ЧЕРЕЗ ПЕРЕВАЛЫ БОЛЬШОГО ХИНГАНА

К середине июля 1945 года соединения и части 39-й армии сосредоточились на территории Монгольской Народной Республики. Они занимали так называемый тамцак-булакский выступ на солуньском направлении. Организационно наша армия вошла в состав Забайкальского фронта, которым командовал Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский.

Перед нами теперь был иной противник, совершенно иная местность. Не видели мы привычных лесов, которые могли укрыть части и подразделения, привычных ориентиров. Трудности усугублялись климатическими условиями. Днем нещадно палило солнце, а по ночам приходилось одеваться потеплее или, ложась спать, плотно закутываться в одеяло.

Случались сильные ветры. И тогда горизонт заволакивала мутная пелена, сквозь которую солнце казалось огромным яичным желтком. В воздух поднимались мириады песчинок. От них не было спасения. Песок ударял в лицо, хрустел на зубах; люди ходили с воспаленными глазами. Словом, нужно было ко всему привыкнуть, а главное, научиться действовать в новой обстановке.

И разведчики учились. Большое внимание при этом уделялось вопросам, связанным с умением быстро передвигаться по заданному маршруту, точно выходить в тот или иной пункт, ориентироваться по компасу, звездам. В разведподразделениях были организованы занятия, проходившие непосредственно на местности в дневное и в ночное время. Как это было важно, мы убеждались на собственном опыте.

Ехал я как-то в одну из дивизий. Путь был не близкий. Нестерпимая жара и пыль изрядно уморили, и я под монотонный гул двигателя вздремнул. И вдруг раздается над ухом крик водителя:

— Озеро! Купаться будем!

Честно говоря, вначале я испугался. Ну, думаю, перегрелся на солнце шофер. Но нет… Вид у него обычный. Глянул я вперед — и дыхание перехватило: действительно, в километре-двух от нас поблескивает вода.

Остановил машину, развернул карту, хотя и без нее отлично понимал, что никакого озера здесь быть не должно. Неужели сбились с дороги? Так и к японцам угодить недолго. Сверил маршрут с компасом, с часами, с показаниями спидометра — едем правильно. А озеро, вопреки всякой логике, — вот оно!

Осторожно двинулись дальше. Проехали километр, потом второй, а озеро не приблизилось. И тут меня словно током ударило: «Ведь это же мираж!»

Я знал, что такого рода явления встречаются в пустынях. А вот, поди-ка, попался на удочку. Выходит, надо больше доверять картам. Об этом случае мы предупредили командиров разведывательных подразделений.

Разведчики начали вести наблюдение. Информация стекалась в разведотдел для последующего обобщения и анализа. Правда, информация эта пока была скудной. Да и что можно увидеть, не имея непосредственного соприкосновения с противником?

Большую помощь в подготовке к боевым действиям оказали нам офицеры-разведчики монгольской Народной армии, с которыми у штаба армии сразу же наладились деловые контакты. От них мы узнали, что противник прикрывает границу погранзаставами, на каждой из которых насчитывается по 30–40 солдат, а также частями 107-й пехотной дивизии, находящейся в Халун-Аршанском укрепленном районе.

Постепенно вырисовывалась общая обстановка. Оборона противника перед нашей армией состояла из отдельных опорных пунктов и узлов сопротивления, не имевших между собой огневой связи. Это, конечно, было нам на руку. Однако мы ни на минуту не забывали, что впереди, примерно в ста пятидесяти километрах, пролегал Большой Хинган. По тем данным, которыми мы располагали, на перевалах японцы соорудили доты. Большинство из них было вырублено прямо в скалах. Такие укрепления, особенно в горных районах, могли послужить серьезным препятствием для наступающих войск.

2 августа в штаб нашей армии прибыл Маршал Советского Союза А. М. Василевский — главнокомандующий войсками Дальнего Востока. Он вызвал на доклад и начальника разведки. Я четко, как того требует устав, представился. Маршал поднялся навстречу и протянул мне руку:

— Помню, полковник, как докладывали под Витебском и в Восточной Пруссии. Наверное, не думали, что на этот раз встретимся здесь? Ну что ж, выкладывайте свою информацию.

Информация на этот раз была небогатой. Но маршал прекрасно понимал, что иной она в данных условиях и быть не может. Поэтому он ни словом не упрекнул разведчиков.

— Чем объясняется относительная слабость японских укреплений? — спросил он.

— Вероятно, противник считает, что на данном направлении могут действовать только незначительные силы, — ответил я. — Здесь, практически, нет дорог, очень трудно с водой.

— В этом они правы. А вот выводы делают ошибочные. Меряют, как говорится, на свой аршин. Еще не знают, на что советский солдат способен. В чем видите основную задачу разведчиков армии?

— Постоянно держать под контролем все резервы противника, своевременно установить начало выдвижения их к горным перевалам.

— Правильно! Тот, кто первым успеет захватить перевалы, окажется в значительно лучшем положении. — Маршал повернулся к командующему армией: — Учтите это, Иван Ильич! Сейчас у японцев на перевалах только небольшие заслоны. Сумеете упредить подход их главных сил — успех обеспечен. Задержитесь на час — это будет стоить большой крови.

До начала наступления оставались считанные дни. Офицеры разведотдела разъехались по соединениям, чтобы еще раз уточнить и скорректировать планы предстоящих действий. В распоряжение командиров разведывательных подразделений были выделены дополнительные транспортные средства, радиостанции, запасы воды и продовольствия. Штаб армии предвидел, что разведотрядам и группам придется действовать в пустыне стремительно, дерзко, зачастую в полном отрыве от своих войск. А это требовало повышенной мобильности, обеспечения разведчиков всем необходимым.

Командиры, политорганы, партийные и комсомольские организации проводили политико-воспитательную работу среди разведчиков. Особое внимание при этом обращалось на расстановку коммунистов и комсомольцев, на развитие у бойцов и офицеров высоких морально-политических и боевых качеств.

К исходу дня 8 августа наша армия была готова к боевым действиям. Мы ждали условного сигнала. Притаились выдвинутые на исходные позиции танки и самоходные установки. За сопками сосредоточились стрелковые батальоны. На стол разведотдела ложились последние донесения, которые свидетельствовали о том, что в стане врага ничего не изменилось: войска противника к границе не подтягивались.

Потом мы узнали, что правительство СССР заявило правительству Японии, что с 9 августа Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией. В заявлении говорилось, что это является «…единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции». А пока, как я уже упоминал, мы ждали того часа, который бросит советские войска вперед.

План ведения боевых действий, разумеется, был тщательно продуман и составлен заранее. И выглядел он несколько необычно, правильнее сказать, непривычно для нас. В период боев с немецко-фашистскими захватчиками наступательная операция начиналась мощной артиллерийской и авиационной подготовкой. Здесь же командование решило действовать иначе. На это были веские причины.

Во-первых, перед нами не было сплошной, хорошо оборудованной в инженерном отношении обороны. Следовательно, о подавлении огневых точек, разрушении укреплений, уничтожении живой силы противника в окопах и траншеях говорить не приходилось.

Во-вторых, артиллерийский и минометный обстрел, налеты бомбардировочной и штурмовой авиации заставили бы японское командование немедленно принять какие-то контрмеры. И одна из них наверняка заключалась бы в форсированном выдвижении крупных сил к перевалам Большого Хингана. Наша же задача заключалась в том, чтобы выйти к ним раньше японских войск. Поэтому поднимать шум раньше времени было не в наших интересах. Ставка делалась на стремительное и, по возможности, скрытное продвижение наших войск. Нужно было во что бы то ни стало упредить врага. Для обеспечения скрытности командование фронта запретило всякие радиопереговоры на первом этапе наступления.

Несколько необычные задачи ставились перед войсковыми разведчиками. Им предстояло, как и всегда, выявлять опорные пункты и узлы сопротивления, определять силы, которыми они обороняются. Но, как я уже упоминал, главная цель на сей раз заключалась в другом: тщательно следить за резервами противника. И не просто следить, а всеми способами препятствовать их выдвижению к горным перевалам.

Необыкновенная тишина повисла над землей. Мне кажется, что именно в эти часы ожидания я до конца понял весь смысл слов «затишье перед боем». Раньше мне никогда не приходилось наблюдать такую картину. Под Духовщиной, под Витебском, в Прибалтике и Восточной Пруссии тишина, предшествующая наступлению, была всегда относительной. Где-то ее разорвала короткая пулеметная очередь, где-то ударил взрыв. А тут стояло полное безмолвие. Темное небо, усыпанное неправдоподобно крупными и яркими звездами, неподвижный воздух# начинающий быстро остывать после дневного зноя, какие-то таинственные, непонятные шорохи…


Незадолго до полуночи условный сигнал, возвещавший о начале войны с империалистической Японией, был получен. В соответствии с приказом, главные силы 39-й армии должны были перейти границу Маньчжурии в 4 часа 30 минут утра 9 августа. Разведгруппы и отряды начинали действовать значительно раньше — в 00 часов 05 минут.

Одним из первых пересек границу разведотряд 192-й стрелковой дивизии, которым командовал капитан Дмитрий Петровский. В состав отряда входило около 70 человек, в том числе 20 кавалеристов. Вскоре поступало первое донесение. Петровский сообщал, что разведчики заняли исходное положение для налета на погранзаставу.

Спустя некоторое время в наш разведотдел были доставлены первые пленные с этой заставы, разгромленной стремительной атакой конников, которые входили в отряд капитана Петровского.

Японцы были перепуганы до предела. Один из них сразу же обратился ко мне с вопросом: будет ли пленным сохранена жизнь?

— Офицеры говорили нам, что русские мучают и убивают всех, кто попадает к ним в руки, — пояснил он, увидев недоумение на моем лице. — Нам приказывали покончить с собой, но не сдаваться…

— Почему же вы не выполнили приказ?

— Атака русских была слишком стремительной. Мы не успели…

— Для того чтобы пустить себе пулю в лоб или вспороть живот, много времени не надо. Все-таки почему же японские солдаты не выполнили приказ? — настойчиво повторил я свой вопрос.

— Японские солдаты хотят жить, — опустив голову ответил пленный. — Но теперь…

Я объяснил, что вот теперь-то ему опасаться нечего. Уцелел в схватке, — значит, со временем возвратится домой. Остальные пленные внимательно вслушивались в каждое слово переводчика. Поняв, что им ничто не угрожает, они стали охотно рассказывать об всем, что им было известно.

Мы узнали, что в приграничной полосе на солуньском направлении в самом деле действуют лишь отряды прикрытия и группы «смертников». Главные же силы японцев, как мы и предполагали, находились в центральных районах Маньчжурии. Где конкретно, на каком удалении от перевалов Большого Хингана — пленные точно не знали. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Солдатам-пограничникам такие сведения не сообщались.

В процессе допроса я особенно внимательно относился к тем данным, которые касались «смертников». И не только потому, что с подобной категорией военнослужащих мы не встречались во время боев с гитлеровскими захватчиками. Предстояло выяснить, чего можно ожидать от этих самоубийц. Кроме того, хотелось уяснить психологические особенности поведения их в бою.

Те, кто именовался «смертниками», еще до начала боевых действий находились на особом, привилегированном положении. Они получали большие деньги, особые льготы для семьи и для себя лично. Зато в бою они были обязаны — да, именно обязаны — умереть. Попытка уклониться от выполнения своего «долга» каралась смертной казнью. Таким образом, выбора не оставалось: либо так, либо иначе.

В задачу «смертников» входило уничтожение из засад командного состава и боевой техники советских войск. Многие из них специально охотились за нашими офицерами, нападая на них с холодным оружием. Были и такие, кто, обвязавшись гранатами, подкарауливал наши танки и автомашины. В японской авиации были летчики, которые поднимались в воздух на самолетах, до предела нагруженных взрывчаткой и имевших запас горючего для полета только к цели. Такие самолеты фактически представляли собой мощные управляемые бомбы, предназначенные, как правило, для нанесения ударов по наиболее важным объектам, в частности, по боевым кораблям противника. Отрываясь от взлетной полосы, летчик знал, что назад он уже не вернется.

Несколько забегая вперед, скажу, что частям и подразделениям 39-й армии не раз приходилось иметь дело со «смертниками». Но наши офицеры, сержанты, солдаты быстро научились различать их в общей массе врагов, обнаруживать засады. Меткие автоматные очереди, точные броски гранат решительно пресекали всякие попытки помешать продвижению наших войск, нанести им дополнительные потери.

Впрочем, довольно о «смертниках». Не заслуживают они того, чтобы о них много говорить. Ясно, что в основе их поступков лежали отчаяние, корысть, желание хоть на время урвать у жизни какие-то блага.

Все это не имеет ничего общего с истоками подлинного героизма, присущего нашим воинам. Вспомним Александра Матросова, закрывшего грудью вражескую амбразуру. Вспомним отважных защитников Бреста и Севастополя, с гранатами в руках бросавшихся под фашистские танки. Вспомним летчиков, шедших на таран, направлявших объятый пламенем самолет в самую гущу неприятельских колонн. Вот оно, истинное самопожертвование во имя выполнения поставленной задачи, во имя спасения товарищей, во имя жизни на земле. Сознательно жертвовать собой могут только настоящие герои, люди чести и долга, воины, глубоко любящие свою Родину и народ. В нашей армии на подвиг, на самопожертвование готов любой. В этом-то и заключается ее сила.

Разведотряд 262-й стрелковой дивизии получил задачу установить наличие оборонительных сооружений противника и его подразделений в глубине до 25 километров. По мере продвижения вперед разведчики должны были наметить и обозначить маршрут передового отряда дивизии, так как карты, которыми мы располагали, не давали точного представления о дорогах и характере местности.

Разведчики, возглавляемые майором В. И. Маньковым, пересекли границу оккупированной японцами Маньчжурии и начали быстро продвигаться в намеченном направлении. У тропинки, на которой ранее наблюдатели неоднократно засекали конных патрулей противника, были оставлены две засады. Они должны были оставаться там до подхода передового отряда дивизии. В случае появления японцев надлежало пленить их.

— Имейте в виду, что мимо вас могут двигаться и наши конные связные, — предупредил Маньков. — Будьте внимательны, своих не побейте. Их отличительный знак — белая повязка на левом рукаве.

В полосе разведки майор выслал вперед два дозора в составе шести конных разведчиков каждый.

Таким образом, было сделано все возможное, чтобы избежать неожиданностей: впереди двигались дозоры, затем разведотряд, передовой отряд и только потом главные силы дивизии.

Разведчики шли в полной темноте. Им было приказано соблюдать тишину. Чем позже противник обнаружит их, тем больше шансов на то, что части армии первыми достигнут перевалов. После того как было пройдено 10 километров, Маньков послал с конным связным письменное донесение командиру дивизии: «Противника и его оборонительных сооружений в полосе разведки не обнаружено. Маршрут движения для передового отряда обозначен указками». Офицер разведотдела штаба армии майор Зафт, находившийся в это время в 262-й дивизии, немедленно сообщил об этом мне. Я в свою очередь тут же доложил начальнику штаба и командарму.

— Хорошо! — удовлетворенно кивнул командарм. — Передайте, пусть по возможности ускоряет продвижение.

Соответствующее распоряжение было тут же передано по радио в дивизию. Предвижу вопрос: почему же разведчики посылали конного бойца с донесением, а не воспользовались радиосвязью? Ведь это намного сократило бы сроки прохождения информации. Да, времени было бы затрачено меньше. Но японцы могли бы запеленговать передатчик, всполошиться раньше времени. Поэтому радисты разведотряда до поры до времени работали только на прием.

Несколько позже, когда разведчики удалились от границы на 15–16 километров, майору Манькову было передано приказание: выполнять задачу до подхода передового отряда дивизии, после чего присоединиться к нему. Для такого решения имелись основания. Дело в том, что теперь увеличивалась вероятность встречи с относительно крупными силами противника. Разведчики, вооруженные лишь автоматами, ручными пулеметами и гранатами, при всем желании не смогли бы сбить этот заслон, уничтожить его. Обнаружив же себя, они давали в руки противнику крупный козырь. Японцы могли подтянуть подкрепления, завязать бой. А это не входило в наши планы.

Другое дело — передовой отряд дивизии, к которому должны были присоединиться разведчики. В него входили стрелковый батальон, рота танков, взвод самоходных орудий, дивизион артиллерии, батарея «катюш», батарея противотанковых орудий, саперный взвод. Если передовому отряду и суждено обнаружить себя, то это будет значительная сила, способная нанести по противнику мощный удар. Возглавлял отряд заместитель командира 940-го стрелкового полка майор Вадим Будаков.

На рассвете 9 августа головная походная застава передового отряда, двигаясь по маршруту, обозначенному разведчиками, догнала разведотряд. Майор Маньков разместил на головных машинах два отделения бойцов. Они продолжали разведку.

Я подробно рассказал о действиях разведчиков в полосе одной дивизии. Примерно такая же картина вырисовывалась и на других участках. В первый день войны мы быстро продвигались вперед, не вступая в бой с более или менее крупными силами японцев. Это не только радовало, но и настораживало. Разведчики чувствуют себя неуютно, если не располагают исчерпывающей информацией о противнике, если нет с ним непосредственного соприкосновения.

Но вот из 262-й дивизии поступили первые донесения, проливающие свет на замыслы противника. Головной дозор этой дивизии вышел к железной дороге Халун-Аршан — Солунь. Осмотревшись, разведчики хотели было уже двигаться дальше, но в этот момент кто-то из них заметил вдалеке дым. Не поезд ли идет навстречу?

Младший лейтенант П. И. Кондрашов, возглавлявший разведывательный дозор, прильнул ухом к рельсам. И действительно, через несколько мгновений он уловил далекий, еще чуть слышный перестук вагонных колес.

Офицер доложил обо всем командованию, а сам с бойцами расположился неподалеку от железнодорожного полотна. Автомашину, на которой двигался дозор, укрыли за ближайшей сопкой. Успели замаскировать и танк, имевшийся в распоряжении разведчиков.

Вскоре показался состав. Он шел двойной тягой. Первый снаряд, выпущенный танкистами, угодил во второй паровоз. Эшелон остановился. Из вагонов повыскакивали японские солдаты. Не обнаружив наших разведчиков, они начали беспорядочную стрельбу. Спустя некоторое время группа вражеских солдат бросилась к головному паровозу. Не сразу разведчики разгадали замысел врага. Лишь когда уцелевший паровоз, отцепленный от состава, набирал скорость, они открыли огонь из автоматов. Но было уже поздно. Паровоз, облепленный японцами, скрылся за поворотом.

Трудно сказать, как развернулись бы события дальше. Эшелон, в котором насчитывалось несколько сотен солдат, остался на месте. Сдержать их натиск было тяжело. К счастью, подоспела головная походная застава, состоявшая из стрелковой роты, взвода танков и взвода противотанковой артиллерии. Завязался огневой бой.

Вскоре подошли еще семь наших танков. Командир походной заставы подал сигнал общей атаки. Танки уже приближались к насыпи, когда к ним кинулось несколько вражеских солдат. Это были «смертники». Весь огонь был перенесен на них, и ни одному «смертнику» не удалось выполнить задачи. Поняв это, японцы начали поспешно отходить на север, в сопки.

Захваченные в бою пленные показали, что они служили в танкоистребительном батальоне, который следовал к перевалам Большого Хингана. Через пленных удалось также установить, что Халун-Аршанский укрепленный район, как мы и предполагали, занимают части 107-й японской пехотной дивизии. Об этом было доложено генерал-полковнику И. И. Людникову.

— В укрепленном районе дивизия? — задумчиво произнес он. — Ну и пусть сидит там. Главное для нас — но потерять темп. Обойдем японцев! Давайте своих разведчиков вперед…

Мне была понятна мысль командарма. Пока что враг оказывал слабое сопротивление. Однако он мог еще успеть подтянуть резервы из Солуни, занять выгодные позиции в горах. Этого нельзя было допустить. И разведгруппы, укомплектованные опытнейшими людьми, снабженные радиостанциями, с максимально возможной скоростью двинулись в горы.

Солнце жгло нещадно. Через каждые 5—10 минут рука сама тянулась к фляжке с водой. Но воды было мало. Каждый глоток был на счету даже у нас, в штабе армии, который, правда, тоже находился в непрерывном движении. А что же говорить о разведчиках, шагавших по сухой, раскаленной земле?

Наконец в разведотдел штаба стали поступать донесения: группы достигли отрогов Большого Хингана. Они, отыскивая тропы и дороги через горы, продолжали двигаться вперед и вперед. Бывало и так: группа попадала в тупик. Тогда офицер разведотдела Рябенков садился в самолет По-2, разыскивал ее и сбрасывал ей вымпел, в котором находилась записка с указаниями, что делать дальше, в каком направлении двигаться.

И вот новые донесения: первые разведгруппы перешагнули Большой Хинган, так и не встретив крупных сил противника. Узнав об этом, командарм дал указание соединениям предельно ускорить продвижение через горы. В эти трудные дни в штабе армии чаще всего можно было услышать одно и то же слово: «Темп! Темп!»

Первой из стрелковых соединений вышла на восточные скаты горного хребта 17-я гвардейская дивизия под командованием генерала А. П. Квашнина. И первыми среди первых были, как водится, войсковые разведчики, в частности, группа, которую возглавлял гвардии старший сержант П. М. Винниченко. За богатырскую силу Прокофия Матвеевича называли Иваном Поддубным. Для этого, прямо скажу, были все основания.

Несколько позже, уже на подступах к Солуни, произошел такой случай. Из зарослей гаоляна на командира взвода бросились «смертники». Разведчики Винниченко поспешили на выручку. Стрелять, к сожалению, было нельзя, пули могли зацепить и офицера. Подбежав к месту схватки, гвардии старший сержант ударом кулака опрокинул одного из японцев. И тут же, схватив за шиворот двух других, с такой силой ударил их лбами, что оба тут же растянулись на траве. Товарищи тем временем расправились с остальными.

В районе юго-западнее станции Дебасы колонна полка на марше была обстреляна из кустарника. Винниченко с двумя разведчиками поспешил в ту сторону, откуда велся огонь. Не более минуты потребовалось бойцам для того, чтобы ликвидировать засаду, в которой, как выяснилось, было восемь японцев.

Отважно действовал в разведке и гвардии младший сержант Н. М. Казаков из той же дивизии. На подступах к Солуни он вместе с напарником продвигался впереди наступающих подразделений. Неожиданно раздались выстрелы. Товарищ Казакова, коротко вскрикнув, упал па землю. Гвардии младший сержант, невзирая на огонь противника, оттащил друга в кювет. Затем дал сигнальную ракету и взялся за автомат.

Позже Казаков рассказывал мне:

— Самое страшное, что было, — это солнце. Я Сорокину всю флягу споил, а он еще просит. Смотрю, как у него по подбородку капли текут, и у самого в голове все от жары мутится.

— Что же сами-то не глотнули?

— Как можно, товарищ полковник! Ведь друг-то ранен. Откуда знать, когда подмога подоспеет.

К счастью, ждать пришлось не очень долго. Ракету заметили, на помощь разведчикам подошел взвод. Передав товарища военфельдшеру, утолив жажду, Казаков снова пошел в разведку, теперь уже совсем один. И снова попал в переплет.

У подножия сопки он увидел пятерых японцев. Судя по всему, они были мертвы. Разведчик осторожно подошел ближе. Он знал, что стрельбы в этом районе не было. Откуда же тут трупы? Едва только Казаков прикоснулся к одному из «мертвецов», как тот вскочил и бросился на гвардии младшего сержанта с ножом. Мгновенно заговорил автомат, и мнимый мертвец превратился в настоящего. Остальные «ожившие» японцы отбежали за бугорок и залегли там.

— Они ~ за укрытием, а я — как на ладони, — продолжал свой рассказ Казаков. — Прижимаюсь к земле, точнее, к камню. Чувствую, будто животом на горячей печке лежу, а по спине мурашки бегают. Сейчас, думаю, резанут очередями, и нет меня.

Но не случилось этого. Успел разведчик зубами выдернуть предохранительную чеку гранаты и швырнуть ее за бугорок. Следом за первой гранатой полетела вторая. Лишь одному из японских солдат удалось улизнуть.

12 августа 52-й гвардейский полк, преследуя разрозненные подразделения противника, вышел к небольшой речушке. Гвардии младшему сержанту Казакову было приказано воспрепятствовать разрушению моста. Разведчик, взяв с собой еще одного бойца, пробрался через кукурузное поле, затем ползком, укрываясь в траве, преодолел прибрежный луг. Теперь до реки было рукой подать.

На мосту находилось несколько японских солдат. Они подносили и складывали в кучи сухие кукурузные стебли. «Сжечь настил хотят, — подумал Казаков. — Значит, взрывчатки у них нет».

Разведчики подползли еще ближе и, ведя на ходу огонь из автоматов, выскочили из засады. Шесть вражеских солдат было убито, один ранен, одному удалось убежать. Ну а разгоравшиеся костры Полетели в воду.

Слушая рассказ Казакова, я невольно подумал: у каждого разведчика вырабатывается свой почерк. Кто-то предпочитает действовать в составе небольших групп. Есть такие, что берут с собой одного-двух человек, а то и вообще уходят на задание в одиночку. Их порой даже называют индивидуалистами. Какой же метод разведки следует считать оптимальным? Думаю, что однозначного ответа не существует. Все зависит от характера задания, обстановки и, наконец, от особенностей человека. Важен конечный результат, умение при любых обстоятельствах выполнить поставленную задачу.

Наше наступление развивалось в высоком темпе. Уже на третий день части 6-й гвардейской танковой армии генерала А. Г. Кравченко преодолели Большой Хинган. Наша армия, как и другие войска фронта, используя успех танкистов, также перевалила через хребет. Японское командование не успело подтянуть войска к перевалам. Теперь перед нами раскинулись долины маньчжурских рек с массой населенных пунктов. Были здесь и дороги, что облегчало снабжение войск, практически непрерывно находившихся на марше.

Справа от нас успешно продвигались гвардейцы-танкисты генерала А. Г. Кравченко, кавалеристы генерала И. А. Плиева, монгольские конники, возглавляемые маршалом X. Чойбалсаном.

13 августа соединения и части нашей армии овладели городом Солунь. Жители радостно приветствовали советских воинов. У многих китайцев в руках были цветы, маленькие красные флажки. Размахивая ими, люди скандировали: «Со-ве-там — у-ра!»

Было бы неправильным полагать, что быстрое продвижение наших войск объяснялось слабостью японской армии. Думается, что главную роль здесь сыграла внезапность. Ее дополнил высокий темп наступления. Противник просто не успевал подтягивать резервы, производить нужные перегруппировки. Его колонны перехватывались в пути еще до того, как те выйдут в назначенный район и развернутся к бою. Немалое значение имело наше безраздельное господство в воздухе.

На хайларском направлении, где наступал наш 94-й стрелковый корпус, удалось окружить и ликвидировать крупную группировку вражеской конницы. Около тысячи кавалеристов, в том числе два генерала, были взяты в плен. Одного из них — генерал-лейтенанта Гоулина, командующего 10-м военным округом, доставили в штаб нашей армии.

На допросе Гоулин рассказал, что родом он из Внутренней Монголии. Там он вырос, там и служил в армии.

— Как же вы оказались в лагере японцев? — спросил я.

— Я ненавижу их. Когда войска Красной Армии начали наступление, я сразу же дал указание командиру баргутской конницы, укомплектованной местными жителями, сложить оружие и сдаться в плен.

Мне оставалось лишь усмехнуться. Да, конница капитулировала, но, судя по всему, вынужденно. Трудно было поверить и в антияпонские настроения генерала. Если бы все было так, как он говорил, то японцы никогда не доверили бы ему командование военным округом. Но в данном случае все это интересовало меня скорее с чисто психологической стороны. Куда важнее было выяснить планы противника. Поэтому я перевел разговор на другие рельсы:

— Где сосредоточены основные силы Квантунской армии?

— Ближе к восточным и северо-восточным границам Маньчжурии! — с какой-то злобой в голосе ответил генерал.

— Вы, кажется, этим недовольны?

— Японцы бросили нас на произвол судьбы.

— Но ведь вы же с самого начала собирались сдаться.

Только теперь поняв, что допустил грубую оплошность, генерал опустил голову.

— Как расценивало японское командование солуньское направление? — не давая ему опомниться, задал я следующий вопрос.

— Оно считалось второстепенным. Неоднократно высказывалось мнение, что Красная Армия не сможет сосредоточить здесь крупные силы. А если даже и сосредоточит, то они не смогут продвигаться в пустынной местности, в условиях почти полного бездорожья.

А мы смогли! При этом ошибочная оценка противником наших возможностей явилась одной из основных причин быстрого развития событий.

Заняв Солунь и Ванемяо, 39-я армия раньше намеченного срока выполнила поставленную перед нею задачу. Но это не давало нам права на передышку. Выйдя на равнины Центральной Маньчжурии, соединения продолжали быстро продвигаться в юго-восточном направлении. И тут мы столкнулись с исключительно сильным «противником» — на нас обрушились муссонные дожди. Тот, кто не видел их, с трудом может понять, что это такое.

Попробуйте представить себе стену воды. Да, именно стену, которая скрывает от ваших глаз все, что находится на расстоянии свыше 50—100 метров. Только что были видны деревья, кусты, небольшие китайские фанзы. Но вот хлынул ливень — и все скрылось. В течение нескольких минут ручейки, которые, как говорится, и курица вброд перейдет, превращаются в бурные потоки, сметающие все на своем пути. Рушатся деревянные мосты, плетеные изгороди. Автомашины, бежавшие по сухой дороге, оказываются вдруг в воде по ступицы колес, а то и по самый кузов. Словом, создается впечатление, что где-то в небе разом лопнули все трубы гигантского водопровода. Я просто не представлял себе, что такое количество осадков может выпадать одновременно.

Неисчислимые бедствия несли муссонные дожди китайцам-беднякам. Их хижины, сложенные из камней и обмазанные глиной, разваливались под напором воды, словно карточные домики. Потоки уносили целые пласты земли с полей. Хорошо еще, что к этому времени большая часть урожая была уже собрана.

Трудно приходилось и нам. Дороги превратились в месиво. Даже те из них, которые были заасфальтированы, практически стали негодными для продвижения войск. Вода вымывала грунт из-под твердого покрытия, и асфальт проваливался огромными кусками. Но воины не унывали. Порой мне доводилось встречать целые группы бойцов, которые шагали босиком, перекинув через плечо ботинки, связанные шнурками.

Резко ухудшилась связь между штабом армии и наступавшими частями. Нарушались проводные линии, посыльные с донесениями застревали в пути. Легкие самолеты По-2, имевшиеся в нашем распоряжении, с величайшим трудом находили микроплощадки, которые хоть как-то можно было использовать для посадки и взлета. И тем не менее советские солдаты, преодолевая все преграды, настойчиво шли вперед.

…Я находился на вспомогательном пункте управления, представлявшем из себя несколько палаток, когда меня вызвали к телефону. Звонили из штаба армии, находившегося примерно в 50 километрах. Сквозь какие-то шорохи и трески я С большим трудом различил голос подполковника А. Н. Антонова.

— Товарищ полковник, перехвачена… Открытым текстом…

— Повторите, я ничего не понял!

— Из Токио… О капитуляции…

Лишь после того как Алексей Николаевич трижды повторил каждое слово, я понял наконец, о чем идет речь.

Оказалось, что переводчик разведотдела штаба, дежуривший на радиостанции (такие дежурства велись круглосуточно), перехватил сообщение японского императора о капитуляции. Я тут же направился с этой вестью к генерал-полковнику И. И. Людникову. Выслушав меня, он усомнился:

— Ничего не напутали ваши перехватчики? Может, им дезинформацию подсунули?

Откровенно говоря, мне и самому не очень-то верилось. Впрочем, могло быть и так. Ведь не только наш, Забайкальский, но и 1-й и 2-й Дальневосточные фронты, Тихоокеанский флот, Краснознаменная Амурская флотилия, части монгольской Народной армии действовали исключительно успешно. По тем сведениям, которыми мы располагали, управление Квантунской армией было нарушено, ее соединения понесли крупные потери.

— Тщательно проверьте это донесение, — приказал командарм: — Как только что-то выяснится, сразу ко мне.

Вскоре было получено подтверждение из штаба фронта. Император Японии действительно принял условия Потсдамской декларации. Однако буквально на другой день мы убедились, что приказ по Квантунской армии о капитуляции не отдан. Японские войска на многих участках фронта продолжали оказывать сопротивление. Для того чтобы окончательно сломить его, предотвратить разрушение промышленных предприятий, советское командование выслало вперед сильные подвижные отряды, в крупных городах высадились воздушные десанты.

Соединения 39-й армии получили новую задачу. Им предстояло в сжатые сроки занять территорию Южной Маньчжурии, выслать подвижные отряды в направлениях на Мукден, Инкоу, Аньдун. Одновременно предстояло разоружить японские гарнизоны в городах и населенных пунктах, которые встретятся на нашем пути.

По заданию командарма я с небольшой группой разведчиков выехал вперед на автомашине. Нужно было уточнить дислокацию вражеских гарнизонов и договориться с японскими командирами о месте и времени сдачи оружия. Это, разумеется, в том случае, когда часть или подразделение получит приказ своего императора. А если нет?

— Тогда действуйте по обстановке, — сказал мне командующий. — Но особенно на рожон не лезьте. Не захотят сдаваться вашей группе, пусть дожидаются подхода основных сил. А коль и тогда станут упираться, то опыта у нас, слава богу, достаточно. Восточная Пруссия многому научила.

Дожди продолжались. Дороги, как я уже упоминал, стали, фактически, непроходимыми. А ехать было нужно. И тут выручила смекалка водителя машины. Он предложил двигаться прямо по шпалам железнодорожного полотна, которое, по счастью, тянулось в нужном нам направлении.

— Проскочим! — заверял меня Михаил. — Только печенку-селезенку поберегите. Трясти будет здорово.

Вначале действительно трясло. Но водитель сумел подобрать оптимальную скорость, и тряска почти прекратилась.

В Мукдене уже находился член Военного совета армии генерал-лейтенант В. Р. Бойко. Он приказал мне ехать в город Сыпингай, где японская дивизия ждет разоружения. Да, не следует удивляться. Порой складывалась и такая обстановка: противник искал, кому сдаться в плен.

В Сыпингай мы прибыли рано утром. Японские солдаты занимались гимнастикой на большой ровной площадке. Неподалеку я заметил генерала, окруженного офицерами. Он тоже увидел нас и направился навстречу.

— С кем имею честь говорить? — спросил он по-русски.

— Представитель советского командования, — ответил я.

С минуту мы молча стояли друг против друга. Я напряженно ждал: что последует дальше? Японский генерал-лейтенант Саса пригласил меня в штаб своей дивизии. Разговор он начал с того, что приказ о прекращении военных действий ему известен.

— Другого выхода у нас и не было, — словно оправдываясь, произнес он. — Удары советских войск одновременно с трех направлений поставили Квантунскую армию перед катастрофой.

— Да, — кивнул я, — положение было безвыходным. Выяснилось, что в сыпингайском гарнизоне дислоцируется не только 39-я пехотная дивизия, но и танковая бригада. Всего в городе и его окрестностях насчитывалось около десяти тысяч военнослужащих. Уведомив генерала Саса о том, что на подходе к городу находятся наши войска (так оно и было в действительности), я предложил ему начать подготовку вооружения и техники к сдаче. Он немедленно отдал соответствующие распоряжения.

К вечеру того же дня в Сыпингай на самолете По-2 прилетел командующий артиллерией 39-й армии генерал-лейтенант артиллерии Ю. П. Бажанов.

— Как дела? — поинтересовался он, тепло поздоровавшись со мной. — Кто кого тут в плен берет?

Я доложил обстановку: гарнизон готов к разоружению. На следующий день все вооружение и техника будут сосредоточены на аэродроме.

— Хорошо! — отозвался генерал Бажанов.

Ему предстояло довести до конца разоружение гарнизона. А я тут же поспешил в Ляоян.

— Какие задачи встанут там передо мной?

— Теперь задача всюду одна — принимать пленных и оружие, — усмехнулся Юрий Павлович. — И все-таки будьте осторожны.

Предостережение командующего артиллерией оказалось пророческим. По дороге в Ляоян нашу машину обстреляли из зарослей. К счастью, пули никого не задели. Когда мы прибыли в город, где уже находился подвижной отряд 5-го гвардейского стрелкового корпуса, приступивший к разоружению гарнизона, я разыскал японского полковника и через переводчика спросил:

— Приказ о капитуляции касается всех?

— Конечно.

— Почему же час назад обстреляли мою машину? Японский офицер опустил голову.

— Это, вероятно, «смертники», которые бродят в округе небольшими группами. Они могут ничего не знать о приказе. Разрешите, я пошлю солдат, чтобы поймать их?

— Справимся без вашей помощи, — отрезал я.

Японские солдаты складывали оружие. Глухо звякая, падали на землю автоматы, винтовки, пистолеты, офицерские сабли.

Нет, противник не сам сдает оружие. Его принудили советские войска. Теперь это оружие никогда не должно быть применено против нашего народа. Никогда!

Колонны пленных тянулись и тянулись к пунктам сбора. Казалось, им не будет конца. Ведь только на том направлении, где действовала наша 39-я армия, были разоружены четыре пехотные и две кавалерийские дивизии, несколько танковых бригад и отдельных частей противника.

31 августа я связался по телефону с начальником штаба армии и доложил ему о выполнении задания командарма.

— Немедленно выезжайте в Порт-Артур, — приказал генерал М. И. Симиновский.

В Порт-Артур? Да еще немедленно? Чем это вызвано? Ведь по тем данным, которыми я располагал, частей 39-й армии в этом районе не было. Но, как говорится, приказ есть приказ.

И вот уже асфальтированная дорога быстро бежит навстречу, извиваясь между скалами. Порой кажется, что за следующим поворотом она неожиданно оборвется, уперевшись в непреодолимую преграду. Но в самый последний момент выяснилось, что, оказывается, существует узкая щелочка между нагромождениями камней. И шоссе безошибочно ныряло именно туда, чтобы через сотню-другую метров снова повернуть направо или налево.

Временами дорога выходила к самому морю. Тогда до нас доносился тяжелый гул волн, разбивающихся о берег. Опять поворот, и вновь подступают дикие скалы, которые вот-вот сожмут, сплющат, раздавят.

Сижу рядом с водителем и чувствую, как гулко бьется в груди сердце. Нет, вовсе не потому, что трудна дорога. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь в этих краях? Даже мыслей не было. Порт-Артур! Город русской славы, город легендарного мужества. Можно ли оставаться равнодушным, когда слышишь это название?

Миновали последний туннель. И сразу перед нами открылся город, прижатый к самой воде подступающими горами. Маленькие домики и довольно солидные по тем временам здания, узкие переулки и относительно широкие улицы. Повсюду наши солдаты, сержанты, офицеры. С их помощью находим дом, о котором мне говорил генерал Симиновский. И вдруг у подъезда вижу знакомые лица. Оказывается, здесь находится оперативная группа нашего штаба. Выясняется, что, пока шло разоружение японцев, поступил приказ командующего Забайкальским фронтом: сосредоточить соединения 39-й армии в районе Порт-Артура.

— Кто из командования на месте? — поинтересовался я.

— Все тут. Вас, кстати, начальник штаба уже несколько раз спрашивал.

М. И. Симиновский подробно расспросил, как проходило разоружение японских дивизий. Не забыл он справиться о самочувствии моем и тех, кто был со мной все эти дни. Лишь после этого генерал сказал, зачем меня вызывал.

— Вы будете, правда, по совместительству, комендантом Порт-Артура.

— Комендантом? — От неожиданности я даже привстал со стула. — Да я же в этом деле ничего не смыслю. Я — разведчик…

— Трудности, безусловно, будут. Но ведь у нас нет академии, которая выпускала бы специалистов подобного профиля. Да и что говорить сейчас об этом! Приказ уже подписан.

Через полчаса я был у командарма, И. И. Людников напутствовал:

— Следите за порядком в городе: поведение наших воинов должно быть достойно великой Советской державы. — Иван Ильич, заложив руки за спину, прошелся по комнате из угла в угол, затем вновь повернулся ко мне — Нужно помочь китайцам наладить нормальную жизнь. Важно найти активных, прогрессивно мыслящих людей, опереться на них. Вот тут и пригодится ваше профессиональное чутье. Поняли?

Что ж тут было не понять? И все-таки я, вероятно, выглядел озабоченным. Улыбнувшись, генерал ободряюще сказал:

— На мою поддержку всегда можете рассчитывать.

Первые дни обстановка в городе была сложной — не хватало продуктов и пресной воды. Вопрос с водой был решен. А вот торговля продуктами доставляла много хлопот. Японские магазины, а их в городе было порядочно, закрылись. Хозяева попрятались или уехали. Использовать запасы, имевшиеся в бывших японских магазинах, китайцы не решались. То ли все еще был велик страх перед бывшими оккупантами, то ли некому было распорядиться. Ведь местные органы власти еще не были созданы.

Мы, конечно, понимали, что инициатива в деле образования органов власти должна исходить от местного населения. Никакой нажим с нашей стороны тут недопустим.

Как-то в комендатуру явились представители гоминдановской армии и заявили, что они уполномочены создать в городе органы власти.

— Кем уполномочены?

Признаться, я с трудом сдерживал улыбку. Уж очень смешными показались мне эти визитеры. Откуда они? Неужели рассчитывают на нашу наивность?

— Итак, кем вы уполномочены? — повторил я вопрос.

— Нашим командованием, — последовал ответ.

— Органы местной власти создает население города, а не генералы. Надеюсь, вы понимаете это? Ваши полномочия мы не можем признать действительными.

Гоминдановцы поспешили удалиться.

О их визите я доложил члену Военного совета В. Р. Бойко. Меня грызли сомнения: быть может, следовало арестовать представителей гоминдана? Ведь в ряде районов Китая они продолжали боевые действия против китайских же партизан и частей Народной армии. Но Василий Романович успокоил меня:

— Правильно действовали. В их внутренние дела вмешиваться не будем, но и нахальничать не позволим.

Вода, продовольствие, оказание медицинской помощи населению… Заботы и хлопоты обрушивались на комендатуру каждый день. У нас был установлен твердый распорядок. В определенные часы мы принимали китайских граждан, которые обращались за помощью или советом. Каждый день я совершал поездку по городу. Многие жители уже знали меня в лицо и, завидев машину, останавливались и начинали кланяться. Как я ни пытался объяснить им, что это противоречит нашим порядкам, они оставались верны себе.

В городе один за другим открывались крошечные магазинчики, в которых китайцы торговали всевозможными мелочами, предметами первой необходимости. На прилавках и лотках появились овощи. Однако продовольствия все же не хватало. И я не раз видел, как походные кухни наших частей прямо на улицах раздавали пищу ребятишкам.

С каждым днем укреплялись и расширялись контакты между советскими воинами и местным населением. Китайцы относились к нам с доверием, с интересом рассматривали «Правду» и другие газеты, пытались жестами поговорить о чем-то важном, сокровенном. А уж если среди китайцев оказывался человек, хотя бы немного знающий русский язык, то беседы продолжались часами.

Порт-Артур… Здесь каждый камень, казалось, дышит историей. Электрический утес, Золотая гора, Орлиный утес… Эти названия знакомы советским людям по книгам. И вот теперь мне довелось посмотреть на эти места своими глазами. Побывать там, где стояли насмерть артиллеристы генерала В. Ф. Белого, пехотинцы генерала Р. И. Кондратенко, моряки адмирала С. О. Макарова. Я мог прикоснуться руками к сохранившимся крепостным орудиям и мортирам, к пушкам, снятым с боевых кораблей и поднятым сюда матросами. Порой казалось, что вот сейчас снова встанут они на свои места и снова загремит канонада… И это неудивительно. Герои всегда остаются жить в наших сердцах, они бессмертны.

Неоднократно посещал я и кладбище русских воинов, павших при обороне крепости. Как сейчас, вижу мраморный памятник, окруженный каменными крестами. Возле него всегда можно было застать советских воинов. Они приходили поодиночке, небольшими группами, целыми подразделениями. Приходили, возлагали венки, букеты цветов и в скорбном молчании стояли над братскими могилами.

А жизнь между тем шла своим чередом. И вот уж в Порт-Артурскую базу прибыли корабли Тихоокеанского флота. Их встретили орудийным салютом. На Золотой горе взвился советский Военно-морской флаг. Контр-адмирал В. А. Ципанович, возглавлявший отряд, пригласил на флагманский корабль командующего 39-й армией генерал-полковника И. И. Людникова, группу генералов.

Приход советских кораблей в Порт-Артур вылился в большой праздник. Множество солдат, сержантов и офицеров, едва только отзвучали залпы салюта, устремились на берег моря. А от кораблей, стоявших на рейде, одна за другой отваливали шлюпки. У причалов каждую из них встречали восторженными возгласами. Тут же завязывались знакомства, встречались земляки.

Улицы и площади города заполнили принарядившиеся китайцы. Повсюду слышались звуки баянов, гармошек. То в одной стороне, то в другой вспыхивали веселые, задорные песни.

Но вернемся, однако, к делам комендатуры. На другой день здесь снова шел прием посетителей. Кого-то интересовало, можно ли открыть ресторан. Кто-то собирался поехать в соседний город к родственникам и спрашивал, какие документы для этого нужно оформить. Приходили, чтобы узнать, будут ли работать школы и правда ли, что в них будут учить русскому языку. Запомнился посетитель, который настойчиво добивался разрешения на открытие публичного дома и никак не мог понять, почему мы против.

Случалось решать проблемы и иного рода. Однажды, это было в середине сентября, на прием пришел владелец магазина и пожаловался, что ночью неизвестные взломали замок, похитили наручные и карманные часы, хранившиеся в кладовой. Он просил разыскать воров.

Я хотел было объяснить ему, что подобные дела не входят в компетенцию советской военной комендатуры. В ее составе не было агентов уголовного розыска, которые могли бы заняться следствием. Однако вовремя спохватился: такой ответ может привести к нежелательным последствиям. Не исключено, что владелец магазина сделает вывод: кражу совершили русские, поэтому они и отказываются искать преступников. Ему ничего не стоило пустить такой слух по городу.

Я пе обнадеживал торговца, но заверил его, что все, зависящее от нас, мы сделаем. Но что именно? Я сам еще толком не представлял.

Стало известно, что в японской полиции, в период пребывания оккупантов в Маньчжурии, служили и китайцы. Переводчик, работавший в комендатуре, с большим трудом разыскал одного из них и привел ко мне. Я коротко изложил ему суть нашей просьбы.

— Понимаю, — ответил он. — Я действительно занимался расследованием уголовных дел. Постараюсь вам помочь.

Не знаю, каким образом он действовал, но только через несколько дней в комендатуре появились два молодых китайца, которые, дрожа от страха, признались, что часы взяты ими. И они указали место, где было спрятано краденое. А спустя час владелец магазина горячо благодарил меня.

Итак, инцидент исчерпан. Но что делать с ворами? Как я упоминал, ни полиции, пи судов в Порт-Артуре еще не существовало. Посоветовавшись с товарищами, я распорядился посадить жуликов на несколько дней в подвал здания, которое занимала комендатура. Дня через три переводчик доложил мне, что китайцы просят о встрече со мной.

— Что там у них? Быть может, кормят плохо или еще что-нибудь? — забеспокоился я, понимая, что с юридической точки зрения содержание жуликов под арестом не совсем законно.

— Да нет, все в порядке. Думаю, что каяться будут.

Так оно и оказалось. Едва войдя в кабинет, китайцы заговорили быстро-быстро, перебивая друг друга. Переводчик не успевал повторять по-русски длинные, витиеватые фразы. Однако смысл их я понял: «Мы уважаем русских, больше красть не будем. Русские — не японцы. Если русский полковник поверит, мы никогда не подведем его».

— Есть ли в городе люди, которые занимаются таким же промыслом? — спросил я.

Юноши переглянулись, прежде чем ответить. Потом один из них, по-видимому старший, утвердительно кивнул головой. И тут же торопливо заговорил.

— Он объясняет, — пересказал переводчик, — что при японцах китайцы вынуждены были воровать. Иначе можно было умереть с голода. Но русские — другие люди. При них будет другая жизнь.

— Передайте, что мы отпустим их. Но пусть скажут своим «коллегам», что впредь воровство будет строго наказываться.

Китайцы, выслушав переводчика, начали рассыпаться в благодарностях и заверениях, что ни одного случая воровства в Порт-Артуре, пока они живы, не будет. Они, дескать, сами о том позаботятся. Когда я рассказал об этой истории генералу В. Р. Бойко, с которым мы довольно часто встречались, обсуждая текущие дела комендатуры, он смеялся до слез.

В те дни мне не часто удавалось бывать в разведотделе штаба армии. Но дружба по-прежнему связывала нас, фронтовиков-разведчиков, нерушимыми узами.

Особенно остро я почувствовал, как дороги мне эти люди, когда пришло время расставаться — меня зачислили слушателем Академии Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова. Я едва успевал отвечать на телефонные звонки из полков и дивизий. В трубке неизменно звучало: «Всего вам доброго… Успехов в учебе, в службе, в жизни». А в канун отъезда разведчики собрались за обеденным столом. И я не мог оторвать взгляда от родных лиц. Свидимся ли когда-нибудь еще?

Под вечер отправился па берег моря. Хотелось попрощаться и с ним. Тихое, ласковое, оно плескалось у самых ног, уходя в серую даль, за горизонт. Справа неслась знакомая еще с юности песня. Солдаты, устроившись на прибрежных камнях, тихо и задумчиво напевали под баян:


Разгромили атаманов, разогнали воевод

И на Тихом океане свой закончили поход…


Не желая мешать им, я намеревался было повернуть обратно. Но лицо одного из них, того, что был с баяном, показалось знакомым. Где же видел его? И тут мне вспомнилась погрузочная площадка под Кенигсбергом, пожилой солдат, перебиравший кнопки баяна. Присмотрелся — он! Правильно говорят, гора с горой никогда не сходится, а человек с человеком…

— А я вас помню, товарищ полковник, — тихо молвил баянист, когда я подошел и присел рядом. — У эшелона вы тогда подходили ко мне.

— И я не забыл. Значит, жив-здоров? Рад за тебя. С баяном так и не расстаешься? Что ж, это память о друге.

— Разве же можно забыть тех, кто не вернулся домой?! — задумчиво проговорил солдат. — Память о них всегда жива будет!

Загрузка...