Часть 2 Прощай, Багдад!

19 февраля 2000 года. Багдад

— Продавец магазина показал, что за несколько минут до происшествия она разговаривала с этим человеком. Причем довольно долго. Он уверен, что они беседовали по-русски.

— Продавец что, знает русский язык?

— Нет, господин полковник, только некоторые слова, потому что в «Реди фуд» часто бывают русские. Более того, когда этот человек вышел из магазина, женщина бросилась за ним следом. Продавец считает, что они говорили несколько минут и на улице. Потом он услышал выстрелы.

— Продавец видел его раньше?

— Говорит, что нет.

— Гм… почему же эта женщина не желает признать в убитом своего знакомого?

— Понятия не имею, господин полковник. Либо она причастна к убийству, либо… право, не знаю.

— Выяснили, кто она?

— Да. Елена Аззави, 44 года, русская. В конце 70-х влюбилась в Ахмеда Аззави, гражданина Ирака, обучавшегося в России. Вышла за него замуж и с тех пор живет в Багдаде. Аззави работал в оборонной промышленности. За какой-то проступок был исключен из партии и уволен с работы. Был тяжело ранен на войне. Года два назад покончил жизнь самоубийством.

— Ее уже допросили?

— Нет. Задали несколько дежурных вопросов прямо там, на месте происшествия, после чего отпустили. Видите ли, господин полковник, если мы вызовем ее в участок, начнем задавать всякие провокационные вопросы, она немедленно почувствует, что мы ей не верим. И если она действительно в чем-то замешана, то начнет действовать осторожно, может даже затаиться на некоторое время. Это не в наших интересах. Пусть уж лучше считает, что мы ей поверили. А мы пока будем наблюдать за ней.

— Разумно. Установите круглосуточное наблюдение за ее домом.

16 часов 45 минут. 18 февраля 2000 года. Багдад

— Лена!

— Виктор! Вот так встреча!

Виктор Бирюков, заместитель коммерческого директора «Машэкспорта», стоял в узком проходе между полками продовольственного магазина «Реди фуд», по каким-то неизвестным причинам облюбованного многими работающими в Багдаде иностранцами. Правда, его она видела здесь впервые. Он широко улыбался ей.

— Так это твоя «тойота» стоит в переулке?

— Не моя, Елена Сергеевна, а казенная, — шутливо поправил он. — Чтобы купить такую, мне здесь еще года три пахать надо.

Они познакомились пару лет назад на одном из багдадских овощных рынков, когда Лена пришла к нему на помощь, услышав, как он отчаянно ругается, пытаясь втолковать торговцу, что ему нужен перец и лавровый лист. Разговорились. Бирюков был москвичом, но из разговора выяснилось, что его жена родом из Беларуси, из Витебска. Тогда он только-только приехал в Ирак по командировке московского «Машэкспорта», чтобы пробивать на местном рынке поставки российского бурового оборудования.

Лена, соскучившаяся по общению с земляками, дала свой адрес и пригласила его к себе в ближайший выходной. Виктор приехал, захватив с собой бутылку купленного перед отлетом из Москвы шампанского. Не то чтобы алкоголь нельзя было найти в Багдаде, но здесь подобные напитки стоили сумасшедших денег.

Так началась их дружба. По выходным Лена знакомила его с достопримечательностями столицы, потом они посетили Кербалу, Наджаф, Самарру с ее знаменитым спиральным минаретом. В свое время ее возил по этим местам Ахмед. Лена рассказывала своему новому знакомому о древних памятниках то, что помнила из рассказов своего покойного мужа, или то, что почерпнула когда-то из книг по истории Ирака.

Виктор слушал ее с открытым ртом, много фотографировал. Пожалуй, наибольшее впечатление на него произвел Вавилон, один из древнейших городов мировой цивилизации. Даже несмотря на то, что от оригинальных построек и зубчатых стен из обожженной глины мало что осталось: то, что они видели теперь, было реставрировано по древним чертежам и манускриптам.

— А знаешь, что это? — спросила Лена Виктора, указывая на черные запекшиеся куски какого-то материала вдоль одной из стен.

— Нет. Что?

— Сохранившийся асфальт того времени. Ему, наверное, около двух тысяч лет.

— Подумать только! — Бирюков опустился на корточки, коснулся пальцами черной массы. — Может, как раз в этом месте по нему ступала нога Александра Македонского!

— А представляешь, еще через тысячу лет кто-то из потомков вот так же скажет: «Может, как раз в этом месте по нему ступала нога Виктора Бирюкова, зама коммерческого директора «Машэкспорта»! — пошутила Лена.

Сводила она Виктора и в музей подарков Саддаму Хусейну. Они ходили из зала в зал, рассматривая экспонаты, выполненные из золота, серебра, слоновой кости, черного дерева. Большинство подарков было от лидеров мусульманских стран, хотя встречались и подношения от европейских президентов. Стены были увешаны фотографиями иракского лидера: Хусейн в кругу семьи, Хусейн на фронте, в мечети, на военном параде. На многих он был снят с главами государств.

— А вот и наш Ильич, — заметил Виктор, указывая на большой снимок Хусейна и Брежнева.

Подпись под фотографией гласила: «Вице-президент С. Хусейн во время визита в СССР в январе — феврале 1977 года».

Эта дата врезалась Лене в память: тогда, в феврале далекого 1977-го года, незадолго до окончания института, ее вызвали в деканат, где состоялся неприятный разговор об их с Ахмедом отношениях. А 7 февраля отцу Лены исполнилось пятьдесят лет, и он с горечью бросил ей в лицо: «Спасибо, Леночка, за подарок к юбилею!». Она запомнила эти слова на всю жизнь…

Они ходили по музею часа два.

— Что ж, наверное, каждый диктатор должен представить своему народу такое вот доказательство всеобщей любви, — прокомментировал Бирюков. — Интересно, был ли он сам в этом музее?

— Сейчас спрошу, — пообещала Лена и подозвала молодую девушку-смотрительницу, наблюдавшую за ними из глубины зала.

Она перевела вопрос на арабский язык, и девушка сразу поскучнела.

— Извините, на этот вопрос я отвечать не буду, — отрезала она.

— Не хочет, — Лена пожала плечами. — Или не может.

— Ну, да Бог с ней, — проговорил Виктор. — Был, не был — какая разница?

Несколько раз Бирюков оставался у нее ночевать. Нет, это была не любовь. Только желание хоть на какое-то время выбраться из зияющей пропасти одиночества, образовавшейся после смерти самого близкого ей человека. Она не могла не рассказать ему об Ахмеде, но не стала вдаваться в подробности его трагической гибели, а заявила, что его убили на войне.

Самое главное: Виктор сумел устроить ее переводчицей на работу в «Машэкспорт» — к тому времени, прожив в Ираке два десятка лет, она владела арабским языком почти в совершенстве. Наконец появились деньги, наконец она могла не отказывать себе в настоящем кофе и дорогих импортных сигаретах. Тогда-то она и пристрастилась к корейским «Пайн». Правда, проработать ей удалось всего полтора года, — потом прислали переводчика из Москвы, — но и за это время ей удалось скопить немалую, по здешним меркам, сумму.

В офисе «Машэкспорта» она впервые услышала слово «Интернет» и долго не могла понять, что это такое и зачем это нужно.

— Эх ты, серость! — Бирюков шутливо похлопал ее по плечу. — Весь мир уже лет пять сидит во Всемирной паутине, а ты и слова-то такого не слышала! Ну, что тебе найти? «Белоруссия родная, Украина золотая…», — пропел он, набирая что-то на клавиатуре.

Минуты через полторы по монитору поползли цветные картинки, фотографии, строчки.

— Садись, — он показал ей, как с помощью мышки прокручивать текст. — Читай вести с Родины.

Она действительно мало что слышала о Беларуси за эти последние годы, пожалуй, только то, что говорила ей по телефону мать да Бирюков, время от времени сообщавший ей какие-то белорусские новости. В иракских газетах о республике не упоминали, на телевидении это слово тоже не звучало.

Как-то раз Виктор упомянул, что в начале девяностых белорусские деньги назывались «зайчиками». Лена сочла это за шутку, но он пояснил ей, что после распада Союза и «парада суверенитетов» каждая республика начала выпускать собственную валюту. На белорусских банкнотах печатались изображения обитателей местной фауны: белок и зайцев, лосей и зубров. Она бы, наверное, так до конца и не поверила ему, если бы он не продемонстрировал ей пятидесятирублевую купюру с изображением медведя, которую использовал в качестве закладки при чтении какого-то детектива. На ней было действительно написано: «Разлiковы бiлет Нацыянальнага банка Беларусi».

— Впрочем, — закончил он свой рассказ, — инфляция через несколько лет съела весь ваш «зверинец».

Лена села к компьютеру и начала читать новости.

Они были не слишком веселые. Где-то прошла демонстрация оппозиции, где-то — митинг учителей, кому-то недоплатили. Белорусский рубль стремительно падал. Читать все это было тяжело, она не могла не думать о матери. Глаз часто спотыкался о непривычное словосочетание «Президент Республики Беларусь». Когда она приезжала в Ивацевичи в мае 1989-го, еще ничто не предвещало развала Союза, хотя бардака в стране действительно было много. Это она хорошо помнила.

Потом к Бирюкову приехала жена Валентина — миловидная невысокая женщина примерно того же возраста, что и Лена. Вообще, внешнее сходство обеих женщин оказалось изумительным: форма лица, разрез глаз, фигура, прически — все совпадало за небольшим исключением. Валентина была чуть выше, имела темные волосы в отличие от блондинки Лены, у нее был строгий прямой нос с чуть более широкими, чем ей хотелось бы, ноздрями, Лена же унаследовала от отца курносый нос, придававший лицу несколько простоватое выражение. Но даже это различие было заметно лишь в профиль. Научное понятие «клон» только-только входило тогда в обиход, и Виктор шутливо недоумевал насчет того, кого из кого клонировали — Валентину из Лены или наоборот.

Валентина, наверное, почувствовала, что между ее супругом и Леной что-то было, потому что с самого начала между ними установились суховатые и несколько настороженные отношения, хотя внешне это не было заметно. Правда, после двух-трех бокалов Валентина обычно добрела и начинала называть ее «Ленусей». Иногда Лена бывала у них в гостях, и, заметив, что супруга Виктора питает к спиртному слабость, никогда не забывала прихватить с собой бутылку хорошего вина или коньяка, а Бирюковы время от времени наносили ей ответные визиты.

Полгода назад Бирюкова послали в Иорданию открывать представительство «Машэкспорта», и он лишь пару раз позвонил ей из Аммана.

— Уезжаю, Лена!

— Опять в Амман? Постой, ты ведь только что вернулся оттуда? — удивилась она.

— Никак нет, лечу в Москву. Корнеев, наконец, дал отпуск.

— А Валя?

— Летит со мной.

— Но… они ведь никому не дают сейчас выездных виз?

Виктор ухмыльнулся.

— Места надо знать, Лена. Корнеев, по моей просьбе, надавил на одного из наших арабских партнеров, у которого есть прямой выход на иракский МИД. Так что, — он нырнул куда-то в глубины своей джинсовой куртки и, вытащив оттуда два паспорта, помахал ими в воздухе, — послезавтра — гуд бай, Багдад! А я пока взял отгулы, подъеду еще в Мосул, с ночевкой, осмотрю, что успею. В Мосуле-то мы с тобой, Лена, так и не побывали!

— Ну-ну, давай набирайся новых впечатлений перед отъездом, если не надоело, — улыбнулась она. — А разве Валентина с тобой не поедет?

— Приболела немного, — пояснил Виктор. — Давление скачет. Решила пару дней полежать. Да, честно говоря, она к местным древностям довольно равнодушна. Тебя подвезти? Я сейчас на Баб аль-Шарджи.

— Нет, спасибо, Виктор. Мне еще здесь надо кое-что сделать. А ты на этой барахолке будь осторожен: там же всякая шваль трется. У меня там когда-то сумочку срезали, да так, что я и хватилась-то не сразу. А хватилась — было уже поздно, на плече один ремешок болтался. Как говорится, ищи-свищи. Так что драгоценные свои паспорта береги как зеницу ока. Тем более с визами.

Виктор хитро усмехнулся.

— Знаем, знаем. Багдадский вор штаны упер. А я, Леночка, на всякий пожарный в куртке карманчик потайной подшил, с изнанки. Там и держу паспорт и вид на жительство. Бывает, что и сам найти не могу, — пошутил он.

— Ну, счастливо тебе, — проговорила она. — Вернешься, позвони. Привет Москве.

Бирюков внимательно посмотрел на нее. В голосе женщины слышалась одновременно и грусть, и тайная зависть.

— А как у тебя? Не дают?

— Не дают, Виктор.

— Что говорят?

Она только махнула рукой. Бирюков решил оставить в покое больную тему и коротко сказал:

— До свиданья, Лена… до встречи.

Она проводила его взглядом и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать полку с продуктами, пытаясь отвлечься от печальных мыслей. Санкции санкциями, а продукты в Ирак везли изо всех стран арабского мира — из Сирии и Турции, Иордании и Ливана, Саудовской Аравии и даже Индонезии. Кое-кто приторговывал и гуманитарной помощью: однажды во вполне респектабельном магазине она купила банку норвежской сельди с надписью по-английски: «Продажа запрещена. Предназначено для чрезвычайных ситуаций».

16 часов 58 минут. 18 февраля 2000 года. Багдад

Она торопливо подала продавцу пачку перетянутых резинкой динаров — при нынешних темпах инфляции ни одна самая скромная получка уже не могла влезть ни в один самый вместительный кошелек, а деньги, как она слышала, вообще печатали в столичной типографии. Тот сам отсчитал положенную за вермишель быстрого приготовления и банку «Нескафе» сумму и вернул остаток.

— Виктор!

Он уже входил в переулок, где стояла его «тойота», и удивленно обернулся. Лена смущенно улыбнулась.

— Знаешь, я тут подумала… Ты сможешь бросить в России письмо? Постараюсь успеть написать к твоему отъезду.

— Конечно, Лена.

— Только марку тебе придется наклеить самому. А то у меня нет.

— Какие проблемы!

До «тойоты» оставалось метров десять, когда из-за угла ближнего дома показался смуглый бородатый человек в джинсах и потертой кожаной куртке. Она уже видела его — минут десять назад, когда заходила в «Реди фуд». Он стремительно приближался к ним, и выражение его лица почему-то не понравилось Лене.

— Русский? — отрывисто спросил он Виктора, останавливаясь в двух шагах от них.

— Русский, — улыбаясь, ответил тот.

В следующее мгновение незнакомец молниеносным движением сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил небольшой вороненый пистолет.

Виктор ничего не успел предпринять — все произошло в долю секунды. Один за другим раздались два выстрела, почти физически ощутимо хлестнувшие ее по перепонкам. Бирюков как-то странно всхлипнул и стал медленно оседать на асфальт. На его груди расплывалось большое темное пятно.

— Это вам за Чечня… это вам — за генерал Дудаев! — с сильным акцентом выкрикнул незнакомец.

Он повел стволом пистолета, и черный зрачок уставился на женщину. Уже потом, заново переживая этот страшный миг, она спрашивала себя, почему в такие моменты люди вспоминают всю свою предыдущую жизнь. Ей же за секунду до смерти привиделся лишь один, самый счастливый ее эпизод: в легком халатике, наброшенном прямо на обнаженное тело, она стоит с Ахмедом на балконе номера «Палестины», и с высоты четырнадцатого этажа они любуются восходом огромного красного солнца. И ей, несмотря на февраль, совсем не холодно, потому что он, большой, горячий, полный страсти, нежно обнимает ее.

Мужчина опустил пистолет.

— Мы… не воюет с женщина, — пробормотал он и бросился за дом.

Переулок был пустынен.

— Помогите… помогите… — пыталась закричать Лена, но из ее вдруг пересохшего горла не вырвалось ни одного звука. Она сделала шаг вперед, другой, потом ноги ее подогнулись, и она без чувств рухнула на землю.

17 часов 04 минуты. 18 февраля 2000 года. Багдад

— Мадам, мадам!..

Она открыла глаза от того, что кто-то резко и больно шлепнул ее ладонью по щеке. Расплывчатые очертания пришли в фокус: перед ней стоял на коленях молодой араб. Заметив, что она приходит в себя, он спросил по-английски:

— Ар ю о'кей?[3]

— Йес, джаст хелп ми гет ап.[4]

Он помог Лене подняться на ноги. Голова ее слегка кружилась, и женщина ухватилась за его локоть, чтобы не упасть снова.

Вокруг места происшествия начала собираться толпа зевак. Среди них она заметила и продавца из «Реди фуд». Над телом лежавшего ничком Виктора склонился полицейский. Второй помог ему перевернуть тело. Первый пощупал пульс, покачал головой. Лена видела, как он сунул руку в боковой карман его куртки, в другой, полез в нагрудные карманы и вытащил несколько мятых 250-динаровых купюр.

— Больше ничего. Никаких документов, — бросил он своему коллеге.

— Мадам, — полицейский шагнул к Лене. — Вы знаете этого человека?

— Нет, — вырвалось у нее.

Почему она сказала «нет»? Потом она часто задавала себе этот вопрос и находила единственный ответ: это «нет» было ее защитной реакцией. Потрясенная совершенным на ее глазах убийством, она инстинктивно желала остаться одна, пережить и осознать внезапную смерть хорошо знакомого ей человека, вместо того, чтобы отвечать на бесчисленные вопросы полицейских, что-то объяснять и уточнять, подписывать показания и, возможно, даже ехать в полицейский участок.

Полицейский долго и внимательно смотрел на нее.

— Но вы разговаривали с ним?

Отрицать это было бессмысленно: в магазине кроме продавца их с Виктором видели несколько человек.

— Да, разговаривала. Он спрашивал меня… он хотел найти приличный отель.

Если полицейский и заметил, как она запнулась, то не подал вида.

— И все?

— Нет. Интересовался, где можно хорошо провести время. Мне показалось, что он приехал сюда недавно.

— Он русский?

Одна ложь тянула за собой другую, другая — третью.

— Не знаю. Мы говорили по-английски.

По выражению лица полицейского она так и не смогла понять, поверил он ей или нет. Он что-то записал в блокнот, потом сказал:

— Мадам, похоже, вы были единственным свидетелем убийства. Вы хорошо разглядели убийцу?

— Н-нет, все произошло так быстро. Мгновенно.

— Но хоть что-то вы видели? Как он выглядел?

— Невысокий… смуглый… в куртке.

— Какого цвета?

— Куртка? Черная… впрочем… нет, кажется, коричневая.

Полицейский досадливо махнул рукой.

— Наверное, нам придется побеспокоить вас еще раз. Назовите свое имя и адрес.

— Елена Аззави. Мансур, квартал Мутенаби, сорок семь. А теперь я хотела бы уехать. Я нехорошо себя чувствую.

Хоть это было чистой правдой.

— Разумеется, мадам. Вы свободны. Если понадобится, мы вас вызовем.

В переулке затормозил микроавтобус «скорой помощи» с красным полумесяцем на боку. Двое санитаров с носилками спрыгнули на асфальт. Они о чем-то переговорили с полицейскими и направились к телу Виктора.

— Повезем в Саддама, — донеслось до Лены.

Она знала, что неопознанные трупы отправляются в морг Медицинского центра имени Саддама Хусейна.

Тело положили на носилки. Лена повернулась и, неуверенно ступая на подкашивающихся ногах, пошла искать такси. Хорошо все-таки, что она не поехала на своей машине. В таком состоянии она просто не смогла бы вести ее.

— Вам помочь? — послышался за спиной голос араба, приводившего ее в чувство.

— Нет, благодарю вас, — не оборачиваясь, ответила она.

Через минуту она села в видавшее виды такси с продавленным сиденьем и назвала адрес.

— Три тысячи динаров, — заявил шофер.

Она устало и равнодушно кивнула, хотя и знала, что он запросил раза в три больше, чем действительно стоит поездка с Каррады в Мансур.

17 часов 25 минут. 18 февраля 2000 года. Багдад

«Господи, где же справедливость?» — мысленно застонала Лена. По какому принципу ты забираешь людей? По какому праву ты отнял у меня Ахмеда? По какому праву ты убил Виктора? Не старый еще, полный сил, жизнерадостный мужчина, получил визу и собирался с женой в отпуск, строил планы…

— Получил визу… — произнесла она вслух.

— Простите, мадам? — водитель, прижав тормоз ногой в рваной сандалии, остановился под светофором.

— Нет-нет, это я не вам.

Получил визу…

Потом она и сама не смогла объяснить себе, почему вдруг после этой мысли в ее мозгу как будто что-то замкнуло, и он начал работать четко и размеренно, словно часовой механизм. И еще — стало холодно. Время эмоций кончилось.

Итак, Виктор получил визу. Точнее, две визы: одну для себя, одну для жены. Сходство обеих женщин удивляло многих. Значит, это ее, Лены, шанс — в том случае, если ей удастся забрать у него паспорт Валентины. Теперь, после гибели Виктора, его супруга, конечно, вернется в Россию. Что изменится, если Бирюкова вылетит в Москву на несколько дней позже, пусть даже на неделю или две, — пока в посольстве сделают новый паспорт или выпишут документ, его заменяющий?

Лена решила оставить в стороне моральную сторону своего решения. Потом, если получится так, как она планирует, она приедет в столицу, разыщет Валентину, все объяснит и на коленях вымолит у нее прощение. Но это будет потом. Разумеется, можно было просто попросить Бирюкову уступить ей паспорт, но, скорее всего, подобная попытка обречена на неудачу. Узнав о смерти мужа, она придет в такое состояние, что не захочет ничего слушать. Одно дело говорить со спокойной и рассудительной женщиной и совсем другое — пытаться объяснить что-то человеку, впавшему в истерику или придавленному обрушившимся на него горем. Можно было, ничего не предпринимая по отношению к Бирюковой, просто понадеяться на удачу и попытаться выехать из страны с ее паспортом. Но… если тело Виктора будет опознано еще до того, как Лена покинет Ирак? Сообщат в «Машэкспорт», и тогда немедленно выяснится, что с ним находился и паспорт его жены, и он исчез. Нет, лучше не рисковать.

Такси затормозило возле ее дома. Она отсчитала из пачки три тысячи и, вытащив их из-под резинки, подала шоферу.

19 февраля 2000 года. Багдад

В три часа ночи она остановила свою машину за два квартала от Медицинского центра и пошла пешком, прихватив с собой сумочку с фонариком. Последний раз она была здесь почти десять лет назад, когда навещала Интисар, — а это было во время войны в Персидском заливе в январе девяносто первого, — и лишь молила Бога, чтобы здесь не было особых изменений. Правда, несколько лет назад к главному корпусу достроили еще одно крыло, в котором разместились лаборатории, исследовательский центр и еще что-то, да и к прежним корпусам добавились какие-то пристройки, но морг, как она надеялась, остался на прежнем месте.

Три старых корпуса Медицинского центра имени Саддама Хусейна составляли букву «П». Проникнуть в госпиталь можно было помимо центрального входа и через два служебных, располагавшихся в торцах «ножек» этой «буквы». Ими она часто пользовалась в свою бытность санитаркой, но знала, что по ночам там, как и у центрального входа, дежурят охранники. Имелась и еще одна дверь — ведущая в расположенное в подвале котельное помещение. Им пользовались в основном в зимнее время — в январе температура в Багдаде падала до нуля градусов. Дверь находилась с торца основного крыла и, насколько Лена помнила, никогда не замыкалась на ключ, разве что за эти десять лет в госпитале изменились порядки. Из котельного помещения можно было легко попасть в правую часть главного корпуса, где располагались подсобные помещения, кладовки… и морг. Именно этой дверью и решила воспользоваться Лена: зима двухтысячного выдалась необычайно теплой, и сейчас в котельной вряд ли мог кто-нибудь находиться.

Зайдя с заднего фасада Центра, она прошла через калитку в металлическом заборе и оказалась в небольшом саду. Во время войны здесь гуляли солдаты, идущие на поправку, а сейчас, вероятно, и гражданские пациенты госпиталя.

Она уверенно шла по разбитым асфальтовым дорожкам, приближаясь к нужной двери. В одном из верхних этажей главного корпуса горел свет. Разумеется, помимо дежурного врача, здесь должна была находиться и пара ночных санитарок. Интисар не работала здесь уже лет пять — после того, как вышла замуж и родила троих детей.

Вот и темная стена основного крыла. Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, Лена достала из сумки фонарик. Включив его на долю секунды, она смогла разглядеть дверной проем и надпись «Котельная».

Дверь со скрипом уступила, и в лицо Лены пахнуло затхлостью никогда не проветриваемого помещения. Женщина замерла на пороге, прислушиваясь. Тишина нарушалась лишь звуком воды, мерно капающей на пол из какой-то прохудившейся трубы. Лена знала, что в дальнем конце помещения находится лестница, выходящая в коридор первого этажа главного корпуса.

Осторожно ощупывая ногой пол, она стала продвигаться вдоль проржавевших холодных труб.

19 февраля 2000 года. Багдад

Она на ощупь шла по коридору, замирая от малейшего шороха и не решаясь включить фонарик. Все здесь было ей знакомо еще со времени ее работы санитаркой, но в темноте ориентироваться значительно труднее. Так, первая дверь по правой стороне. Вторая. Вот и третья. Лена толкнула тяжелую, обитую жестью дверь, потом еще раз. Черт, неужели закрыто? Она уперлась плечом, налегла — безрезультатно. Лена уже была готова расплакаться от злого бессилия, но в этот миг массивная дверь уступила. Она проскользнула в большое, очень холодное помещение, тесно уставленное металлическими столами. Ровно гудел мощный кондиционер, создавая почти идеальную среду для «обитателей» комнаты, — не то чтобы им были нужны эти идеальные условия: на столах морга лежали покрытые простынями покойники.

Сделав глубокий вдох, она приблизилась к первому столу слева от входа, включила фонарик. Узкое лезвие луча прорезало тьму. Дрожащей рукой она откинула простыню — и отшатнулась, едва сдержав крик. Прямо на нее смотрело искаженное гримасой лицо женщины со страшной рваной раной на правой стороне головы. Края раны были покрыты коркой запекшейся крови, один глаз был полуоткрыт, а бледно-синие губы искривила жуткая улыбка, улыбка смерти. Женщина была полностью обнажена, и тело уже начало распухать. А вдруг раздели и Виктора? Ее план был почти целиком основан на предположении, что одежду на нем оставят — до вскрытия, если таковое будет.

Она закрыла изуродованное лицо покойницы. Подошла ко второму столу. Из-под простыни торчала лиловая ступня. Зубы Лены начали стучать — то ли от холода, то ли от ужаса происходящего, — а скорее всего, от того и другого вместе. Мужчина. Но не тот, которого она ищет. На лице мертвеца застыло умиротворенное выражение, как будто его мечта исполнилась, и он, наконец, оказался там, куда стремился попасть. Возможно, так оно и было: на его шее виднелась темная странгуляционная полоса. Самоубийца? Какая разница? Главное — это не тот, кто ей нужен.

А если она ошиблась? Если тело Виктора все-таки увезли в другое место? Или его хватились в «Машэкспорте», сообщили в полицию, а те, прочесав морги города, обнаружили труп и вызвали русских для опознания? Вот тогда все действительно летит к чертям собачьим: возможно, они уже переодели его и, конечно, обнаружили паспорта.

Нет, хватиться его они еще не должны. Он же сам сказал ей, что перед отъездом отпросился на пару дней в Мосул, так что если его и начнут искать, то только завтра, ближе к вечеру.

Она стиснула зубы и шагнула к следующему столу.

Тело Виктора лежало в дальнем углу помещения. Санитары, как она и предполагала, оставили на нем одежду, сняли только кроссовки. Куртка была густо покрыта засохшей кровью. К запястью его левой руки, свисавшей со стола, была привязана картонная бирка с надписью на арабском языке «Не опознан». «Кажется, и в родильном доме цепляют подобные бирки, но не мертвецам — новорожденным», — мрачно подумала она. Застывшие черты бледно-синего лица Виктора сохранили выражение… нет, не страха — удивления: он так и не успел осознать, что произошло в переулке у «Реди фуд».

Лена неуверенно коснулась его куртки. Куда же он полез тогда за паспортами? Откуда их вытащил? С левой стороны? Или с правой? Потайной карман… Что он сказал о потайном кармане? Она отчетливо представила сцену в магазине, но это не помогло. Виктор просто засунул руку под куртку и извлек паспорта так быстро, что она и не поняла — откуда. Да и не приглядывалась.

Пуговицы куртки были расстегнуты.

— Прости, Виктор, — беззвучно прошептали ее губы.

Лена распахнула полы куртки и стала щупать изнанку. С левой стороны ничего. С правой… Нет, тоже ничего. И, тем не менее, откуда-то он все-таки достал эти паспорта! Карман должен быть! Придется лезть поглубже, может, даже повернуть тело. Прости, Виктор, еще раз…

В этот миг ей почудился какой-то шум. Лена мгновенно погасила фонарик и замерла, затаив дыхание. Охранник? Санитарка из ночной смены? Или дежурный врач? Но что может делать здесь врач ночью, тем более, что приемное отделение находится в другом крыле здания? Или это кто-то еще?

Прошло полминуты. В коридоре стояла тишина. Наверное, показалось. Попробуем еще раз. Стиснув зубы и стараясь не смотреть в лицо покойника, она сунула руку под тело, ощущая холод мертвой кожи даже через рубашку. Глубже, еще глубже… Ага, вроде что-то есть. Сквозь плотный материал ее пальцы ощутили прямоугольный предмет — паспорта! Тот самый потайной карман. Его верхний край был закрыт, она потянула и услышала тихий треск «липучки». Десять секунд спустя на ее ладони лежало два паспорта.

Она открыла первый и направила на страницу луч фонаря. «Birukova Valentina». Тот, что надо. А второй — второй не нужен ни ей, ни его мертвому владельцу. Но все равно, пусть останется с ним. Лена проделала операцию в обратной последовательности, вернув паспорт Бирюкова на прежнее место. Документ Валентины она сунула в карман юбки, туда же, погасив, положила и фонарик. Потом, в кромешной тьме, перебирая руками по шершавой холодной стене, направилась в обратный путь.

19–20 февраля 2000 года. Багдад

Она села к столу, включила настольную лампу и раскрыла паспорт Бирюковой. Визы было две — иорданская, транзитная, и отпускная, с возвратом — иракская. Что ж, это и надо было предвидеть — прямых рейсов на Москву в условиях санкций ООН нет уже много лет, так что все летали либо через Амман, либо через Дамаск.

Лена внимательно рассмотрела фотографию жены Бирюкова. Пожалуй, в жизни она выглядела не столь эффектно. Со снимка на нее смотрело молодое симпатичное лицо, обрамленное темными густыми волосами, с челкой, с блестящими живыми глазами — насколько это можно было разглядеть на небольшом паспортном снимке. Да, сходство удивительное. Вот только прическа Лены не была такой пышной. «Ну, ничего, лак все поправит, да и вообще нет ничего такого, что не могла бы исправить умело наложенная косметика», — решила она.

Но надо спешить. У нее в запасе день, самое большее — два. Она прошла в спальню, просунула руку под висящую на стене картину с традиционным восточным пейзажем — караваном усталых верблюдов, бредущих по пустыне, — и извлекла все свои сбережения. За последние два года ей удалось собрать восемьсот долларов. Она сунула деньги в боковой кармашек сумки, туда же положила оба российских паспорта — общегражданский и заграничный, — которые получила несколько лет назад в посольстве России. Тогда, в 1993-м, через полтора года после развала Советского Союза, она пришла в посольство и попросила переоформить ей паспорта — как предчувствовала, что они могут пригодиться. Посольства Беларуси в Багдаде, естественно, не было, и российские — уже не советские! — чиновники не нашли формальных поводов для отказа. Тем более, что ситуация была нестандартная, и как поступать в подобных случаях никто не знал.

Лена достала с полки шкафа небольшой кожаный чемодан, расстегнула «молнию». Ей было совершенно ничего не нужно, но на таможне отсутствие вещей может вызвать подозрение. Она выбрала кое-что из нижнего белья, два платья, которые не надевала уже Бог знает сколько лет, две пары колготок, альбом со свадебными фотографиями, сверху бросила недавно вышедшую биографию Хусейна на английском языке, подаренную ей кем-то из арабов, заходивших в «Машэкспорт».

Она посмотрела на часы. Без двадцати два.

Завтрашний день решит все. А сейчас — спать.

20 февраля 2000 года. Багдад

Но сон не шел. В ее мозгу, калейдоскопом сменяя друг друга, мелькали события последних часов: встреча с Виктором, его убийство, поездка в морг. Лишь часа в четыре Лена заснула, но сон был коротким и неглубоким.

В шесть утра она проснулась, но решила уже не пытаться заснуть. Надо было продумать все детали предстоящей встречи с женой Виктора.

В девять утра она набрала домашний номер Бирюковых.

Валентина долго не поднимала трубку, но Лена терпеливо ждала.

— Привет, Валентина!

— Ты, Лена? Я принимала душ, — наконец послышался ее голос.

— Давно не видела тебя, вот решила позвонить. Как там Виктор? — спросила Лена, сознавая всю чудовищность ситуации и свою подленькую роль в ней: она интересовалась Виктором, застреленным на ее глазах и обысканным ею в морге!

— Уехал в Мосул, — последовал ответ. — Осматривать достопримечательности. Завтра к вечеру должен вернуться. Совсем чокнулся на этих дурацких развалинах. Востоковед хренов! — фыркнула она.

— А ты чего не поехала?

— Ни малейшего желания. Да и давление что-то поднялось. Отлежусь маленько перед отъездом: послезавтра летим в Москву.

— Да ты что! Неужели в отпуск? — с притворным удивлением спросила Лена.

— В отпуск. Подожди, я выключу воду, — в трубке послышалось шлепанье босых ног.

Лена ждала, поигрывая яркой коробочкой «Хемиверина». Как помогло Ахмеду это средство в последний год его жизни, когда по ночам он метался и стонал от невыносимой боли! Сегодня оно должно было оказать еще одну услугу, но уже не ему — ей.

— Да, — вновь раздался голос Валентины.

— Валя, я тут подумала, не могу ли я передать вам с Виктором письмо в Беларусь? Наклеите марку, если не затруднит, и бросите в Москве.

— Конечно, Лена, о чем разговор. Приезжай.

Наступил решающий момент. Если Валентина откажется, все значительно усложнится.

— А может ты, Валя? Знаешь, мой «опель» что-то совсем скис, боюсь, встану где по дороге. Поболтаем, выпьем бутылочку хорошего вина за твой отъезд? У меня есть французское. Настоящее.

Она знала, чем можно заманить Бирюкову — и не ошиблась.

— Французское, говоришь? Это хорошо. Во сколько удобно?

— Давай часа в три.

— В три? Да ты что, так рано!

— Знаешь, Валя, мне еще вечером надо будет зайти к родителям Ахмеда, — солгала Лена.

— А ты, вроде, говорила, что у тебя с ними давно никаких отношений? — заметила Бирюкова.

«Черт! — выругалась про себя Лена. — Вот что значит ляпнуть, не подумав! Надо выкручиваться».

— Это верно, никаких. Но — понимаешь, вчера звонила его мать, просила вернуть альбом с его юношескими фотографиями.

Насчет альбома было правда. На прошлой неделе, разбирая старые газеты и журналы, Лена действительно обнаружила альбом со студенческими снимками Ахмеда, потерявшийся еще в те страшные дни, когда она в восемьдесят втором перевезла своего изувеченного мужа из госпиталя и все в доме перевернулось вверх дном. Глядя на снимки, сделанные лишь за пару лет до того, как они познакомились в Минске, она чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Альбом был. Звонка от матери Ахмеда — нет.

Бирюкова вздохнула.

— Ладно, буду в три.

— Ну, до встречи.

20 февраля 2000 года. Багдад

Или ей показалось?

Утром, после звонка Бирюковой, она сходила в магазин и, купив вина и кое-что из продуктов, возвращалась домой. Тогда она и обратила внимание на непримечательный, видавший виды «ситроен» выпуска примерно двадцатилетней давности, запаркованный в боковом переулке. За двадцать лет проживания в этом довольно дорогом районе Мансура Лена более-менее хорошо узнала своих соседей и теперь поймала себя на мысли, что такая машина никак не могла стоять у роскошного трехэтажного дома четы Хидеров. Ширмин Хидер был едва ли не самым богатым бизнесменом в их квартале, и даже три войны не смогли поколебать его состояния, напротив, после них он, кажется, стал еще богаче.

Водителя нигде не было видно, однако, пройдя еще метров пятьдесят, она увидела недалеко от своего дома непримечательно одетого молодого мужчину, который курил, не сводя взгляда с их сада. Заметив ее, он вздрогнул от неожиданности, отвернулся и пошел прочь.

Не он ли являлся владельцем того битого «ситроена»? И если Хидер или кто-то из его семейства не предложил ему побыстрее убраться от своего дома на этой позорной развалюхе, это могло означать лишь одно: незнакомец был не из тех, кому мог приказывать человек даже такого уровня. Иными словами, он был из органов безопасности. Она поняла, почему он, почти не скрываясь, наблюдал за ее домом: после магазина она возвращалась домой не той же дорогой, а, сделав круг, подходила с противоположной стороны квартала, застав его, по сути дела, врасплох. Несомненно, если бы она шла своим обычным маршрутом, у этого типа хватило бы времени отступить и затаиться. А вот с машиной они прокололись, явно недооценив ее наблюдательность.

Похоже, за ней следят.

«Проверить это проще простого», — решила Лена. Если минут через десять-пятнадцать машины не окажется на прежнем месте — значит, так оно и есть: они постараются скрыть этот факт. И можно не сомневаться, что «засветившийся» незнакомец будет, скорее всего, заменен другим человеком, — и «ситроен» тоже. Черт возьми, но почему, почему за ней начали следить? А если… они вообще «вели» ее от самого морга? Или даже от места убийства Виктора?

Или ей все-таки показалось, и все это — чистое совпадение?

Через четверть часа она вышла на улицу. Никого.

«Ситроен» тоже исчез.

20 февраля 2000 года. Багдад

До обеда она покрасилась в темный цвет, как у Бирюковой на фото в паспорте, долго придирчиво рассматривала себя в зеркало, сравнивая свою внешность со снимком, чуть подрезала волосы. Когда-то, в самом начале их семейной жизни, Ахмед шутливо предложил ей краситься одну неделю в блондинку, другую — в брюнетку. «Таким образом, у меня будет свой мини-гарем, — шутливо пояснил он. — Одну ночь я буду любить блондинку, другую — брюнетку». И она действительно красилась несколько раз — пока не заметила, что его родители смотрят на это довольно неодобрительно. Удовлетворенная увиденным в зеркале, она решила начесать челку позднее, чтобы избежать лишних расспросов супруги Виктора: ее, Лены, неожиданное преображение могло показаться подозрительным.

В половине третьего к ее дому подъехало такси. Валентина, в яркой голубой куртке и джинсах, расплатилась с шофером и направилась к ее дому.

Лена поспешила к входной двери, и в прихожей женщины обнялись.

«Объятия Иуды», — сокрушенно подумала про себя Лена.

— Господи, Ленка, да ты покрасилась! — воскликнула Валя. — А знаешь, тебе идет.

— Проходи, — пригласила Лена.

Стол в гостиной был уже накрыт. На нем стояла бутылка сухого французского вина, которое Лена за семь долларов купила утром в винном магазине, лежал сыр, виноград, бананы.

— О! — одобрительно воскликнула Валентина, расстегивая куртку.

— Давай, мой руки и садись. Полотенце розовое.

Бирюкова прошла в ванную комнату, а Лена повесила куртку на вешалку, ощущая, как ее охватывает волнение и начинает тревожно стучать сердце.

План был разработан до мелочей ранним бессонным утром. Но если что-то не сработает?

Она вернулась в гостиную, достала из кармана платья две таблетки «Хемиверина», бросила в один из бокалов и налила вина. Теперь потребуется пара минут, чтобы они растворились. Для этого надо задержать Валентину в ванной.

— Ну, нашла полотенце?

— Да нет здесь никакого розового полотенца! — проговорила Валентина, стряхивая мокрые руки в раковину.

— Правда? Тогда прости ради Бога, — извинилась Лена. — Наверное, я только хотела его повесить. Подожди немножко.

Она вышла в комнату, неторопливо достала из бельевого шкафа полотенце, вернулась и подала его Валентине.

Женщины прошли в гостиную и сели за стол.

— Ну, за тебя! За вас с Виктором, — машинально добавила Лена и ужаснулась: «Господи, что я такое говорю! Пить за здоровье покойника — что может быть более кощунственным?»

Они чокнулись, хрусталь бокалов мелодично звякнул.

Валентина выпила все залпом и одобрительно кивнула.

— Отличное вино. И сколько оно?

— Семь долларов.

— Ого!

Снотворное должно начать действовать в течение четверти часа. За это время надо занять ее разговорами и кое-что выяснить для себя.

— Значит, уезжаете? В смысле, улетаете? — Лена выдавила из себя улыбку. — Билеты из Аммана уже заказали?

— А откуда ты знаешь, что мы летим через Амман? — с неожиданной подозрительностью в голосе спросила Бирюкова. Лена давно заметила, каким неожиданным бывает смена настроения у жены Виктора, и не уставала удивляться этому.

Она поняла, что проговорилась, и мысленно обругала себя.

— Ну… ведь прямых рейсов на Москву сейчас нет, — с усилием выдавила она, готовая провалиться сквозь землю.

— Верно, подруга, прямых рейсов нет, это точно. Да вот только можно лететь и через Дамаск, — сухо заметила Валентина. — Так тебе Виктор сказал? Он что, заезжал к тебе перед Мосулом?

— Нет, что ты, — заверила Лена, изо всех сил стараясь казаться спокойной. — Просто я сама подумала…

— Смотри, Ленка, — жестко произнесла Бирюкова. — Ваши отношения с ним до моего приезда — это одно дело: мужик есть мужик. Но если вы продолжаете встречаться…

«Ревнует, — подумала Лена. — Ну, это мы уже проходили».

— Да успокойся ты, дура! — повысила она голос, решив, что лучшая защита — это нападение. — Нужен мне твой Виктор!

— Ладно, я предупредила, — уже спокойнее сказала Бирюкова, взяла бутылку и принялась рассматривать этикетку. — Виктор на днях ездил в «Аэрофлот», сказал, что все в порядке. Самолет в два часа дня в понедельник. Осталось только выкупить бронь в Аммане.

Она поставила бутылку. Лена вновь наполнила бокалы и осторожно поинтересовалась:

— А до Аммана на такси?

— Нет. Корнеев обещал свою машину. А что это тебя так интересует? — вдруг спросила Валентина, и сердце Лены екнуло.

— Да… да все надеюсь, что и мне когда-нибудь дадут визу.

Они снова выпили. Валентина взяла банан, начала медленно очищать его.

— Черт, что-то… — она отложила наполовину очищенный банан и принялась массировать виски. — Голова закружилась.

— Приляг на диван, сейчас пройдет, — проговорила Лена. Похоже, «Хемиверин» уже начал действовать.

На лбу Бирюковой выступило несколько капель пота. Тяжело опершись на стол, она поднялась и сделала неуверенный шаг к дивану.

— Я… сейчас…

Лена поддержала ее под руку, помогла лечь.

Все! У нее в запасе пять, от силы шесть часов. В голове словно включился хронометр, четко отсчитывающий каждую минуту.

Она метнулась в спальню, взяла чемодан, сумку, перенесла их в дальнюю комнату. Если бы не тот заронивший в ее душе сомнения человек, которого она случайно встретила возле своего дома утром, она бы вышла через входную дверь. Но если за домом действительно следят, это исключено.

Придется вылезать через окно с противоположной стороны, надеясь, что они не оцепили дом кольцом своих наблюдателей.

Надо перед уходом включить свет в гостиной. Днем его не будет видно, а вечером пусть думают, что они с подругой засиделись допоздна.

Лена накинула легкую куртку, проверила карманы, закрыла на ключ входную дверь. Прошла в дальнюю комнату и тихо открыла окно. В лицо дохнуло зимней прохладой. Она осторожно перенесла через подоконник чемодан и сумку, опустила их на землю.

Вернувшись в гостиную, она склонилась над спящей Валентиной. Дыхание Бирюковой было ровным и глубоким, лицо порозовело. На диване, конечно, удобней, но я не могу оставить тебя здесь, Валентина. Неизвестно, как ты поведешь себя, когда проснешься… Вдруг сразу поднимешь тревогу: начнешь стучать в дверь или бить стекла, звонить в полицию, в «Машэкспорт»? Лучше свести риск до минимума.

Она прошла в подсобку, сдвинув в сторону половик, откинула квадратный деревянный люк в полу, спустилась вниз по лестнице и, нащупав на стене выключатель, зажгла свет.

Пахло пылью и затхлостью. В углу небольшого помещения с кирпичными нештукатуреными стенами находился широкий топчан, на котором они с Ахмедом пережидали когда-то бомбардировки. Рядом стоял небольшой столик с оплывшей свечой в стакане, оставшейся здесь еще со времени войны с американцами. В другом углу лежали перевязанные пачки старых газет и журналов, которые они сносили сюда на протяжении нескольких лет, какие-то банки, бутылки и несколько упаковочных картонных ящиков.

Она вылезла из погреба и прошла в гостиную. Склонившись над Бирюковой, Лена подхватила ее под мышки, стащила с дивана и, пятясь, поволокла к погребу. Голова Валентины безвольно моталась из стороны в сторону. «Нет, напрасно ты уверяла, что в тебе всего пятьдесят килограммов, ты весишь куда больше, — подумала Лена. — Я-то знаю: сколько раз мне приходилось этот «маршрут» преодолевать с Ахмедом, а в нем-то было сорок пять!»

Она с трудом спустила женщину по лестнице, уложила на топчан, сунула под голову небольшую мятую подушку. Пусть спит со светом: проснуться в кромешной темноте было бы не самым приятным сюрпризом.

Все.

Она выбралась наверх и хотела уже было закрыть люк, когда поймала себя на мысли, что упустила из виду еще один важный момент. Сходив на кухню, Лена достала из холодильника пластиковую бутылку минеральной воды, захватила стакан и, снова спустившись в погреб, оставила воду и стакан на столе. Подумав, подвинула поближе свечу и коробку спичек — авось, нащупает, если лампочка перегорит или в Мансуре отключат свет, что случалось довольно часто. Потом повернулась к лестнице и уже сделала шаг, но, спохватившись, сунула руку в карман джинсов и достала оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

«Валентина, прости! У меня нет другого выхода. Я все постараюсь объяснить потом!»

Лена несколько раз переписывала эту записку, пока не остановилась на самом лаконичном варианте. Она положила листок рядом с бутылкой воды и покинула погреб.

Она закрыла люк, задвинула плоский металлический засов, чувствуя себя при этом далеко не лучшим образом и успокаивая себя лишь тем, что если все пойдет по плану, супругу Виктора выручат из «плена» уже утром следующего дня.

Она взяла расческу, начесала челку, аккуратно подрезав волосы спереди до нужной, как на фото, длины, последний раз критически осмотрела себя в зеркале. Задернула в гостиной занавески, включила свет и окинула комнату долгим взглядом. Прощай, Багдад?

Затем она перелезла через подоконник, постояла, прислушиваясь, потом подхватила чемодан и сумку и двинулась к забору. И вдруг остановилась, словно на полной скорости врезалась в невидимую стену: в левой части груди что-то кольнуло — резко и больно, как если бы кто-то сидящий внутри с размаху наподдал ей шилом или иглой.

Как рыба, оказавшаяся на суше, Лена судорожно заглотнула ртом воздух и, выпустив вещи из рук, ухватилась за ствол пальмы. Боль прошла. Женщина постояла минуту, ожидая новых уколов, и когда их не последовало, осторожно двинулась вперед.

20 февраля 2000 года. Багдад

Поржавевшая, давно не крашенная калитка в задней части запущенного сада поддалась с трудом: ей не пользовались уже много лет.

Оказавшись на соседней улице, Лена несколько минут стояла в тени многоэтажного дома, присматриваясь к немногочисленным прохожим. Ничего подозрительного. В Мансуре, как и во всем Багдаде, оживление начиналось где-то после шести вечера, и улица была немноголюдна. «Человек с чемоданом и сумкой немедленно привлечет внимание таксиста», — решила она — и не ошиблась.

Буквально через полминуты возле нее затормозил мятый «кадиллак» с оранжевыми, как у всех багдадских такси, крыльями.

— Мадам?

Лена кивнула, и водитель, молодой низкорослый парень в рваном свитере с надписью «Кэмбридж юниверсити», выскочил на мостовую и подхватил ее вещи.

— Куда поедем, мадам?

— Я еду в Амман. Найдите мне международное такси. Чем быстрее, тем лучше: боюсь опоздать на самолет. Получите пять тысяч.

— Сейчас сделаем, мадам, — кивнул таксист и ладонью подбил рычаг раздолбанной коробки передач. — Садитесь.

— Кстати, сколько стоит такси до Аммана? — поинтересовалась она, закуривая.

— Как договоритесь, мадам. Обычно не более шестидесяти — семидесяти долларов.

Такси рвануло с места и влилось в поток машин. Через четверть часа показалась площадь Аль-Тарир, с ее «блошиным рынком», и машина выехала на Аль-Садун. У отеля «Багдад» таксист затормозил.

— Подождите пару минут, мадам. Сейчас найду.

Через минуту он привел пожилого седовласого араба, своими солидными манерами никак не напоминающего таксиста.

— Вам надо в Амман, мадам? — с акцентом спросил он по-английски, склонившись к окну ее такси.

— Можете говорить по-арабски. Да, в Амман, прямо сейчас. У меня рейс на Москву сегодня ночью.

— На Москву? — Лене показалось, что после этих слов он посмотрел на нее как-то особенно. — Э… это будет стоить… восемьдесят долларов. Понимаете, обратно, скорее всего, придется ехать порожняком, — извиняющимся тоном добавил мужчина.

— Согласна.

— Очень хорошо, мадам. Сейчас я подгоню машину.

Он отправился на стоянку.

Лена достала из сумочки пачку динаров, отсчитала пять тысяч и подала первому водителю.

— Это вам. Достаньте вещи.

Тот поставил сумку и чемодан на асфальт, поблагодарил и уехал. В следующую минуту возле нее остановился синий «шевроле» с надписью «Багдад-Амман-Дамаск». Водитель распахнул дверцу:

— Прошу, мадам.

Она села на переднее сиденье. Шофер включил магнитофон, и салон наполнился музыкой Наваль аль-Загби, модной ливанской певицы.

— Не помешает, мадам?

— Только негромко, — кивнула она. — Сколько нам ехать?

— До границы — около восьми часов. Оттуда до Аммана еще три. Вы прекрасно говорите по-арабски, мадам.

— Спасибо.

Она взглянула на часы. Три пятнадцать.

Минут через двадцать за окном замелькали пригороды Багдада.

20–21 февраля 2000 года Иракско-Иорданская граница

К границе подъехали, когда было уже совсем темно. В дороге водитель предложил остановиться и перекусить, но она заявила, что боится опоздать на свой рейс, — и опять поймала непонятный взгляд таксиста. Ей показалось, что он хотел что-то сказать.

«Шевроле» вырулил на парковку, где стояло еще несколько легковых машин, и водитель выключил мотор.

— Пойдемте со мной, мадам. Не забудьте паспорт.

— А вещи? Таможня?

Он махнул рукой.

— Потом… Если понадобится.

Они миновали закрытый магазин беспошлинной торговли, в слабо освещенных витринах которого виднелись бутылки импортного алкоголя и какая-то бытовая аппаратура, темный силуэт памятника Саддаму Хусейну, и вошли в коридор одноэтажного здания, столкнувшись у входа с двумя арабами. Полминуты спустя они оказались в небольшом холле, в центре которого висел ярко освещенный портрет иракского лидера.

В застекленной кабинке, проход мимо которой был оборудован турникетом, отчаянно зевал офицер в защитной форме. Он без выражения посмотрел на них и равнодушно бросил в окошко:

— Паспорт, мадам.

Пожалуй, здесь ей стоило скрыть свое знание арабского: «мадам Бирюкова» никак не могла говорить на нем так, как прожившая двадцать лет в стране Елена Аззави. Зачем лишний раз привлекать интерес к своей личности — теперь, когда осталось сделать последний шаг к свободе? Береженого, как известно…

— Ай донт ноу эрабик. Ю спик инглиш, офисер?[5]

Поймав на себе удивленный взгляд стоявшего рядом таксиста, она тут же поняла, что совершила грубую ошибку. Он-то знал, что ее арабский великолепен, и даже сделал ей комплимент. Она сама попросила его говорить по-арабски. Как она не подумала об этом раньше?! Ведь мадам Аззави больше нет — с того самого момента, как она, сунув в сумочку чужой паспорт, покинула свой дом и села в машину первого таксиста. А она полагала, что предусмотрела все до мелочей!

Вот сейчас он скажет: «Офицер, здесь что-то нечисто: она прекрасно знает арабский язык!» — почему бы лишний раз не продемонстрировать свою лояльность режиму? Запуганная страна, где заложить приятеля, коллегу или знакомого — раз плюнуть, не говоря уже о постороннем человеке.

Какой-то миг Лена пристально смотрела на водителя. Что он прочитал в ее глазах — отчаяние, страх, просьбу молчать?

Едва заметно пожав плечами, шофер отвернулся.

— Йес, спикинг инглиш, — ответил офицер, раскрывая ее паспорт. — Ту Моску, мадам?[6]

Лена кивнула. Он пролистал паспорт, внимательно просматривая каждую страницу, сверился с фото, поднял на нее бесцветные глаза.

— Мне кажется, вы довольно сильно изменились, мадам ээ… Бирью-кова.

Ее сердце сжалось. Этого момента она опасалась больше всего. Да, бывает сходство двух разных людей. Но сделать его абсолютным невозможно, разве что эти люди — близнецы. На что она, идиотка, рассчитывала? На то, что на паспортный контроль посадят какого-то лопуха? И это в стране, сплошь пораженной шпиономанией и подозрительностью ко всему иностранному? Но теперь назад пути нет, надо идти до конца. Ей давно уже нечего терять.

В подобной ситуации страшнее всего растерянность, неуверенность. Если он заметит это — все, конец. Она заставила себя кокетливо улыбнуться, хотя чувствовала, как по ее спине поползли холодные капли пота.

— Изменилась? Надеюсь, в лучшую сторону?

Офицер не ответил, продолжая рассматривать ее тяжелым, оценивающим взглядом. Сонное выражение его лица сменилось на настороженное. Пауза затягивалась.

— Так в лучшую или в худшую? — повторила Лена. — Зен[7] или музен[8]? Как вы считаете? — Она специально смешала английский с арабским.

Он не выдержал и рассмеялся.

— Зен. Кули зен[9], — он стукнул штампом по странице и вернул ей паспорт.

Лена взяла документ, опасаясь, что дрожь пальцев может выдать ее волнение, и отошла от кабинки, спиной ощущая на себе взгляд офицера.

— Сейчас таможня? — спросила она таксиста, который слушал их диалог с непроницаемым лицом.

— Может быть, — загадочно произнес тот.

— То есть? — не поняла она.

— Мадам, если у вас найдется десять долларов, таможенных формальностей можно избежать, — понизив голос, проговорил шофер. — Я всех здесь знаю — они меня тоже. Надеюсь, ничего недозволенного вы не везете? Наркотики, оружие, боеприпасы?

— Разве я похожа на террориста? — улыбнулась она и вытащила из сумочки две пятидолларовые купюры.

Таксист взял их и со словами «Я сейчас» нырнул в темноту.

Лена стояла, глотая холодный февральский воздух, — и вдруг та же самая боль, что и в саду, неожиданная и резкая, пронзила ее. «Черт, что происходит?» — со страхом подумала она, чувствуя, как ее лоб покрывается испариной. Такого еще не было. Ее напугало то, что на этот раз боль была сильнее и как будто обожгла ее изнутри, словно ту невидимую иглу еще и накалили на огне.

Она повесила сумочку на плечо и осторожно помассировала левую сторону груди.

— Все в порядке, — послышался голос таксиста. — Можно ехать дальше.

— Хорошо, — она не совсем уверенно сделала первый шаг, но боль уже прошла.

— Там в разговоре с офицером… — начал водитель, когда они подходили к машине. — Наверное, у вас есть на то причины.

Лена сразу поняла, что он имеет в виду.

Таксист остановился у «шевроле» и закурил.

— Знаете, пятнадцать лет назад моего брата расстреляли за связь с оппозиционной группировкой, — неожиданно проговорил он. — Причем он сам не знал, с какой. Никаких доказательств не было, но хватило и одного доноса. Его бросили в «Кадмию», тюрьму в пригороде Багдада. Слышали о такой? Пытали. Конечно, он признался — кто мог выдержать такие пытки? Через неделю после этого его расстреляли. Ему повезло, что досталась такая легкая смерть. Другим, я знаю, перерезают горло. Семье даже не выдали тело, и никто не знает, где он похоронен. Какое там «похоронен» — просто закопан!

Лена молчала. Что здесь можно было сказать?

— Я, между прочим, имею высшее образование, преподавал филологию в Багдадском университете. Высокая зарплата, уважение коллег, льготы — все было. Я даже опубликовал несколько научных работ. После случившегося меня тут же уволили. На работу не брали никуда — даже в уборщики мусора. В конце концов, удалось устроиться таксистом. Можно сказать, повезло. Вот, кручу баранку уже полтора десятка лет. Знакомые, кстати, до сих пор говорят, что я больше похож на профессора, чем на таксиста. Как я могу относиться к этому режиму?

Как я могу относиться к этому режиму? Буквально то же самое ей сказал много лет назад Ахмед.

Шофер распахнул дверцу и сел за руль. Она устало опустилась рядом. Почему он не заводит мотор?

— Я ведь немало езжу на Амман, мадам, — продолжал таксист. — Особенно в последнее время, когда почти все прямые рейсы на Багдад и из Багдада отменены. Так что расписание многих рейсов я знаю.

К чему он клонит? Она напряглась и, нащупав в сумочке пачку сигарет, нервно достала одну, но, вспомнив о недавнем приступе, решила повременить.

— Вы сказали мне, что боитесь опоздать на самолет. Но рейс на Москву — не ночью, а днем, в два часа. У вас в запасе еще уйма времени.

— Что… что вы хотите этим сказать?

— Только то, что вы, по-видимому, не столько спешите на самолет, сколько торопитесь покинуть Ирак. Верно?

— Вы… вы ошибаетесь, — не очень уверенно возразила женщина.

— Наверное, у вас есть на то причины, — повторил он и повернул ключ зажигания.

Загрузка...