курку, закинула портфель за спину и выбежала на улицу.

Никаких школьников нигде уже не было видно. Только взрослые, которые умели ходить очень быстро. Любка чуть не заплакала от досады. И сразу побежала к дому дяди Андрея. Через их огород можно было выйти на поле на тропинку, по которой путь в школу бал намного короче.

По полю с тяжелыми колосьями она бежала изо всех сил. Там тоже уже никто не шел.

«Ну вот и все!» — думала Любка в ужасе, и обижалась на мать, которая не радовалась, как матери Нинки и Ленки, и на овец, которые не хотели ее слушаться, и на маленькие ведерки…

— Ты это куда, Любка, собралась?! — услышала она Сережин голос, вздрогнула и обрадовалась. Значит, еще не все потеряно!

Любка оглянулась, застигнутая на месте преступления.

— В школу! — она повернулась и побежала опять.

— Тебя не возьмут, ты еще маленькая! — ехидно ухмыльнулся Сережа, наступая ей на пятки.

— А вдруг возьмут! — взмолилась Любка. Она вдруг вспомнила волшебников, развела руками. — Я же хочу учиться!

— Ну ладно, — смилостивился Сережик. — Только когда тебя выгонят, не плачь! А то все узнают… что ты больная! Тогда тебя в школу точно не возьмут! От тебя люди начнут в стороны разбегаться…

Сережа скорчил рожу и закатил глаза, затрясшись всем телом, скорчил руки, выгибая пальцы, изображая ее.

Любка на мгновение задумалась. А может, она уже вылечилась?! Ей о болезни давно никто не напоминал, и тут же поймала себя на том, что пока она смотрела с обидой на Сережу, изо рта вытекла слюна. Пятно осталось на фартуке. «Нет, болею еще…» — расстроилась она. Но ведь она думала о себе! Если учительница поймет, что она не дурочка, чего ей бояться? И волшебники сказали то же самое!

— Я знаю! — покорно согласилась Любка.

Сережик снял с ее спины портфель, поправил фартук.

— А где ты так измазюкалась?! — осуждающе произнес он, прицениваясь к ее наряду. — Вся в говне!

— О-о-о! — Любка только сейчас заметила, что и фартук сбоку, и колготки, и подол платья вымазаны зеленовато-черными пятнами. — В стайке! Это я, наверное, когда присела, вот так…

Она изобразила себя, как когда кормила куриц.

— Ладно, пошли, там колонка есть…

Сережик подхватил портфель, быстрым шагом направляясь к школе. Любка поспешила за ним. Она запыхалась, раскраснелась, но терпела. Сережа шел так быстро, что приходилось все время бежать еще быстрее, чем она бежала до сих пор. Но без портфеля было легче. У колонки остановились. Двоюродный брат, которым Любка теперь, без сомнения, гордилась, застирал ей пятна. На платье и на синих колготках они стали незаметными, и на фартуке перестали бросаться в глаза, став не коричнево-черными, а желтоватыми. Напоследок он достал из своего кармана носовой платок и положил ей в карман.

— Держи вот так! — показал он, приложив платок ко рту.

Любка согласно кивнула.

И как только вошли во двор, стало ясно — почти успели! Первый звонок прозвенел, когда они прощались у двери. Ученики начали расходиться по классам, во дворе сразу стало пусто.

— Первоклашки там, на первом этаже! — подсказал Сережик, возвращая ей драгоценную ношу, остановившись у деревянного двухэтажного здания посередине двора.

— А ты где будешь? — на всякий случай поинтересовалась Любка.

— Я там! — кивнул он на другое здание. — Где старшеклассники. А Лешка там, — он показал рукой на здание, мимо которого они только что прошли. — Ну, давай… Пока… и это… удачи! Может, и в самом деле не выгонят! — рассмеялся он, подбадривающе подталкивая. — Ох и влетит тебе от мамки!

Любка заторопилась. С трудом открыла тяжелую высокую деревянную дверь.

В коридоре было пусто. Окно с одной и с другой стороны и лестница с перилами на второй этаж. И три двери, одна прямо напротив, вторая в середине, а третья у окна, в конце коридора. Здесь даже пахло как-то по-особенному. Знаниями!

Любка открыла первую дверь, заглянула, внимательно разглядывая обращенные на учительницу лица и отпрянула. На первой парте сидели Нинка и Ленка. И еще много других ребят, которых она знала.

«Не-ет, здесь меня точно выгонят!» — расстроилась Любка, испугавшись.

За дверью, что посередине, о чем-то спорили взрослые, или рассказывали, обсуждая. А дальше, еще один класс с циферкой один и буквой А.

Любка облегченно вздохнула — здесь знакомых не было вовсе. Значит, и ее не должны были знать. Учительница в этом классе уже тоже сидела за столом.

Любка набрала в легкие воздуха, вошла в класс, остановившись на пороге.

— Здравствуйте! — выдохнула она.

— Здравствуй, — учительница смерила ее взглядом, нахмурилась, склонившись над журналом, провела ручкой по всему списку. — Девочка, а ты у нас кто?

— Я Любка! — представилась она, чувствуя, как предательски начинает дрожать голос и подрагивать руки. Нет, только не сейчас! Любка выронила из рук портфель и повернулась к классу спиной, присев над ним. Потом достала из кармана носовой платок, прижимая ко рту, как учил ее Сережа. Руки уже снова свело судорогой.

— А какая Любка? — спокойно продолжила расспрашивать ее учительница. — Фамилия у этой Любки есть? И отчество?

— Ветрова! — не поворачиваясь, ответила Любка. — Николаевна!

Зря она, наверное, все это затеяло. Стало жарко, в одно мгновенно она вспотела и уже в который раз за утро чуть не расплакалась. Ребята начали хихикать и перешептываться.

— Тихо! — приказала учительница. — Странно, в списке тебя нет. Ты точно в первом А?

— Точно! — не моргнув глазом подтвердила Любка. — Меня только-только должны были записать.

— Новенькая? — облегченно вздохнула учительница. — Я еще не знаю, кто у меня, два дня назад вышла из отпуска. Хорошо, Любовь Ветрова, сними курточку, повесь на вешалку и садись за свободную парту.

Любка не поверила своим ушам! Она напряглась, ее не выгоняют?! Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Возможно, просто еще не поняли… И вдруг почувствовала, как руки учительницы ее поднимают, подталкивая к вешалке, и берут из рук портфель.

— Люба, ты не больна? — озабочено поинтересовалась она, почувствовав негнущиеся Любкины руки.

— Нет, бежала просто!

Место Любке досталось за последней партой. Все остальные были заняты. Как только села позади всех, она успокоилась. Теперь ее могла видеть только учительница, которая была далеко. Зато она могла рассматривать класс, ребят и учительницу сколько влезет. Класс был просторный, светлый, с высокими потолками, с длинной вешалкой на стене и двумя шкафами, с огромной коричневой доской и круглой до потолка печкой в углу.

— У нас сегодня короткий учебный день, — учительница с указкой прошлась по рядам. — Мы познакомимся, обсудим правила поведения в школе, запомним, что должен иметь при себе первоклассник, а потом пойдем на торжественную линейку. После этого вы разойдетесь по домам. Те, что живут в интернате, отправятся в столовую, а после поднимутся на второй этаж здания интерната, и вам покажут, где вы будете жить. Но завтра никто из вас не должен опоздать.

«Значит, здесь много деревенских!» — догадалась Любка.

Она знала, что при школе существует интернат, в котором живут школьники с понедельника по субботу, а вечером за ними приезжают на лошадях. Зданий интернатов было три, они с матерью часто проходили мимо них. В одном жили мальчики, в другом девочки, а в одном мальчики и девочки младших классов.

На торжественной линейке десятиклассник подарил ей цветы и еще один набор первоклассника. Так что теперь у нее была еще одна коробка карандашей с шестью карандашами, вдвое больше ручек и тетрадей, два альбома, две коробки счетных палочек, еще одна резинка и линейка. Слава богу, что верхом на десятикласснике, с золотым колокольчиком с красной лентой в руке проехала не Нинка, а то мать бы завидовала Нинкиной матери еще больше. Кто не захотел бы иметь девочку, которую рассмотрела вся школа?! Первому Б Любка старалась на глаза не попадать, прячась за спинами, но сама она очень даже интересовалась всеми своими подружками. Страх у нее прошел, теперь ее разбирало любопытство. Нинка, конечно же, подлизывалась к своей учительнице и всюду ходила с ней за руку, а Ленка поблизости.

Но потом всех повели обратно в класс. Там им рассказали о школе, об учителях, о том, что они будут проходить и чему учиться. Оказывается, все книги носить не надо было, только букварь, тетрадку и ручку. А еще математику, когда учительница попросит. И сменную обувь, которая хранилась в шкафу.

Домой Любка шла не торопясь, наслаждаясь своим счастьем. Никаких трудных задач и вопросов им не задавали. И учили всему постепенно, а не так, чтобы пришел и все-все надо знать. «Наверное, я справлюсь!» — размышляла она, оценивая свои впечатления. Теперь, наверное, той школы, в которую увозили непонравившихся и ненужных детей, можно было не бояться. Она пока только не знала, как обо всем расскажет матери.

— Вы извините, что мы сразу не разобрались… — оправдываясь, виновато произнесла учительница. — Пришел человек, в форме, с портфелем, с книгами… В первый день, пока их не знаешь, трудно сориентироваться.

Любка и мать сидели в учительской, в здании, в котором учился Сережа.

Любка училась уже две недели. И даже успела получить две четверки и пятерку. Одну по рисованию, одну за правильно сосчитанные палочки, и одну за красиво приклеенные в альбоме листья клена и малины. Про малину только она догадалась. Заработать оценку по письму пока не получалось, палочки выходили кривые, а иной раз рука так сильно начинала дрожать, что ручка оставляла глубокий ломаный след даже на парте. Пожалуй, попала бы в отстающие, если бы учительница ставила плохие оценки. А когда учительница пыталась ей помочь, руки становились деревянными.

— Ты не волнуйся, Москва тоже не сразу строилась! — успокаивала ее учительница и хвалила за те, которые были написаны, как надо.

Ну, палочки получались кривыми не у нее одной — и Любка терпеливо выводила одно и то же снова и снова. Она исписала в тетради уже пять листочков, почти половину тетрадки.

— Если уж нельзя, ладно, закрою дома, — вздохнула мать. — Что, совсем у нее не получается?

— Ну что вы! Девочка учится, старается! Никаких особых трудностей у нее нет. Разве что, когда начинает нервничать…

— Тина, чего ей дома одной сидеть… Пиши заявление, что согласна и разрешение даешь, — махнула рукой завуч. — Чтобы у нас потом проблем не было.

Мать посадили за стол директора, дали ручку и бумагу. А спустя час, забрав Николку из садика, Любка и мать шли по полю домой. Мать долго молчала.

— Вот чего втемяшилось в голову, то и творишь! — похоже, она не знала, обругать ее или поставить поступок в заслугу. — Как же ты умудрилась-то?! Кто надоумил?!

Любка не ответила. Она надеялась, что мать ее похвалит, будет гордиться, но этого не произошло. Зато теперь она первоклассница на законном основании, и можно не прятаться от Нинки и Ленки, и с благодарностью вспоминала волшебников, которые, знай они, непременно бы за нее порадовались. Она еще несколько раз ходила к тому месту, где нашла дорогу, изучила каждый кустик, но дорога так и не появилась. И что бы ни говорили взрослые, выдумкой она волшебников не считала.

И вспоминала темный мрак, который постоянно напоминал о себе. Теперь он обязательно обнаруживала его на человеке, который был врагом, даже если хотел казаться другом — и сразу начинались неприятности. Мрак оказался хитрым и коварным, как будто знал, чего она боится. Порой он нападал даже учительницей, которой Любка из последних сил старалась понравиться. Любка уже начала понимать, что и в этой школе ей придется несладко.

Оказывается, интуитивно она и раньше его чувствовала…

Но не будешь же с кулаками бросаться на взрослого дяденьку или тетеньку! Чего доброго, в тюрьму посадят! И про приступы уже все догадались, начиная сторониться, или специально дразнить, чтобы увидеть, как это происходит. Сначала о болезни разболтали по всей школе Нинка и Ленка. Как-то вдруг, в один день, вокруг стало пусто, а девочки перестали с нею разговаривать. А если она на перемене к ним подходила, смотрели с ужасом, будто заразная.

Зато она останется дома, с матерью и Николкой! И нет забора, через который не перелезешь!

Загрузка...