Глава 14

Пообедал я в Stampe[20] у развалин старой кирхи мемориала кайзера Вильгельма, где за кружкой кисловатого пива хозяин посоветовал мне обратиться в агентство по аренде автомашин, располагавшееся через несколько домов ниже по Курфюрстендам. Был разгар туристического сезона, и все, что я смог получить без предварительного заказа, был мотороллер с кабиной «Мессершмитт» — трехместный агрегат на трех колесах и с десятисильным двигателем. Одна-единственная дверь мотороллера была расположена на крыше и открывалась наподобие крышки у сундука.

Я ехал по забитой автотранспортом Курфюрстендам по направлению к Халензее. По размерам «Маленький Вальтер-утешитель» смахивал на гигантскую конюшню, но значительно уступал ей по своим архитектурным достоинствам. Его фасад украшал щит, на котором в полный рост были изображены восхищенно улыбавшиеся друг другу Штрейхеры в классической танцевальной позе. Я медленно проехал мимо, развернулся и поехал по Курфюрстендам в обратную сторону. Сегодня вечером после заключительного номера Штрейхеров я буду должен последовать за ними в этом направлении, если, конечно, они приедут на машине.

Я проехал на восток, насколько это было возможно, доехав до величественной каменной арки Бранденбургских ворот, за которыми раскинулась безлюдная Потсдамер-Платц. На площади полицейский из восточной зоны остановил для проверки случайную машину.

Где-то там, в восточной зоне была Пэтти Киог. Была ли она в руках полиции, или уже у «красных», которые эту полицию контролировали, этого я не знал. Однако Зиглинда Штрейхер, похоже, всерьез намеревалась заполучить золото Управления стратегических служб, а это значило, что она не выпустит Пэтти из лап до тех пор, пока они вместе с братом не вытрясут из нее все, что она знала. А может быть, все-таки выпустит? А если авторитарная личность по Ферге — это первичное, а все остальное — вторично?

Спустя некоторое время я уже возвращался в «Эм-Зу». Заказав себе в номер двойной бренди, я выпил его, растянулся на кровати, закурил сигарету и снова стал думать о Пэтти, увязшей в этой передряге по самые свои хорошенькие ушки. Однако мои размышления помочь ей не могли.

Я уснул, и мне приснилось, что я проезжаю на мотороллере под Бранденбургскими воротами. Полицейским на границе оказалась женщина, которая была точной копией Вили Шлиман. Я сказал, что меня зовут Ампаро, и она меня пропустила.

* * *

Развернув мотороллер в восточном направлении, я поехал по Курфюрстендам вдоль запруженного людским потоком тротуара в «Маленький Вальтер». Его можно было найти даже с завязанными глазами. Там в исполнении духового оркестра уже гремела полька, сопровождавшаяся поощрительными возгласами собравшейся в зале толпы.

Публика представляла из себя то разношерстное сборище, по которому никогда нельзя составить завершенной картины. Распевали, взмахивая пивными кружками, толстозадые бюргеры. Шурша накрахмаленными юбками, со свистом рассекали воздух официантки, обносившие бюргеров пенными кружками. Мокрый, хоть выжми, багровый от натуги музыкант, весивший не менее трех сотен фунтов, изо всей мочи дул в свою трубу. Воздух казался сизым от дыма, отовсюду доносился смех, стучали о непокрытые деревянные столешницы пивные кружки. Хористки были явно завезены из Баварии, ведь это там росли такие девчонки с румяными, словно яблоки, щечками и стройными, как молодые деревца, лодыжками.

Наконец, часа через два в костюме крестьянки появилась Зиглинда Штрейхер.

Опорожнив кружку пива, она бросила пустую кружку в толпу и запела. Крепкая и розовощекая, она была самим воплощением здоровья, и, казалось, никакие мирские заботы ее не касались… Передвигаясь между столами, она сильным, не нуждавшимся в микрофоне голосом пела старые немецкие песни, которые так желала слышать ее усердно поглощавшая пиво аудитория. Она пела примерно полчаса, прерываясь лишь для того, чтобы отхлебнуть пива и выслушать одобрительные возгласы, пока кто-то не пробасил: «Вагнер!»

Зиглинда улыбнулась и в раздумье свела свои брови вразлет. Потом ее лицо осветилось широчайшей улыбкой, и во внезапно наступившей тишине зазвучали выводимые контральто слова тоски, которые пел Тристрам своей ушедшей любви:

Свеж, веет ветер родины моей,

О, где же ты, ирландское дитя?

Зал чуть не обрушился от аплодисментов. Финал был превосходным. На лице Зиглинды блестели капельки пота, и еще до того, как погас юпитер, она быстро ушла. Пение было дьявольски красивым, но мое впечатление было смазано тем, что психоаналитик охарактеризовал бы как возникшие у меня ассоциативные связи. В моем мозгу опять отозвались слова баллады:

Frisch weht der Wind

Der Heimat zu.

Mein Irisch Kind

Wo weilest du?

«Ты и Тристрам», — подумал я. Потому что ирландское дитя — это, конечно, Пэтти Киог.

Было еще и пиво, и пение, и когда Зиглинда появилась вновь, с ней был ее брат. Стиль, в котором они исполняли бальный танец, был атлетическим и мощным, и даже видавшие виды официантки, вздыхая, отворачивались, когда Зигмунд проворно и смело бросал и вращал свою сестру. Свет погас, зал зашумел в ожидании, и прожекторы зажглись опять. Финальный танец навевал образы Шварцвальда и горных озер в Баварских Альпах. Когда танец закончился, произошло то, что случается только на выступлениях самых отменных исполнителей: на мгновение наступила абсолютная тишина, и зал взорвался аплодисментами.

Я заплатил по счету, быстро вышел на улицу и пошел к мотороллеру. Я поставил его рядом с переулком, на который выходил служебный выход «Маленького Вальтера». Ночь выдалась холодной, и с Балтики дул свежий ветер. Я выкурил пару сигарет, размышляя о двойной жизни Штрейхеров, о том, как Тристрам оплакивал свою потерянную ирландскую возлюбленную, и о том, что лучшие времена не обходятся без печали, и не бывают без радости самые тяжелые времена, так же, как в лучших из нас живет зло, а в худших — добро. И еще я желал бы, чтобы Зиглинда с братом не были так дьявольски талантливы. Вдруг темное ущелье переулка прорезал свет автомобильных фар, и по переулку проехал, повернув на Курфюрстендам, «Фольксваген». Он прошел совсем близко от меня, и я увидел сидевшего за рулем Зигмунда. Сестра сидела рядом.

Я завел мотороллер и двинулся за ними по Курфюрстендам так, чтобы между нами оставалось две машины. Мимо проносились ярко освещенные витрины магазинов, прогуливавшиеся берлинцы и шедшие на запад встречные машины. Очень скоро движение стало менее интенсивным, и когда на фоне звездного неба возникла громада Бранденбургских ворот, мне пришлось отстать от них на целый квартал. По эту сторону границы должна была стоять американская военная полиция, а по ту — восточногерманские полицейские. Если бы они останавливали для проверки каждую машину, которая пересекала границу, то вся Потсдамер-Платц была бы забита транспортом. Но они, по-видимому, вели выборочную проверку, а у меня были такие же дела по ту сторону границы, как у Тристрама в Ирландии.

«Фольксваген» замедлил ход. Вырисовывавшаяся на фоне света прожектора грузная фигура полицейского сделала разрешающий знак рукой. Следующим был небольшой фургон. Он притормозил, и водитель перебросился несколькими словами с полицейским. Я ощутил, как по моему боку стекает струйка пота. «Фольксваген» уже почти скрылся из виду. Фигура что-то сказала водителю фургона, тот засмеялся. Полицейский тоже засмеялся, послышался скрежет включаемого сцепления, и фургон тронулся с места. Я тоже включил сцепление и двинулся вперед.

С левой стороны от ворот висел освещенный знак с надписью на английском и немецком языках: «Вы выезжаете из американского сектора». Луч прожектора прошелся по мотороллеру и, ослепив меня, остановился на кабине. Полицейский что-то произнес. Я не знал, было ли это вопросом. Я был настолько измотан, что с трудом соображал, и смотрел прямо перед собой на удалявшиеся в темноту габаритные огни фургона. Луч прожектора сместился в сторону, фигура полицейского передвинулась, и сзади мне посигналили. Даже не успев осознать, что оставляю позади себя свободный мир, я до отказа выжал педаль газа.

Фургон, за огнями которого я следовал по темной, обдуваемой всеми ветрами Потсдамер-Платц, свернул налево. Впереди него тоже маячили габаритные огни. Перед тем, как пойти в «Маленький Вальтер», я изучил карту Берлина, поэтому довольно четко представлял, куда мы ехали. С площади мы выехали на Унтер-ден-Линден, всю в руинах. Русские так усердно потрудились, очищая от фашистов свой сектор Берлина, что складывалось впечатление, будто война здесь закончилась только вчера. Мы проехали мимо занимавшего целый квартал среди моря развалин нового здания русского посольства, свернули на Фридрихштрассе и, двигаясь по направлению к собору, переехали Шпрее. «Фольксваген» набрал скорость. В темноте где-то у реки залаяла собака. Собор был темен и молчалив, как, впрочем, и все в Восточном Берлине, — могиле, в которой были похоронены все посулы Советов о светлом будущем. «Фольксваген», повернув, застучал по брусчатке Люстгартена. Машин, даже припаркованных, на улицах не было видно. Перед тем, как свернуть на Люстгартен, я выключил наружное освещение и отстал, насколько мог, чтобы только их не потерять. «Фольксваген» свернул к Жандарменмаркт и обогнул площадь справа. Отключив двигатель мотороллера, я проехал еще немного и на углу остановился. До меня донесся звук захлопываемой автомобильной дверцы. Открыв крышку кабины, я выбрался наружу. Штрейхеры входили в третий по счету дом от угла через дверь, расположенную в углублении между двумя стеклянными витринами. В темноте я не видел, что было выставлено в витринах, но магазин был, кажется, единственным на весь квартал. Здание имело два этажа: первый был сложен из камня, а второй, деревянный, был с верандой, нависавшей прямо над тротуаром. На веранде красовалась вывеска. Разобрать, что на ней было написано, я не смог. Свет нигде не горел.

Я подошел поближе и увидел в витрине бутылки с виски. Мне это не понравилось. То, что проходило в Восточном Берлине под маркой магазина по продаже спиртного, почти наверняка находилось в собственности государства и полностью им контролировалось.

Неужели это значило, что данное заведение — официальная тюрьма Пэтти Киог, а вовсе не укрытие Штрейхеров?

Я замер и прислушался. На подходе к станции «Фридрихштрассе», располагавшейся в нескольких кварталах отсюда, прогрохотал по эстакаде поезд Я прошел вдоль витрины винного магазина. Он помещался в большом здании, стоявшем впритык к соседним домам. За зданием, скорее всего, был маленький дворик, и за ним — другие дома. Парадное, по-видимому, являлось единственным входом. Я переживал один из немногих моментов в своей жизни, когда мне очень хотелось ощутить на плече тяжесть кобуры с заряженным пистолетом. С ним я мог ворваться внутрь здания и выручить Пэтти. Правда, с равным успехом я мог лишиться головы, и это не только не помогло бы Пэтти, но и вряд ли доставило бы удовольствие как мне, так и страховой компании, которой хватило глупости, чтобы застраховать жизнь частного сыскаря.

Я решил устроиться в кабине мотороллера и ждать. До рассвета оставалось еще добрых пять часов, и я подумал, что не повредит, если они в течение этого времени немного расслабятся.

Я уже повернулся, как вдруг увидел, что между мной и углом улицы стоит невысокий полный человек. Я двинулся ему навстречу, напевая припев немецкой песенки. Мы были совершенно одни в этом мире темных улиц, брусчатки и неясных угроз. Я думал, что для подвыпившего человека выгляжу достаточно убедительно. У человека были аккуратно подстриженные усики и мягкие светлые волосы.

— Добрый вечер, Herr Драм, — произнес он по-английски.

Я прекратил петь и уставился на него. Он вовсе не казался опасным, но лишь до того, пока вы не увидели его глаза. Должно быть, в службу безопасности Федеративной Республики Германии специально отбирали людей с такими глазами. Такие были у Йоахима Ферге. И у Мюллера.

— А, рад вас видеть, — ответил я. — Пушка есть?

Он улыбнулся:

— Да, есть.

— Когда вы не появились в заведении Вили Шлиман, я уже было решил, что Ферге все-таки решил отстранить вас от этого дела, Herr Мюллер, — сказал я. — Штрейхеры здесь, в доме. Я думаю, американка тоже.

— Да, это так.

— Похоже, что мы сможем взять их именно так, как этого хотелось бы Ферге. Если, конечно, сумеем опять вывезти их в Западный Берлин.

Он промолчал.

— Дайте им немного времени, — продолжил я. — Пускай поспят. Они не знают, что за ними следят.

С улыбкой он запустил руку под пиджак и достал из-за брючного ремня «Люгер». Продемонстрировав пистолет, он направил его на меня.

— Прошу вас, заходите, — произнес он. — Винный магазин.

— Нам следовало бы выждать, — начал было я, но дуло «Люгера» смотрело с расстояния трех футов прямо мне в пупок.

— Уже поздно, — промолвил Мюллер, — и я хочу хоть немного поспать. Штрейхеры тоже нуждаются в отдыхе. Заходите-ка, и живо.

Он был у Ферге опером, все здесь знал, а насилие было его ремеслом. Его нельзя было обвести вокруг пальца, словно молокососа, чтобы вот так, за здорово живешь взять и оглушить у здания Корпорации в тот момент, как он давал прикуривать Зигмунду. И он просто обязан был появиться у Вили Шлиман, когда я так нуждался в его помощи. И вот в первый раз он подоспел вовремя, будто его звали. Однако ни я, ни Йоахим Ферге этого не делали.

Мы вернулись к магазину. Мюллер шел сзади.

— Откройте дверь, — приказал он.

Я повернул и нажал ручку, дверь была незаперта. Я вошел в темноту, Мюллер последовал за мной и закрыл за нами дверь.

Загрузка...