Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

Басё

1


Март подходил к концу. Весна в этом южном российском городке, как бывало в большинстве случаев, наступила рано, убрав снег и высушив разбитые, истрескавшиеся тротуары, обнажив еще больше кучи старого мусора в двориках и убогих сквериках, явив в еще большей неприглядности шелушащиеся стены домов. Рассеянно обминая припаркованные прямо на тротуаре автомобили — от скромного ветерана «Москвича» до нового, уверенно сияющего лаком и хромом БМВ — брел мужчина, одетый в довольно поношенную джинсовую куртку и такие же джинсы, обутый в стоптанные ботинки. Светло-серый «Ауди», плавно, но все же на достаточно большой скорости выкативший из-за угла дома, откуда-то из узкого переулка, мог бы задеть рассеянного пешехода, если бы тот не отпрыгнул в сторону неожиданно резко и проворно. Но и водитель «Ауди», похоже, вовсе не собирался совершить наезд — автомобиль, негромко скрипнув тормозами и едва заметно качнувшись вниз-вверх, замер в полуметре от того места, где только что был мужчина в джинсовой куртке.

— Что, испугался?

Вопрос, естественно, задал водитель «Ауди», крупный парень с широким лицом, с аккуратной — десять минут, как от парикмахера вышел — стрижкой, в дорогом голубоватом свитере, облегавшем широкие плечи.

Мужчина скользнул безразличным взглядом по свитеру, по мясистой широкопалой руке, расслабленно лежащей на руле, по безукоризненному пробору в блестящих темных волосах и произнес глуховатым, бесцветным голосом:

— Я животных сроду не пугался.

Возможно, если бы водитель один был, инцидент оказался бы исчерпанным этой репликой или еще двумя-тремя последующими. Но рядом с ним сидел еще один парень, примерно его возраста, а на заднем сиденье размещался мужчина постарше, чье лицо смутно виднелось за тонированным стеклом. Поэтому водитель неторопливо открыл дверцу, так же неторопливо поставил на грязный тротуар ногу, обутую в полуботинок из мягкой черной кожи с золотистым фирменным тиснением, потом вынес наружу другую ногу и выпрямился, оказавшись на полголовы выше мужчины в куртке.

— Не понял. Ты кого не боишься? — почти вежливо спросил он.

Мужчина повернул к нему худое остроскулое лицо, стрельнул взглядом зеленоватых глаз из-под густых рыжеватых бровей и ответил с расстановкой:

— Животных не боюсь. И вообще всякого дерьма собачьего.

Потом он повернулся, собираясь обойти автомобиль спереди. Но тяжелая рука резко опустилась на его плечо, цепко, сноровисто, привычно захватывая ткань куртки, с силой потянула назад. Мужчина вроде бы не стал сопротивляться, послушно переместился в ту сторону, куда его тащили, но по пути словно невзначай саданул водителя «Ауди» коленом в пах. В следующее мгновенье он быстро сделал шаг назад и, удерживая на своем плече схватившую его руку, ударил парня ногой. Удар получился молниеносным, мощным, он пришелся в низ груди противника, отчего тот сильно дернулся и сразу же тяжело рухнул рядом с автомобилем.

Секундой позже распахнулась дверца с противоположной стороны автомобиля, это выскочил товарищ упавшего. Он мгновенно сократил расстояние до мужчины, огибая капот по самой короткой дуге, и сразу, не останавливаясь, «выстрелил» в обидчика своего партнера пяткой правой ноги, метя в подбородок. Нога выпрямилась очень быстро, с совершенством и точностью механизма. Если бы удар достиг цели, мужчина в джинсовой куртке наверняка бы отправился в нокаут — в лучшем для него случае. Но он гибко качнулся в сторону, ловя бьющую ногу, затем сам ударил ногой, точно попав в пах раскорячившегося агрессора. Последовавший чуть позже удар рукой в челюсть снизу, нанесенный как-то небрежно, даже лениво, довершил комбинацию.

— Браво! — послышался возглас откуда-то со стороны.

Мужчина в джинсовой куртке оглянулся.

Человек в камуфляжном бушлате, таких же пятнистых брюках и высоких шнурованных ботинках, словно бы отклеившийся от стены невзрачного строения, медленно поднял ладони на уровень груди и изобразил аплодисменты. Узкое смуглое лицо с чуть выдающимися скулами, серые насмешливые глаза с опущенными уголками век, аккуратно подстриженные черные усы.

— Круто ты с ними поступил. Ладно, ребята, все о'кей, — это уже относилось к поверженным, которые успели прийти в себя, хотя и не настолько, чтобы представлять реальную угрозу для их обидчика. — За «пушки» только не вздумайте хвататься — в этом случае последствия похуже могут быть, — тон камуфляжного был ровен, словно повторял скучную лекцию, но все же что-то в его облике заставило «ребят» послушно вернуться в «Ауди».

Мужчина в джинсовой куртке проводил ретировавшихся мрачным взглядом и повернулся, собираясь продолжить свой путь.

— Послушай, мужик, а ведь тебя Валерием Николаевичем зовут, я угадал?

Вопрос камуфляжного удержал его на месте.

— Считай, что угадал, — теперь мужчина внимательно изучал смуглое лицо, усы.

— Вот, — продолжил черноусый, неспешно приближаясь.— Я тебя помню, а ты меня вряд ли. Лет пятнадцать с тех пор прошло. Меня к тебе в зал приводили, в доджо. Школа Бирюкова — самая знаменитая из всех оппозиционных школ.

— Нет, не помню, — как-то неожиданно виновато признался тот, которого звали Валерием Николаевичем.

— Ну, не удивительно. Народу у тебя много перед глазами мелькало. А я в ту пору ничего выдающегося из себя не представлял. Слушай, Николаич, а ты не очень спешишь? Обидно получается — встреча через столько лет да еще при таких обстоятельствах и вдруг такой мимолетной окажется. Для меня, во всяком случае, обидно. Я тут совсем рядом живу. Один живу... Сейчас, по крайней мере.

— Хм... — Мужчина криво улыбнулся. — Вообще-то сейчас не очень принято ходить в гости, а уж тем более приглашать.

— Это нас с тобой не касается. У нас консервативное мышление, будем так считать.

И они пошли по улице — черноусый, в камуфляже чуть впереди, а Бирюков за ним.

Бирюков подумал, что еще года два-три назад он наверняка поинтересовался бы, откуда у его старого знакомого, точнее, старого полузнакомого такая новенькая, с иголочки форма. Еще бы его несколько обидело обращение на «ты» — в начале этого месяца он перешел рубеж сорока лет и мог уже считать себя пожилым человеком. Но именно последние несколько лет как-то ослабили в нем остроту восприятия, если не интерес ко всему окружающему вообще.

Минут через пять черноусый сказал:

— Вот мы уже у цели.

Они вошли в довольно ухоженный подъезд относительно новой многоэтажки.

У себя в квартире новый знакомый или старый полузнакомый Бирюкова сначала заботливо разоблачил гостя, потом сам сбросил бушлат, оставшись в зеленоватом свитере, похожем на форменный, как показалось Бирюкову — где-то он такие видел, то ли на натовских офицерах, то ли на ооновских в телепрограмме.

— Меня приводил к тебе Маленькая Тучка, — напомнил черноусый. — Я на каникулах был в то время.

— Ага, теперь, кажется, припоминаю. Ты курсантом тогда был. И звать тебя... Евгением?

— Точно. Исключительная память.

— Нет, скорее ассоциативная. Мнемотехника, — словно нехотя произнес Бирюков, не очень торопясь принять приглашение хозяина присаживаться.

Он мельком и — как сам полагал — незаметно для черноусого оглядывал квартиру. Обстановка достаточно богатая и достаточно безалаберная. Хотя, впрочем, система какая-то, если уж не совсем порядок, чувствовалась. Аккуратность присутствовала. Видеомагнитофон, телевизор «Сони». Молодые сейчас явно побогаче, чем он в свое время был, но зависти у Бирюкова в данном случае не было — словно он был в жилище иностранца.

— Эй, Николаич! Давай-ка за встречу. Совсем по маленькой, — Евгений уже протягивал ему изящную хрустальную рюмку. — Нет, это настоящий «черри-бренди», без дураков, — он перехватил взгляд Бирюкова, брошенный на бутылку. — Не «мэйд ин юэроп» из стран бывшего соцлагеря.

Бирюков пригубил темную ароматную влагу и убедился, что хозяин говорит правду.

— Постарел ты, Валерий Николаевич, поседел, хотя форма — дай Бог каждому, кто моложе тебя лет на двадцать.

— Какая уж там форма, — равнодушно сказал Бирюков. — Кому это теперь нужно?..

— А ты вообще-то чем-нибудь интересным сейчас занимаешься, Николаич? — во взгляде и тоне Евгения чувствовалась какая-то заинтересованная благожелательность, но все разно Бирюков ответил холодно:

— Ничем, почитай... интересным.

— Почти по классику: «Семьдесят годов на свете живу, и, слава Богу, ничего интересного в жизни не было, барин». А у нас тут зальчик есть, небольшой уютный. Загляни, если захочешь, если время свободное объявится.

Бирюков подумал, что уж чего-чего, а времени свободного у него сейчас хватает. Свободен, свободен, почти от всего свободен. «Зальчик» — звучит, как полузабытый мотив. Все это было настолько давно, связано со столь нездешними впечатлениями, что напоминает не реальные события, а страницы книги, когда-то прочитанной, страницы полузабытые, почти стершиеся в памяти.

— Ладно, может быть, и загляну... в зальчик, — опять же без особых эмоций в голосе произнес Бирюков и тут же поспешил сам задать вопрос, не потому поспешил, что интересно ему это было, а чтобы избежать расспросов Евгения. — А ты что же — служишь?

— Наслужился, — хозяин как-то уж быстро извлек из ящика стола зеленые «корочки».

«Клюев Евгении Петрович. Капитан запаса. Комитет государственной безопасности СССР».

— Вона... — протянул Бирюков. — Ты, оказывается, мужчина с прошлым. Годов тебе всего тридцать три... Да, и уже вроде как пенсионер.

— Вроде, — сдержанно улыбнулся отставник Клюев. — Как Союз распался, так делать там стало нечего. Бардак начался.

— Да, бардак, — думая о чем-то своем, кивнул Бирюков.

— Угу... Значит, и ты с этим согласен?

— С чем согласен? — Бирюков словно встрепенулся даже.

— Ах, с неумеренно растущей энтропией, с растущим количеством беспорядка. Тут уж ничего не поделаешь — законы Вселенной. Это тоже можно назвать бардаком. А за власть Советов и за красных меня не надо агитировать, Женя. Я никогда их не любил и не полюблю ни при каких условиях, ты уж извини.

— А чего извинять, Николаич, — широко улыбнулся Клюев. — Я же не в политическом сыске служил, наше дело было пахота и риск.

— Вон как? Значит, ты оперативником был?

— Всего хватало...

«Ох, уж эти мне финты да выверты чекистские», — раздраженно подумал Бирюков, а вслух спросил:

— И Афгана, небось, довелось попробовать?

— Не довелось. Но крутого и горячего и без Афгана хватало.

— А сейчас его на долю каждого хватает, крутого и горячего. В избытке даже.

— А ты ведь не любишь их, «новых русских», а, Николаич?

— Не за что их любить, — ответил Бирюков, чуть помедлив. — Впрочем, я, наверное, многого уже не могу понять. Или, точнее, оценить, что называется, адекватно. Брюзжать из-за того, что тебе не нравится именно такое, а не иное устройство мира, изводиться из-за того, что дважды два — четыре а не пять с половиной — удел неврастеников. Но все-таки я многого не могу принять... Еще лет пять назад четко можно было определить, кто есть кто, а теперь правила игры так изменились. Вот, например, взять того типа, что тебя приводил тогда, Маленькую Тучку. Мне кажется, что он отменным мерзавцем был и останется при любых обстоятельствах и во все времена, а он сейчас, говорят, на высокой должности в коммерческом банке.

— Да, я слыхал, — заместитель управляющего, — кивнул Клюев. — Ладно, Николаич, нам так не жить, как выражаются. Слушай, а вот тот, второй, которого ты с полчаса назад «отрубил» — что ногами махал, вроде бы достаточно «продвинутый» кикбоксер. Он даже на каком-то чемпионате призером был. А ты говоришь: форма не очень.

— Ты-то откуда знаешь, что он кикбоксер?

— Наверное, случайно, — подмигнул Клюев. — Много случайностей в нашей жизни присутствует. Тебя вот я совершенно случайно встретил.

Бирюкову что-то не понравилось в его ответе, показалось ему, что Клюев в чем-то солгал: то ли в том, что ему знаком кикбоксер, то ли в том, что он совершенно случайно оказался поблизости от места происшествия.

Впрочем, если Клюев говорил правду, это его устраивало еще меньше — случайности для него, Бирюкова, были зачастую роковыми, особенно в последнее время.

— Ну, а тот амбал толстый — про него ты тоже что-нибудь знаешь? — спросил он Клюева.

— Откуда? Много сейчас развелось разных охранников и телохранителей. Поди разберись — охраняют они своего хозяина или «доят» его, получая доходы больше его. А кикбоксера мне физиономия знакома.

— Ага, понятно, — кивнул Бирюков. — Спасибо, Женя, за гостеприимство, но мне пора, — он взглянул на часы.

— Телефонами не хочешь со мной обменяться, Николаич? Может, захочешь все же проветриться...

— Что же, это с превеликим нашим удовольствием.


Он позвонил Клюеву очень скоро, через два дня, в душе поиронизировав над собой относительно гнилой романтики.

Клюев, как ни странно, оказался дома, несмотря на то, что было около двух пополудни.

— Очень ты кстати позвонил, — сказал Клюев. — Если у тебя есть время и настроение, то жду тебя в семнадцать ноль-ноль...

Он назвал место. Бирюков решил, что время и настроение у него присутствуют. Взял на кухне небольшую табуретку и, поставив ее перед шкафом в прихожей, вытащил из верхнего ящика все свои «доспехи». Кимоно? Нет, пожалуй. Что-то подсказывало ему — в кимоно он будет выглядеть неуместно, чужеродно, как, например, выглядит сейчас пожилой человек, облачившийся в костюм по моде своей молодости. А вот спортивный костюмчик, хоть и заношенный до ветхости, да старые кроссовки будут выглядеть вполне нейтрально — мода на все времена.

На условленном месте Бирюков появился за пять-семь минут до назначенного времени и решил прогуляться. Он отошел от перекрестка на несколько десятков метров, когда вдруг рядом с ним затормозил черный «Мерседес». Бирюков быстро начал перебирать в уме варианты последствий — вторая иномарка за несколько дней, но задняя дверца распахнулась, оттуда высунулся Клюев и позвал:

— Прыгай, Николаич.

Бирюков, даже не успев удивиться, последовал приглашению.

Сегодня на Клюеве была штормовка — тоже какого-то специфического образца, как определил про себя Бирюков. А молодой человек за рулем «Мерседеса», против бирюковского ожидания, оказался одетым не в кожаную куртку, не в гладкий «Адидас» или «Пуму» плюс высокие кроссовки, а в нечто очень неприметное и неброское.

Ехать пришлось совсем недолго, но чтобы самостоятельно найти вход в спортзал, Бирюкову пришлось бы изрядно потрудиться.

— Да, места здесь тихие, — словно в унисон размышлениям Бирюкова подтвердил Клюев.

Бирюков покачал головой. Это всего вторая их встреча, а он уже в который раз замечает, что Клюев вроде бы специально прослеживает ход его мыслей. Конечно, сделать это несложно — например, хотя бы сейчас, когда любой начнет делать предположения относительно того, как может использоваться здание этого ДК, расположенное в тихом месте, хотя и недалеко от центра, и почему его, это здание, не отремонтировала, не подмарафетила, не приспособила под свои нужды какая-нибудь коммерческая структура, как их теперь называют.

В полутемном зале на втором этаже, где Бирюков оказался восьмым — считая водителя и Клюева — он убедился в правильности выбора своей экипировки. Да, в кимоно он выглядел бы кричаще бестактно. Что-то у них тут свое, несколько специфическое, хотя его, Бирюкова вообще-то трудно чем-то удивить. «Ниндзя они, что ли?» — подумал он, рассматривая снаряды, которыми был оборудован зал. Кто-то хорошо потрудился. Для чего, к примеру, нужно вот это кольцо, подвешенное на трех веревках почти под потолком? Канатов, шестов, веревочных лестниц не меньше десятка.

После первых десяти минут тренировки Бирюков ощутил то же чувство, что и лет двадцать назад, когда его, впервые попавшего в борцовский зал, всласть волтузили более опытные, более сильные, более выносливые. Чувство можно было выразить одной фразой: когда все это закончится? Или: как надолго меня хватит? Бирюков сразу вспомнил, что ему уже сорок лет, что в последние три года он, если быть честным, почти не уделял внимания своей физической форме, что спиртным он за последнее время тоже злоупотреблял.

Тренировка, что и говорить, была своеобразной. Предположение Бирюкова о том, что эти парни занимаются ниндзюцу, почти оправдывалось. Бесчисленные влезания по канатам и шестам — с помощью ног, без помощи ног, цепляясь руками за шест, а ногами упираясь в гладкий деревянный щит, прикрепленный к стене. Пролезание под длинным рядом низких барьеров, касаясь пола только кончиками пальцев рук и ног. Перебегание из одного конца зала в другой по качающимся веревочным трапам, подвешенным, разумеется, под самым потолком. И апофеоз — прыжки с деревянного шеста через то самое веревочное кольцо, о предназначении которого размышлял раньше Бирюков. С приземлением на голый деревянный пол. Высота метра четыре, никак не меньше. Это все равно, что перемахнуть через перила второго этажа и приземлиться на асфальт. Бирюков очень старался не вывихнуть конечности, не свернуть шею. Это ему удалось. И уже через десять минут, облившись липким потом от макушки до щиколоток, испытав даже приступ тошноты от непосильного напряжения, он почувствовал, что его тело начинает работать как отлаженный, не знающий усталости агрегат. Дыхание его стало ровным, предметы, доселе словно бы качавшиеся в голубоватом тумане, обрели устойчивость и четкость, ноги перестали дрожать, руки не казались чужими. И еще быстрее возвращалась радостная уверенность в себе: «Ерунда! Ведь они уже не один десяток раз бегали по этим качающимся лестницам, влезали на эти шесты, а я быстрее, чем за полчаса, наловчился не хуже их. То ли еще будет, ребятки!»

Ритм тренировки задавал тот самый парень, что привез их с Клюевым на «Мерседесе». Он просто бежал, влезал, прыгал первым, не подавая никаких команд, не подгоняя никого, не корректируя, не отпуская замечаний. Эта часть занятий длилась не меньше сорока минут, и под конец Бирюков опять приуныл, но тут ведущий прекратил метания от шестов к барьерам, а от барьеров к лестницам, и все не спеша перешли в угол зала.

— Ну, Николаич, теперь твоя очередь, — это были первые слова, произнесенные Клюевым с тех пор, как он переступил порог зала. До Бирюкова вдруг дошло, что это вообще первые слова, произнесенные кем-либо за время занятий. Никто не выругался ни разу, не отпустил никакой шуточки, не поторопил окриком бегущего впереди. Они не обменивались даже жестами, как глухонемые или люди, голоса которых не могут быть услышаны из-за сильного шума.

Бирюков понял, что от него сейчас требуется. Он должен будет вести свою часть тренировки. Конечно, эти ребята знают и умеют многое. Бирюков разбежался и сделал фляк, все без труда повторили. Тогда он, рискуя свернуть себе шею, крутанул прямо с пола, с места, заднее сальто. Его мышцы вспомнили работу, проделываемую когда-то сотни раз, не подвели, он удачно приземлился, только чуть не докрутив и коснувшись кончиками пальцев рук пола для подстраховки. И они, за исключением двоих, повторили. Это уже даже немного разозлило Бирюкова.

Потом он демонстрировал удары, броски, роняя их на жесткий пол — матов нигде не было видно, какая-либо подстраховка, какое-либо облегчение не входили в правила их жестких, предельно серьезных игр. Они и захваты делали по-настоящему, жестко, цепко, и удары наносили в полную силу, почти не сдерживая себя. Бирюков чувствовал, что им еще недостает того полного, совершенного автоматизма, который наработался у него за долгие годы тренировок, но он чувствовал и другое — как быстро они схватывают, запоминают, как гибки, чувствительны, неутомимы их мышцы. Да, таких учеников у него сроду не было. Да что там учеников — он не мог быть уверенным в исходе поединка, случись ему сразиться с любым из них по-настоящему, так, чтобы поединок этот решал, кому выжить, кому уцелеть, а кому погибнуть: бесконечная решимость исходила от этих людей, несокрушимая уверенность. Где-то и когда-то они уже проверили себя — не на спортивных, разумеется, соревнованиях.

После занятий — а занимались они, как выяснилось, три с половиной часа — Бирюков мылся со всеми в душевой, чувствуя, как ноют и саднят ушибы и ссадины, но одновременно ощущая предельный душевный комфорт по той причине, что опять-таки все молчали. Он вдруг отчетливо вспомнил, как болтали, захлебываясь от щенячьего восторга, все его прежние ученики, как донимали они его глупыми и назойливыми вопросами: вот я уже столько занимаюсь, а у меня этот удар почему-то не получается, а у меня вот тут раньше болело, а теперь не болит, а что будет, если Ояма подерется с Мохаммедом Али. А этим говорить было, очевидно не о чем, они или знали все обо всем, включая и друг друга, либо не хотели тратить энергию и время на бесконечные глупые выяснения того и сего. Нет, компания эта Бирюкова определенно устраивала, хотя зверюги, конечно, с ними в спарринге зевать нельзя — живо что-нибудь сломают.

Потом молчаливый молодой человек подвез его поближе к дому, и Клюев только бросил на прощанье: «Я тебе позвоню завтра, Николаич».

Клюев позвонил на следующий день и пригласил Бирюкова, как он выразился «на прогулку» в субботу, то есть, еще через день.

«Прогулка» заняла около трех часов, причем преодолели они (теперь в группе было пятеро) за это время никак не меньше двадцати пяти километров. Маршрут показался Бирюкову несколько странным — он пролегал поблизости от новой застройки, расположенной в степи у гряды небольшого леса.

— Нувориш-таун, — обронил Клюев, глядя на скопление строений.

А «нувориш-таун» представлял из себя довольно большой поселок, состоявший из вызывающе огромных особняков — великолепный кирпич, ажурные решетки, фигурная черепица и цинкованная жесть на крышах. Дорога, ведущая к поселку от автотрассы, была выложена широченными бетонными плитами, аккуратно подогнанными друг к другу, без зазоров и неровностей, она разительно отличалась от бугристого, покрытого разномастными заплатами асфальта междугородной трассы. По периметру поселок охватывал высокий забор, сделанный тоже из бетонных плит, поверхность которых была разлинована, так что образовывались аккуратные дольки, похожие на шоколадные. Эти гигантские шоколадные плитки, высотой метра в три тянулись, покуда доставал глаз.

Группа трусцой — впереди бежал Клюев — удалилась километра на два от «нувориш-тауна» в глубь леса. Тут должен был вести свою партию Бирюков. Под ногами на сей раз лежал мягкий полусгнивший хворост, прошлогодние листья, что вносило некий элемент комфорта, а в остальном условия были ничуть не мягче, чем в спортзале несколько дней назад. Сегодня надо было отражать нападение вооруженного партнера. И опять Бирюков поразился, насколько серьезно играют его новые знакомые в боевые игры. Никаких условностей, никакой имитации, никаких поблажек. Уже третий противник ощутимо оцарапал армейским штык-ножом предплечье Бирюкова. Бирюков блокировал атакующую руку, реакция его не подвела, все вроде бы сделал вовремя, но немного не рассчитал траекторию. Неприятно пораженный вспыхнувшей вдруг острой болью, он тоже сработал «до отказа», и в следующую долю секунды его партнер упал на одно колено, схватившись за поврежденную руку. Всем своим видом он старался не показывать этого, но чувствовалось, что парень терпит сильнейшую боль — лицо побледнело, нижняя губа прикушена. Здоровенный нож отлетел метра на три.

Клюев очень спокойно обследовал локтевой сустав потерпевшего и сказал безо всякого выражения:

— Ничего, заживет, как на собаке.

«Да они роботы какие-то!» — Бирюков вспомнил, какие глаза были у нападающего с минуту назад. Ни ярости, ни азарта, ни страсти, только уверенность и решимость. Можно только чисто гипотетически предположить, что случилось бы, не увернись Бирюков за долю секунды до того, как холодная сталь прошла то место в пространстве, где было его тело.

Потом они стали упражняться в метании. Штык-нож, толстенная заточка, стальная полоска — все шло в дело, все летело, кувыркалось, рассекало воздух, чтобы под конец с неизбежностью математической формулы — всегда, абсолютно во всех случаях! — воткнуться в ствол старой сосны. Броски делались из положения стоя, полуприсев, с поворотом вокруг собственной оси, после кувырка вперед, после падения на спину. Тут уж Бирюков вынужден был признать собственную ущербность. Только заостренный стальной стержень в какой-то степени повиновался ему. Шесть или семь раз из десяти Бирюкову удавалось воткнуть его в ствол дерева. Но Клюев похвалил:

— Неплохо, Николаич, результаты обнадеживают.

2


Вскоре неподалеку от “нувориш-тауна”, как его назвал Клюев, появился человек. Очень незначительный с виду человек, мужчина между тридцатью и сорока, типичный представитель обочин, то ли сельский механизатор, то ли рыболов — порыжевшие кирзовые сапоги, полинявшая брезентовая штормовка, кепчонка, вообще утратившая первоначальные форму и цвет. Но скорее мужичонка был рыболовом, чем механизатором, потому что за плечами его болтался рюкзачок, в котором угадывались какие-то продолговатые предметы, возможно, складные удочки.

Трассу мужичок пересек на незначительном удалении от поворота на поселок. Теперь его целью была неширокая лесополоса вдоль шоссе, где три-четыре ряда тополей, кленов, кусты шиповника и боярышника составляли весь нехитрый набор растительности. Но, войдя в негустые заросли, человек этот словно растворился в них, слился с фоном, стал фрагментом в смешении стволов и ветвей.

Он появился через несколько минут с противоположной от шоссе стороны лесополосы, на поле, невспаханном, накрытом стеной из высоких стеблей травы, достигающих высоты человеческого роста. Здесь он раскрыл заплечный “сидор” и извлек оттуда предмет, на орудие рыбной ловли вовсе непохожий — бинокль с двадцатикратным увеличением. Человек поднял его к глазам и стал не спеша обозревать особняки за бетонным забором. Потом он достал из внутреннего кармана штормовки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и стал изучать, время от времени прикладывая к глазам бинокль и осматривая поселок. Очевидно, на бумаге был план поселка. Особенное внимание пришельца привлек особняк в три этажа, с двумя гаражами, с полукруглым выступом по всей высоте фронтальной стены — там явно размещалась винтовая лестница. Совершенная оптика позволяла этому странному человеку различать даже переплетение стальных завитушек в ограде балкончика на мансардном этаже. Человек, похоже, остался доволен осмотром строения. Он спрятал бинокль обратно в рюкзачок и осторожно побрел по полю, стараясь идти среди самой высокой травы. Он держал курс на небольшой взгорочек с несколькими деревцами на нем. Человек еще раз огляделся по сторонам и побыстрее направился к этому взгорочку-островку... Косые лучи заходящего весеннего солнца освещали его брезентовую спину, его затылок, прикрытый кепкой из непонятного материала, длинная тень ползла перед ним.

Достигнув взгорочка, человек вновь вынул из рюкзачка бинокль и опять стал разглядывать особняк, привлекший его внимание. Потом он отвернул рукав куртки и поглядел на часы. И уже после этого, выбрав место поудобнее, улегся, разместив рюкзак у себя под рукой и натянув на голову капюшон куртки-ветровки.

Облака на западе загорелись ярко-розовым светом. Потом отовсюду наползли синевато-серые тени. Человек в ветровке в очередной раз взглянул на циферблат часов, теперь светившийся черточками стрелок и крапинками цифр.

Совсем стемнело. В поселке зажглись фонари, размещенные вдоль рядов особняков. Некоторые окна тоже засветились. Человек на пригорке терпеливо ждал, он был спокоен и неподвижен, будто уснул. Но вот огни на трассе не проплыли мимо, как это происходило уже с десяток раз, а, приостановив движение, превратились в два снопа света, скользнувших по полю и положивших длинные тени от деревьев на пожухлую траву. Когда свет автомобильных фар ушел с пригорка, человек поднялся, быстро раскрыл рюкзак и вытащил оттуда на сей раз нечто, напоминающее по виду укороченный автомат. Раздался едва слышный скрип, и это «нечто» раскрыло крылья, словно гигантское насекомое. Человек нагнулся, вставил носок сапога в стальную скобу на конце предмета, захватил рукой рычаг и выпрямился. Арбалет с усилием на тетиве почти в сто килограммов был взведен. Стальная тетива слегка дзенькнула от напряжения, но выдержала. Она способна была выдержать и усилие раза в три больше. Сложная оптика, которой был снаряжен арбалет, позволяющая видеть очень далеко почти в абсолютной темноте, приблизила к этому блуждающему по степи искателю приключений стену дома и дверь в стене, и высокое крыльцо с кованой решеткой, и блестящие стекла плавно подкатившего автомобиля.

Стрела, извлеченная из продолговатого футляра, беззвучно легла на пластмассовый ложемент, стальная пружина мягко, но достаточно надежно прижала ее к бороздке.

Из автомобиля выбрались сразу несколько человек, они были видны степному бродяге очень близко, словно на экране большого телевизора. Ночной арбалетчик терпеливо всматривался в беззвучное мельтешение голов, плеч, спин, рук, пока наконец не нашел того, кто особенно интересовал его.

Ошибки быть не могло. Лицо, знакомое по газетным публикациям, по телепередачам, по предвыборным плакатам, жесты, манеры поведения — он всегда находится в центре толпы, малой или большой. Лидер.

Теперь остается неглубоко вздохнуть, поставить перекрестье прицела на коротко, по-модному стриженный затылок, чуть-чуть обождать, когда затылок начнет удаляться, а не качаться вправо-влево, и плавно потянуть спусковой крючок.

Спустя секунду стрелок наблюдал с помощью все той же совершенной оптики, как затылок качнулся, как беззвучно всколыхнулись вокруг него все те же плечи, головы, спины, руки, словно вихрь или взрыв разметал, расшвырял их.

Ночной пришелец опустил арбалет, быстро сложил его, спрятал в рюкзак. Теперь он уже пытался рассмотреть происходящее за оградой невооруженным глазом, насколько это позволял свет прожектора на столбе.

Люди там, за бетонной стеной, могут сообразить, конечно, что смертоносный снаряд прилетел из степи, но им ни за что не определить, где именно находился стреляющий. Они могут сколь угодно напрягать зрение, пытаясь высмотреть в кромешной тьме — кого, что? К тому же им и в голову не придет, что стрелок мог находиться на расстоянии метров в триста от них. Поэтому человек в брезентовой робе удалялся не спеша.

Он долго шел в темноте без дороги, ни разу не споткнувшись, не провалившись в какую-нибудь колдобину, не наткнувшись на неожиданное препятствие.

3


Клюев в то утро плескался в душе особенно долго. Но из шума воды, гудения труб, приглушенного рокота стиральной машины то ли на нижнем, то ли на верхнем этаже он все же выделил повторяющуюся через разные промежутки времени трель. Коленца трели были длиннее обычных телефонных звонков. Междугородка.

Наскоро прикрыв краны и набросив на бедра махровое полотенце, Клюев выбежал из ванной и подхватил телефон-трубку.

— Это Женя? — акцент, слабый, но все же различимый, давал возможность предположить, кто же это вырвал его из ванной.

— Да. Тенгиз, ты?

— Я. Наконец-то мне удалось тебя с кого-то там снять. Здравствуй.

— Камарджоба. Снимать ни с кого не пришлось, к сожалению. Просто я далеко от телефона был.

— Ладно. Ты нам нужен, понимаешь?

— Как не понять.

— День рождения очень хорошего человека, понимаешь?

— Совсем хорошего, да?

— Совсем хорошего.

— А когда день рождения-то?

— Завтра, завтра, Женя.

— Хм, повезло ему. Завтра Пасха, восемнадцатое апреля.

— Тем более хорошо. Рейс от тебя есть, я узнавал. В аэропорту тебя завтра встречу.

— Если какой-нибудь угонщик не захочет чуть-чуть свернуть — в Багдад или Тегеран, например. Или рейс не отменят. Проще справиться с угонщиками, чем заставить этих сукиных аэрофлотовских наследников подняться в небо по расписанию.

— Я думаю, ты с теми и другими справишься. До свидания.

— До свидания.

Ясно. Свиданьице на земле древней Иверии. Мимозы уже отцвели, магнолии начинают. Штат Джорджия, отколовшийся от нерушимого Юниона советских социалистических штатов. И там, в настоящей, в американской Джорджии лимоны-апельсины, мимозы-магнолии, и в бывшем советском штате аналогичная экзотика и изобилие в окружающей природе. Потому что лежат практически в тех же широтах, бывший советский штат на несколько градусов севернее. На природном изобилии сходство заканчивается, бывшей советской, ныне независимой Джорджии далековато до американской тезки, подальше, чем несколько десятков тысяч километров по карте. Через Луну маршрут проводить придется, если сравнительную диаграмму экономического процветания строить. Впрочем, некоторые и в нынешней независимой, бывшей советской, Джорджии очень неплохо себя чувствуют. Те же тысячи долларов ежемесячного дохода, те же «порше», «форды», «линкольны-континентали», те же мимозы-магнолии.

Н-да, унесло ветрами перемен бывшую советскую Джорджию к фигам собачьим. Как и многих других конфедератов. У тех, заокеанских, буза почти сто тридцать лет назад закончилась, у этих, постсовдеповских, конца, похоже, не видно.

Тенгиз-то до полковника дослужился. Клюев, чтобы не ущемлять самолюбия, вообще зовет его «батоно генералом» — многие, заслуживающие звания генерала гораздо меньше, носят его: в постсоветской Джорджии система раздачи званий и должностей основывается на блате и родственных связях. Как, собственно, и всегда было. У Тенгиза, насколько Клюев был осведомлен, «лапы» не существовало, тем более, особо волосатой. Тенгиз Гвирия был тезкой генерала, бывшего разбойника и бывшего искусствоведа. У Тенгиза все прошлое — в спецназе. В советское время. У Клюева — то же самое прошлое и в то же время. Сейчас Тенгиз сделал карьеру в информационно-разведывательном управлении Грузии, так у них служба госбезопасности называется. Если переводить на язык заокеанской Джорджии — си-ай-эй, эф-би-ай и эн-эс-си, то бишь, нэйшнл секьюрити каунсл, совет национальной безопасности, в единой ипостаси. И не выполняющей десятой доли тех функций, что выполняют ЦРУ, ФБР и СНБ.

Клюев достаточно уважительно относился к Тенгизу Гвирия, потому что несколько раз видел его в деле. Он не мог не понимать, что найдется сотня-другая таких, как Тенгиз, в этой с позволения сказать, армии Грузии. Но Клюев был почти уверен в том, что войну с Абхазией Грузия проиграет, несмотря на численный перевес. Если бы эта разношерстная, неуправляемая толпа еще состояла из личностей типа былинно-бесстрашного Дата Туташхиа, то расклад был бы не самым худшим, но в действительности армия Грузии, по убеждению Клюева — убеждению, тщательно скрываемому от Тенгиза — была сбродом халявщиков, разгильдяев и заурядных хулиганов, разве что только «очень вспыльчивых» («Ты думаешь, если грузин вспыльчивый, его дразнить можно, да?!»). К такому мнению Клюев пришел еще в прошлые посещения им Грузин. Его всегда приглашали «на семейные торжества» — если не свадьба, то день рождения. Участие в «торжествах» было основным занятием Клюева за последние полтора года. Рапорт он подал месяца через два после событий, названных знаменательными и судьбоносными, событий в месяце августе, название которых вслед за новыми Робеспьерами-Отрепьевыми все стали произносить с ударением на третьем слоге. И звание капитана ему досрочно (досрочно ли, в таком-то возрасте?) «кинули», и относительно жив-здоров, штопали-латали совсем по мелочам, а рапорт все же подал.

Жизнью он рисковал, можно сказать, в охотку, из спортивного интереса, потому что деньги, зарплата, с позволения сказать, на пятую часть не покрывала его усилий, его нервных и физических затрат энергии. Но видеть и понимать, что кто-то, прикрываясь твоей задницей, делает себе «красиво», взбирается все выше, и выше, и выше по лестнице власти, Клюеву на тридцать втором году жизни уже наскучило. То ли еще будет, сказал он себе после бузы в белокаменной, те ли еще хваткие ребята объявят себя очередными спасителями Отечества, оставив преподавание марксизма-ленинизма или прочей муры в вузах и академиях, оставив грызню за теплые места в авангарде рабочего класса, в цитадели чести-совести, взгромоздившись на броневички («Я, батенька, после т’гоячка, такую фигню с б’гоневичка нес, что потом в 'Газливе п’гишлось отсиживаться») и высокие трибуны.

И «предчувствия его не обманули», как часто повторял о себе Клюев. Одна кодла свалила другую. Образовалась независимая Россия. «С кем ты?» — орали с экрана телевизора, с площадей, заполненных толпами пожирателей вареной колбасы и серых макарон. «А ни с кем», — спокойно отвечал Клюев. Каждый за себя, один Бог за всех (ох, за всех ли?). Они, эти ребята-демократы, с кем были? Один на пятом десятке прозрел, другой на седьмом — не тем занимались, не в то верили, не в ту дуду дули. Один студентов исправно обучал коммунизму, другой товарищам военнослужащим объяснял, до чего же Владимир Ильич гениальным и вместе с тем добрейшим человеком был. «Его «котлы» уже примерил шурин и стрэлки пэрэводит втихаря, и на людях божится, шо в натурэ не видел красивей богатыря», — чем они все от блатных, от воров отличаются? Жаргоном разве что. У тех «феня», у этих сленг аппаратчиков, А цель одна — пожрать посытней на халяву. Все дело в бифштексе, джентльмены. За всем надо видеть бифштекс.

Его приятель Тенгиз теперь тоже борется за бифштекс.

Но Тенгиз хорошо платит ему, Клюеву, который тоже без бифштексов не может обойтись, как ни крути. Платит Тенгиз «зелеными», не «деревянными».

Клюев набросил халат, принес из кухни табуретку, поставил в прихожей, легко на табуретку вспрыгнул. В ящичке-антресолях помещались старые журналы да разное тряпье, годное на собачьи подстилки и наматывания на швабры. Но откуда-то сбоку, из тайничка, сделанного в стене, Клюев достал деревянный футляр, габаритами и формой один в один похожий на складную шахматную доску либо, в другом случае, на ящик, вмещающий набор инструментов — тут тебе штангенциркуль, тут тебе зубило, тут тебе метчик. В ящичке и в самом деле оказался какой-то инструмент, напоминающий разводной ключ. Три-четыре манипуляции, проделанные Клюевым секунд за десять, превратили «инструмент» во вполне узнаваемый пистолет-пулемет. Куда там «беретте», «узи», «вальтеру», «хеклер-коху», «стерлингу» и прочим игрушкам спецназа разных стран! Даже творения российского гения орденоносца Калашникова уступают этой штуке, разработанной все же на основе калашниковских автоматов. Пистолет-пулемет, которым владел Клюев, был раза в полтора короче достаточно современного АКС-74У, снабжался магазином с тридцатью патронами калибра 7,62 миллиметра и уступал знаменитому АКМС только в прицельной дальности стрельбы — метров шестьсот против километра у детища самоучки-орденоносца. Шести сотен метров Клюеву при его роде деятельности за глаза хватало. Зато автомат снабжался совершенным глушителем, или, как его официально называют, прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. Сработан этот автомат был в старом городе оружейников, на заводе, существующем уже не один десяток лет. На том же заводе существовал — тоже не первый год, между прочим — некий цех или участок, где мастер-универсал производил такие штучные изделия, продавая их потом исключительно за валюту. Собственно говоря, он продавал не продукцию — это была забота ребят пошустрее, побашковитее, понаглее — он продавал свой труд, оплата которого производилась все в тех же долларах чудной заокеанской державы.

Деревянный футляр Клюев аккуратно задвинул в тайничок, а автоматическую игрушку с тремя запасными магазинами положил в кейс-«мыльницу» с довольно обшарпанными фибровыми боками, но зато с кодовым замком. Этого количества патронов должно хватить для «семейного праздника».

Боекомплект нынче не так просто достать, несмотря на обилие «горячих точек» — Клюев был слегка прижимист, цена его не всегда устраивала. И потом — только трусы, дураки и позеры поливают огнем все и вся вокруг почем зря. Это только в кино можно один рожок в течение получаса расстреливать, не переставая.

О существовании тайничка на квартире было известно только Клюеву. О том, что он живет здесь, знали — во всяком случае, Клюев на это очень надеялся — не более пяти человек, включая и его самого. Его хорошая знакомая, если применять расхожую терминологию, покинула на неопределенное время страну постоянного проживания, предупредив только председателя кооператива, что за квартирой будет присматривать один молодой человек. Естественно, молодой человек оказался Клюевым, он был представлен председателю. Появлялся Клюев на этой квартире в полночь-заполночь, успевал «отметиться» на своей официальной: если пользоваться все той же пошловатой официальной терминологией, квартире, то есть, где был прописан и где все соседи были убеждены, что живет Женька Клюев в ней, в квартире, постоянно, ненадолго только отлучаясь временами. Ночевал Клюев, разумеется, там, где появлялся в полночь-заполночь. Туда ему и звонили «заказчики», подобные Тенгизу. Председатель кооператива знал его под именем Витя и — как опять же очень хотелось надеяться Клюеву — знал, что молодой человек наведывается в оставленную квартиру не чаще двух раз в месяц. Поскольку знакомая была и в самом деле очень хорошая, Клюев вносил, точнее, внес заранее плату чисто символическую по нынешним меркантильным временам — из расчета двадцать долларов в месяц. Дружба дружбой, вернее, старая любовь старой любовью, но хозяйке было бы очень жаль оставлять недвижимость совсем бездоходной.

Так, следующий номер программы — доставание билетов. Это далеко-далеко, за морями, за лесами билеты приобретают, покупают. В стране, где Клюев жил тридцать лет и три года, билеты, как и прочее подобное множество необходимых вещей все же приходилось доставать.

Для доставания билетов существует хорошая знакомая Ксюша. Можно было бы, конечно, выкупить самолет для осуществления чартерных рейсов, но это было бы мотовством, во-первых, ненужной популяризацией собственной персоны — чего Клюеву никак нельзя было делать — во-вторых, а в-третьих, и в-основных, у него и десятой части средств не было на покупку чартерной авиалинии. Поэтому проходил вариант под названием Ксюша. Если Ксюша отсутствовала, вариант назывался Валя, Люся или еще как-нибудь.

С билетами трудно. Очень трудно. Практически невозможно. Несмотря на то, что цены по сравнению со средней российской зарплатой — астрономические, тривиально и избито выражаясь. «Женя, но ты же понимаешь: такое направление, Тбилиси». «Я все понимаю, Ксюша, ты мне еще про мафию расскажи, которая всех и вся запугала-закупила, распределение всех билетов захватила-захапала. Не ты ли в этой мафии всем и заправляешь, подружка? Ксюша, мы всякий раз говорим одни и те же глупости. Мне билет нужен кровь из носу. Завтра, на самый ранний рейс. Нет, не ночью, утром желательно, в шестъ-семь-восемь. Данные паспорта запиши. Ах, ты их даже помнишь? Заранее благодарен, дорогая».

С благодарностью он никогда не медлит. За ним не ржавеет, что называется. Частные детективы в чандлеровско-чейзовско-гарднеровских творениях двадцатидолларовые бумажки в обмен на разного рода информацию совали то смазливым телефонисткам, то тучным владельцам баров, то своим коллегам, детективам в отелях. Ксюшу из аэропорта удовлетворяет десятка с изображением президента не нашей державы. Здесь на десятку гораздо больше можно приобрести, чем на родине «баксов».

А вот багаж — фибровый атташе-кейс и небольшая спортивная сумка — отданный Клюевым скромному менту с целью избежать спецконтроля «тянет» уже на тридцать «зеленых». Клюев тратит деньги для того, чтобы их зарабатывать: каждое участие в «семейном торжестве» стоит не менее пяти тысяч.

В Тбилиси сухо, солнечно, тепло. Лето, можно сказать, уже.

Его встречает Тенгиз. Точнее, он с сопровождающим появился в салоне, не успел еще рокот турбин умолкнуть. Какое там «сначала салон покидают пассажиры, сидящие в хвосте самолета»? Клюев, сидевший на одном из первых мест, был раньше всех торжественно препровожден по трапу. Две черные «Волги» ждали на летном поле, не далее, чем в двух десятках метров от самолета.

Тенгиз был одет в штатское — если, конечно, великолепную пару от Версаччи или Кардена можно назвать просто штатским одеянием. Но кобура подмышечная явно присутствовала, к тому же непустая. Всегда был франтом Тенгиз, всегда держался так, словно телекамеры на него направлены. Правда, сейчас, он уж очень озабоченным выглядел — по-настоящему, не по-телевизионно-показушному озабоченным.

— Эй, батоно генерал, — негромко сказал Клюев, когда они к «Волге» шли — телохранитель или адъютант в новенькой камуфляжной форме впереди, они с Тенгизом за ним, — похоже, ты меня и в самом деле на какой-то праздник позвал. Сегодня ведь Православная Пасха, а я еще разговеться не успел.

— Успеешь еще разговеться, — слабо улыбнулся Тенгиз, — садись, пожалуйста.

Адъютант-телохранитель распахнул дверцу перед ними, Тенгиз пропустил Клюева первым, сам следом сел, адъютант дверцу осторожненько захлопнул и разместился рядом с водителем, таким же молчаливым и угрюмо-важным типом, как и он, тоже одетым в форму. На спинке сиденья водителя, как и на спинке соседнего, висел АКМС.

«Чем дальше, тем больше, — подумал Клюев. — Грузия все больше на Карабах походить начинает».

Передний автомобиль плавно тронул с места, их «Волга» шла за ним на расстоянии метров в двадцать. Всю дорогу до своего дома Тенгиз молчал. Водитель и телохранитель избегали встречаться с Клюевым взглядами в зеркальце. Правильно, пассажиры в этой «Волге» всегда были наверняка с миссиями специфическими, подобными миссии Клюева.

Дом Тенгиза и его родителей оставался великолепным во все времена года и времена исторические. Клюев здесь бывал уже четыре раза. В самый первый раз в далеком сейчас восемьдесят седьмом. Шеварднадзе тогда даже не стал еще министром иностранных дел, все его взлеты и падения были впереди, равно как и взлеты и падения его соперника Гамсахурдии. А про Гвирию и Клюева вовсе говорить нечего, они были старшими лейтенантами спецназа КГБ, служили еще одному государству. И оба весной восемьдесят седьмого заслужили по нескольку дней отпуска после завершения операции в далеком даже отсюда Таджикистане. Там какие-то психопаты ограбили банк и, преследуемые милицией — на почтительном расстоянии, надо сказать, преследуемые: ведь банк они брали с автоматами и гранатометами, такого добра при «прозрачных» во все времена и при всех режимах на границах с Афганистаном в братской республике хватало — нашли для себя выход из положения, заскочив в здание школы и взяв в заложницы учительницу с несколькими детишками. До такого же психопата Якшиянца, который со товарищи подобный финт провернул и потом в Израиль улетел опять же с заложницей на борту самолета, еще очередь не дошла, но эти подонки и психи приблизительно по одной схеме всегда действуют. Семейка с овечьей фамилией и такими же мозгами тоже особой оригинальностью в действиях не отличалась, хотя тогда портачи, коллеги Гвирия и Клюева, умудрились в пассажиров попасть и самолет позволили сжечь.

Но те мудаки из Таджикистана вообще удивительно тупыми оказались: они с советскими рублями собрались в Афган драпануть. Рублей, правда, они два мешка нагребли, несколько миллионов, сумасшедшие по тем временам деньги, да и с конвертацией возможно, в Афгане не так уж сложно дела обстояли. Террористы только автобус потребовали с несколькими канистрами бензина дополнительно. Канистры в салоне разместили — то ли от большого ума, то ли от большой подлости. Их всех четверых и изрешетили, когда они мешки с деньгами в автобус переносили. Канистры, учительница и дети уже там были. Бензин не вспыхнул, учительница и дети были извлечены из автобуса целыми и невредимыми, среди спецуры потерь не было, Тенгиз только получил автоматную очередь в грудь, прикрытую бронежилетом. Кровью харкал, грудь в сплошной синяк превратилась, но оклемался быстро, зверюга.

А для окончательной поправки они тогда в Тбилиси рванули-. Город по-иному выглядел, мягко говоря. Сейчас, после штурма Звиадика-психа, он по-иному смотрелся. Развалины, мусор, народ в «камуфляже», с «Калашниковыми». Бейрут лет десять назад или Кабул пятилетней давности.

Только по приезду домой — дом, кстати, усиленно охранялся: у них министров средь бела дня почем зря стреляют — Тенгиз заговорил о причине вызова.

— Ты же знаешь о батальонах северокавказцев, которые конфедерация народов Кавказа в Абхазию засылает?

— Как не знать...

— У абхазцев вообще много наемников воюет: русские, турки, сирийцы.

— Хм... Русские?

Клюеву мгновенно вспомнился анекдот: «Пейсахович, зд’гаствуйте! — Зд’гаствуйте, ’Габинович! — Кем вы ’габотаете, Пейсахович? — Я ’габотаю ста’гшим научным сот’гудником. — А шо это такое? — Ну, вот у нас, нап’гимер, Цуке’гман, ’габотает п’госто научным сот’гудником, Саха’гович младшим научным. — А-а... — Но есть у нас еще Иванов, лабо’гант. Эти ’гусские, они, знаете, везде, п’голезут.»

Да уж, эти русские везде пролезут. По делу анекдот, жаль, Тенгизу сейчас нельзя рассказать. Не так поймет. Невесел Тенгиз. У них везде бардак и лабуда. Каждый сам себе удельный князь, президент и министр, каждый на себя одеяло власти тянет. Сержантов и рядовых в армии просто не существует. Да что там сержантов — лейтенантов Клюев не встречал. В каппелевском полку, который так лихо Анка-пулеметчица расстреливала в незабвенном фильме, и то подпоручики были.

— Нам очень нужен один офицер. Майор, — сказал Тенгиз. — Можно — мертвым, но гораздо нужнее — живым. Вот, познакомься, — Тенгиз подал ему фотографию.

— Ох-хо-хо! — изумленно выдохнул Клюев. — Тенгизик, зачем ты мне фото показываешь, дорогой? Ты бы просто спросил: Дабиева знаешь?

— А откуда ты его знаешь? — Тенгиз выглядел пораженным.

— Приходилось два года назад встречаться. Нет, меньше, даже, чем два — в октябре или сентябре девяносто первого было, как раз перед тем, как мне уволиться. Нас, понимаешь ли, занесло за одними бандюгами в Чечню, а там уже Дудаев свои порядки стал заводить. Вроде бы и Союз нерушимый еще не развалился, но там уже отдельное государство по всем признакам было. Вот этот Дабиев нас и обвел вокруг пальца: я, дескать, сам афганец, сам спецназовец, я в наше братство спецназовское верю несокрушимой верой. Верьте и вы мне, мы этих мерзавцев в момент обезвредим, собственными силами. Ну, в самом деле — мужик Афган прошел, армейская разведка, спецназ ГРУ, головорез — не чета нам с тобой. И должность он при Дудаеве уже высокую занимал. Поверили мы ему, понадеялись. Запомнил я его с тех пор, запомнил. Только почему он до сих пор майор? Может быть, генерал-майор? Как герои-афганцы Руцкой и Аушев. Я вообще в силу своего стереотипного мышления полагаю, что все герои-афганцы носят звание генерал-майора.

Тенгиз помрачнел еще больше.

— Эй, батоно! — окликнул его Клюев. — «Если ты выпил и загрустил, ты не мужчина и не грузин». Так, да? А ты и не вылил еще даже. Я же не сказал тебе, что Дабиева невозможно взять. Сколько у тебя еще народу есть? Имеется в виду — таких гусей, как я.

— Пять человек. Но я своих для прикрытия дам, два взвода.

— Ладно, там посмотрим. Извини, а какой национальный состав этой группы, кто эти пять человек?

— Двое русских, один с Украины, но он вроде бы тоже русский, из Харькова, — поспешил внести ясность Тенгиз, заметив, как скривился Клюев, относившийся к украинцам с известной долей подозрительности, считая их чуть ли не всех потенциальными боевиками УНА.

— Ладно, годится. Двое остальных, конечно, грузины. — Клюев просто подытожил, а Тенгиз, как принято выражаться, не подтвердил и не опроверг заявление Клюева. — Чем они занимались каждый в отдельности?

— Харьковчанин в спецназе МВД служил, россияне — десантники, один, местный, — Тенгиз проявил гибкость и такт под стать дипломату, — в КГБ служил, как и мы с тобой, другой — пограничник.

— Что же, солянка неплохая получается. А по поводу командования операцией, думаю, особых разногласий не возникает, у спецуры всегда почти что демократия существовала. А в каком месте Дабиев находится?

— Он появился три дня назад. Наша информационно-разведывательная служба донесла, когда он еще в Кабардино-Балкарии был. Там, где он появляется, обязательно жди каких-нибудь пакостей. Он уже в третий раз здесь!

— В третий. Статистика, похоже, против него играть начинает. А почему в прошлый раз меня не позвал? «Зелени» пожалел? Ладно, шучу, шучу.

— У них там, под Гадаутой, что-то вроде штаба. Лагерь, а в нем до роты наемников будет. По сведениям — диверсанты, профессионалы. В этом лагере они тренируются, отсиживаются, оттуда налеты совершают — мосты, линии связи, аэродромы, захват наших офицеров.

«Да уж, — подумал про себя Клюев, — ваших офицеров — хватать не перехватать.»

— Неплохо, значит, майор Дабиев устроился. Ты говоришь, два взвода для прикрытия дашь? Они не нужны в этой ситуации. Дабиев, может быть, и стоит двух взводов в оперативно-тактическом смысле, но все равно народ из-за него класть, извини меня, — безрассудство.

— Мы бы их на вертолетах доставили и сняли бы вертолетами оттуда.

— Очень хорошо, что у тебя, — Клюев сделал упор на слово «тебя», — столько вертолетов есть. Но коль Дабиев народ по себе подобрал, то у него и вооружение соответствующее. Сейчас Абхазия, как и Чечня, — территории с «суперпрозрачными» воздушными границами. ПВО у вас российская, они себя, как следует, защитить не могут, а вас и подавно. Значит, у Дабиева там «стингеры» есть. Так что слишком близко к логову Дабиева я бы вертолеты не допускал. Одного вертолета, который высадит нас в нескольких часах пути от лагеря, за глаза хватит. А сначала я хотел бы ознакомиться с местностью — по карте и, если получится, «живьем».

— Нет проблем, — вот тут Клюев увидел прежнего Тенгиза. Хороший все же был спецназовец, мог бы... Что мог бы? Балансировать на грани бытия и небытия? Это уж на любителя. Он, Клюев, любитель, ему больше всего нравится рассчитывать только на себя, зависеть только от себя самого, не иметь над собой начальников.

Тенгиз вытащил из-за стола большой, приблизительно метр на метр, планшет.

— Ни фигашеньки! — одобрил Клюев. — Спутниковый снимок? Ну, Тенгиз, вот этого я не знал — что у вас и спутники на вооружении имеются, — он лукаво взглянул на «батоно генерала».

— Зачем у нас? — улыбка собеседника заслуживала определения «блудливая». — Вот участок, где лагерь расположен, красным обведено. Гудаута здесь, видишь? Новый Афон там, видишь? Ущелье посреди видишь? На выходе из ущелья они, значит, расположились.

— За достоверность определения положения лагеря ты можешь ручаться? — теперь уже тон Клюева был жестким. Мелочи и детали определяли вероятность того, сможет ли он мосле операции предаваться своим любимым играм в кошки-мышки с беззубой, или данный раунд окажется последним, и он останется у входа в ущелье.

— Мои люди не один раз проверяли, — обиженно сказал Тенгиз, он встретился с Клюевым взглядом и не отвел глаза.

— Лады, хватит на сегодня информации. Говеть я не собираюсь, но все же пожрать не мешало бы.

Во второй половине дня они с Тенгизом и его охраной заехали за пятеркой, размещавшейся в небольшом селении под Тбилиси. Клюев остался доволен своими напарниками. Звери. Волки. Загорелые, несмотря на то, что даже май еще не наступил. На лицах и руках — легко различаемая специалистом печать тяжких, до саморазрушения, трудов, риска, пережитой опасности. Ребята поджарые, костистые, движения гибкие, расслабленные, словно у хищников. Харьковчанин и один грузин — за метр девяносто, пудов по шесть жил, хрящей и тренированных эластичных мышц. Все приодеты в «камуфляж», обуты в десантные ботинки, или, как их называют, «ботинки прыжковые». Приодел-приобул их наверняка Тенгиз. Но уж вооружение у них у каждого свое — АКМСы, «стечкины» с глушителями. Клюевский чудо-автомат всех заинтересовал. Интересовались, конечно, сдержанно, без излишних восторгов, без какого-либо намека на эмоции вообще. То, что эмоций никто не проявлял, даже грузины, Клюеву особенно понравилось. Спокойствие и сдержанность отличают даже обычного мужчину, который хоть в чем-то заслуживает этого звания, а уж про разведчиков и говорить не приходится. Конечно, сдержанность, немногословность бывают показными, происходящими из следования принципу: «Молчи, за умного сойдешь.» Но в данном случае никто не рисовался, не играл в суперменов. Перед кем играть — все друг друга насквозь видели.

Отведя Тенгиза в сторону, Клюев сказал:

— Поскольку прикрытие исключается, надо группу вооружить потяжелее. Если что, придется сдерживать натиск целой толпы. Гранатометов парочка-тройка, не помешает, переносную ракетную установку тоже неплохо бы иметь. Когда при отходе много шума получается, преследовать меньше охоты, это уж мы по себе знаем. И еще — шприц мне нужен, типа «блаженная смерть», который диверсанты с собой носят. Вообще-то лучше даже несколько, на каждого по одному иметь. Нет, это не для себя — для майора, шприцы «перезарядить» надо.


К восьми вечера, когда все приготовления были завершены, за группой прилетел вертолет.

Когда вертолет приземлился в Сухуми, чтобы подобрать двоих офицеров информационно-разведывательной службы, легкий ветерок донес запах моря, магнолий и еще чего-то терпкого, волнующе-неповторимого. Так пахнет воздух только в Абхазии. Город не просматривался в ночи, огней не было видно. Прифронтовой город.

Офицеры-разведчики очень хорошо ориентировались на местности. Вертолет летел на порядочном удалении от моря — километрах в двадцати от береговой полосы. Только блестящая светловатая полоса у самого неба слева указывала на то, что там есть большая вода. Луна почти все время была закрыта облаками. С правой стороны, словно призрак, возникла светлая вершина Дзышры. Внизу была сплошная тьма. Наконец, вертолет стал снижаться.

Они приземлились на небольшой поляне. От деревьев, образующих в темноте гигантскую черную стену, отделились несколько теней. Офицер-грузин что-то крикнул в темноту, ему ответили гортанно-взволнованно. Когда шум от винтов стих окончательно, можно было услышать, как где-то вдалеке течет речка. Эхо, многократно перебрасывая звук по склонам, делало его похожим на гул далекой электрички.

Вертолет будет ждать до утра, если они вернутся. Если же не вернутся, что тоже совсем не исключалось, вертолет должен улететь без них, чтобы опять прилететь сюда через сутки. Один из офицеров службы безопасности должен был довести группу до лагеря.

Сосны шумели, речка шумела. Но речка оставалась сзади, шум ее затихал.

Впереди шел офицер службы безопасности. Надо отдать ему должное — как в собственной прихожей передвигался. Он вполне мог оказаться местным жителем. Бывшим местным жителем, теперь тут жить небезопасно.

Несмотря на то, что тропу пересекали корни деревьев и попадались камни, никто из группы ни разу не споткнулся, не произвел лишнего шума. Только тренированное ухо могло на расстоянии в несколько метров уловить легкий шорох.

Примерно через два с половиной часа они пришли к лагерю наемников. То есть, самого лагеря еще не было видно и слышно, но ущелье чувствовалось по свежему холодному воздуху, пахнущему то ли мятой, то ли свежеразрезанным арбузом.

Благословенные места. Сколько здесь ночей провел Клюев — не упомнить. Но то было в другой, далекой, невозвратимой жизни.

Проводник остановился, и Клюев, шедший вслед за ним, сделал то же — за долю секунды до того, как остановился впереди идущий.

Проводник указал рукой вперед и чуть влево, в сторону моря. Клюев кивнул. Потом он похлопал проводника по плечу, тот прошел мимо него в хвост отряда и растворился в темноте.

Теперь-то все начинается. Стоит чуть зазеваться, «прощелкать хлебалом», как бесхитростно, но удивительно точно определяет это состояние фольклор, и можно, пойдя за шерстью, вернуться стриженным: люди, находящиеся неподалеку, тоже великолепно обучены подкрадываться бесшумно, убирать с помощью любого оружия и без оного, безошибочно находить в темноте врага — по запаху, по едва различимому шороху, еще каким-то непонятным чувством определять его присутствие. Постоянная опасность чувства обостряет. Клюев знал, что никакими тренировками в обычной, сытой и спокойной жизни нельзя довести нервы и мышцы до состояния, позволяющего выживать на грани «или-или». Много сотен лет назад условия существования человека были менее комфортными, они заставляли его выкладываться чуть ли не на каждую минуту, чуть ли не на каждом шагу. Иначе выжить было невозможно. Таким образом, Клюев считал, что он живет естественной, нормальной жизнью, а подавляющее большинство так называемого цивилизованного человечества совершает глумление над своей природой, погрязая в неподвижности, лени, вялости.

То, что они подошли к лагерю, Клюев определил еще через две-три сотни шагов. Запах дыма, приглушенные голоса, которые он, может быть, и не слышал еще, но непонятно нечему догадывался, что голоса эти звучат. Наконец, и огонек мелькнул.

Клюев криво улыбнулся. Сам себе. Улыбаться своим спутникам не имело смысла: лицо его покрыто черной краской, оно совершенно неразличимо в темноте. Это во-первых. А во-вторых, сейчас вся группа настолько чувствовала действия друг друга без помощи жестов, звуков или еще каких-либо видимых и слышимых сигналов, что всех ее членов можно было уподобить китам в океане, общающимся с помощью ультразвука.

А улыбался Клюев по той причине, что вспомнил Олд Шаттерхенда. Верную Руку, или, точнее, Сокрушающую Руку. Уж тот-то в подобной ситуации наделал бы дел. Другу всех североамериканских индейцев ничего не стоило прокрасться через весь лагерь, заполненный десятками команчей, чутких в большей степени, чем животные, забраться в вигвам вождя, «отключить» его, а потом еще и выбраться незамеченным. Бесконечно давно читал Клюев эти книжки: с «ятями», с непривычно расставленными твердыми знаками. Вот такая библиотека сохранилась у его бабки, которую звали почти, как и его — Евгенией.

Шутки шутками, но ведь и ему предстоит сделать практически то же самое. И не томагавки, не луки со стрелами на вооружении у парней в лагере, не лошади ржанием предупредят их о подходе неприятеля. Может быть, сидит сейчас метрах в десяти впереди в засаде какой-нибудь джигит и спокойно созерцает незваных гостей в прибор ночного видения.

Но у гостей у самих приборы имеются. Стоит поднести эту штуку к глазу, как стволы, хвоя, листва, валуны, все приобретает непривычную, «лунносветную» окраску. Ага, вот и дозорный, да не один к тому же. Сидят часовые боком к Клюеву, изучают склон горы. Ничего вы там не высмотрите, чудаки! А все же повезло, могли на «секрет» наткнуться, совсем на подходе к нему оказались. Пасха сегодня, должно было повезти!

Белые начинают и выигрывают. Вот сидят в темноте часовые кавказских чиппавеев, команчей, апачей. Нет, не апачей. Апач — Тенгиз, если уж параллели по Карлу Маю продолжать. Тенгиз — друг Клюева. Виннету — друг Шаттерхенда. Клюев опять улыбнулся сам себе в темноте.

Внезапно он насторожился: кто-то шел по тропинке вверх, шел со стороны лагеря, шел по направлению к ним. Ага, вот появился силуэт. За ним второй, третий... То, что их больше трех, Клюев сразу определил, не смог только сосчитать, сколько же именно: передние закрывали сзади идущих. Гуськом шли, шаг за шагом. Если даже по широкому большаку идти будут, все так же продолжат ступать — шаг в шаг, след в след.

Везение номер два. Простое пасхальное чудо. Далеко ли собрались, джигиты? В хорошее время идете, в полночь, Часов в пять светать начнет. При свете диверсанту делать нечего, ему отсиживаться надо. Значит, два часа туда, два обратно, или что-то около этого. Может быть они здесь, в лагере, слышали рокот вертолета? Исключено — до места посадки километров пятнадцать, никак не меньше, да еще речек много вниз по склонам течет, звуковой фон все что угодно скроет. Разрыв гранаты в нескольких сотнях метров можно различить, это верно, но вертолет в десятке километров — нет. И все-таки... Мало ли каким образом можно засечь вертолет и передать сообщение в лагерь.

Впереди идущий взял чуть в сторону: говорил о чем-то с сидящим в «секрете». Дозорные находились метрах в тридцати от Клюева, разговор нельзя было услышать. Серьезные мужчины оппонируют им, они себя облапошить не дадут, они сами, кого хочешь, облапошат. Но у Клюева преимущество невидимки, и до тех пор, пока он таковым оставаться будет вместе со своей группой, преимущество будет возрастать. В подобной ситуации «засветиться», выдать себя может разве что самый никудышний диверсант.

Надо принимать решение. Если упустить эту группу, она может дойти до вертолета, во-первых. Во-вторых, находясь, в тылу у них, она будет создавать дополнительные неудобства. Выход один — пройтись-прогуляться за группой джигитов. Наблюдение за наблюдением, так сказать. Такса удваивается, потому как удовольствие двойное.

Клюев дал знак своим, и они все бесшумно сползли с тропы вниз по склону, прячась в кустах и густом подлеске.

Через несколько секунд на повороте появился первый из группы разведки противника. Он шел, практически не производя шума, ставя ногу на пятку и быстро, плавно перекатываясь на носок. При такой постановке стопы разве что веточка хрустнуть может, попав под ногу, но человеку, привыкшему ходить в темноте и по этой причине нашаривающему тропу ногами, не глазами, выработавшему в себе некое «радарное» чувство, словно у летучей мыши, такому и веточки очень редко под ноги попадаются.

Итак, один силуэт проплыл мимо, второй... Всего Клюев насчитал десять человек. Нормальная диверсионная группа. Для обычной рекогносцировки, наверное, и многовато. Тем более, что эти нагружены прилично, много чего за спиной торчит. Нет, в самом деле так и подмывает окликнуть: «Далеко ли собрались, мужики?» Наверняка поймут. Русский — язык межнационального общения. Поймут, будь это турки или сирийцы, а про афганских моджахедов и говорить нечего.

Убедившись, что за десятым членом группы никто не следует, Клюев выполз на тропу, выпрямился и пошел следом. Он скорее почувствовал, чем услышал, как его люди проделали то же самое.

Чем дальше они шли, тем больше Клюев укреплялся в мысли, что диверсанты обязательно выйдут напротив того места, где стоит вертолет. А для того, чтобы обнаружить его, надо пройти вверх по склону километра полтора-два. Машина спрятана в седловине, снизу ее по этой причине заметить нельзя, лес на склоне довольно густой. Но это можно было сделать сверxу. Да-да, вполне возможно, что «засекли», передали по рации, минутное дело.

И опять Клюев вынужден был повторить свое сакраментальное: «Предчувствия его не обманули». Он увидел, что примерно на том же месте, где они спустились на тропу, абхазская группа остановилась. «Ну, решайтесь, матерь вашу ексель-моксель!» — поторопил их Клюев. Вот сейчас они рассредоточатся и попрут вверх по склону. А это будет значить, что вертолету — этому, если уцелеет, или следующему — здесь больше садиться нельзя. Эх, профессионалы хреновы, служба эта информационно-разведывательная, как же они место посадки выбирали?!

Но группа, постояв на месте десятка два секунд, снова пошла вперед. Неужели пронесло? Похоже, похоже на то! И куда же они идут? Линии границы как таковой здесь не существовало, но километрах в десяти к югу уже наверняка располагаются объекты грузин. Как их предупредить?

Времени на размышления не оставалось. Клюев жестом подозвал шедшего вслед за ним верзилу-грузина и указал ему вверх, в ту сторону, где стоял вертолет:

— Поднимайся и объясни обстановку. Мы будем преследовать тех. Здесь будем завтра утром.

Итак, теперь их осталось пятеро. По одному на два абхазца. Турка, афганца, сирийца? Не впервой, помудреней ситуации случались.

Они ударили по противнику еще метров через триста, когда начался подъем, и все десятеро были, как на ладони. Стрелять в спину, неожиданно? Да, только так. Благородство всегда уязвимо. В данном случае у Клюева и тени мысли не возникло о том, что надо свистнуть, окликнуть противника. Это могло стоить собственной жизни, жизни людей из его группы.

Оружие всех было снабжено ночными бесподсветными прицелами. Так что прицелиться как следует проблемой не являлось. А уж прицелившись, эти ребята не промахивались. Как не промахнулись бы и те, в спины которых стреляли. Секунд через двадцать все было кончено. Десять неподвижных тел расположились под темной стеной крутого обрыва. Место для нападения лучше не сыскать. Клюев и его люди подходили к лежавшим, обязательно делали контрольный выстрел в голову, только потом наклонялись и обыскивали трупы. Ротозейство и самоуверенность здесь имели одну эквивалентную стоимость — жизнь. Со знаком минус, разумеется. Равно как сосредоточенность и постоянная готовность подразумевали ту же жизнь, но со знаком плюс.

Да, экипирована группа противника была не хуже их. Что же, будем считать, что абхазской стороне на сей раз не повезло. Кроме потерь в живой силе они не досчитаются вооружения. Те же самые АКМСы и АКСы (эх, получай Калашников хотя бы по центу за каждый образец придуманного им и гуляющего по всему земному шарику оружия, стал бы он миллионером!), но и посерьезней кое-что имелось. Три «Стингера», пять реактивных гранатометов. Куда-то они торопились. Не иначе как у грузин объект какой-то неподалеку имеется.

Так оно и оказалось. Когда группа, по-быстрому сбросив трупы с тропы вниз по склону, возвратилась на уровень того места, где стоял вертолет, проводник-гэбешник, спустившийся на тропу вместе с посланным Клюевым огромным грузином, подтвердил, что километрах в десяти к северу находился небольшой аэродром. С аэродромной охраной диверсанты наверняка бы справились играючи: автоматы с теми же бесподсветными прицелами, по два-три специальных метательных ножа у каждого, не считая десантных ножей-стропорезов. Внезапность нападения, бесшумность его в сочетании с расхлябанностью, царящей в грузинской армии (наверняка могло бы случиться так, что аэродромная охрана оказалась бы полупьяной), гарантировали диверсантам стопроцентный успех.

Что же, обезврежена опасная группа, предотвращены серьезные потери у грузин. Но Клюев понимал, что вернись они сейчас, их, мягко говоря, не поймут. Трофеи, конечно, подтвердят, что они не прохлаждались этой ночью, но сколько же можно посылать их для выполнения основного задания, за которое, собственно говоря, и была обещана двойная против обычной ставка — лично Клюеву гарантировалась выплата десяти тысяч долларов.

Посему не осталось ничего иного, как вернуться и переждать день на месте. А место следовало искать поближе к лагерю наемников, то есть, им предстояло протопать те же пятнадцать-шестнадцать километров в третий раз за ночь. Теперь уже даже не протопать, а пробежать почти — до рассвета оставалось совсем немного.

Они успели, расположившись примерно в километре от лагеря с северной стороны ущелья. Днем жизнь в лагере была явно более оживленной и мало походила на жизнь в приграничной полосе. Люди громко окликали друг друга, громко спорили — да, темперамент, куда же от него денешься? Поползав от валуна к валуну, от ствола к стволу, Клюев смог довольно точно рассмотреть устройство лагеря. Здесь было несколько деревянных домиков (что-то размещалось здесь прежде: охотничье хозяйство, метеостанция, лесничество или пристанище для сановных гостей?) и три больших брезентовых палатки. Разумеется, обитатели лагеря чувствовали себя в безопасности днем. Угрожать им могла только авиация, да и та скорее только теоретически.

Местонахождение командования в этом лагере можно было определить без особого труда. Туда ходило больше всего народа, причем, походка всех входивших в дом была торопливой, а бинокль с двадцатикратным увеличением давал возможность рассмотреть и лица — их выражение носило печать озабоченности. Что же, повод для беспокойства у них имелся — группа, посланная для выполнения важного задания, не вернулась. Причем, уходила-то группа совсем недалеко, прогуляться, можно сказать, километров за тридцать всего. Для диверсанта это не расстояние, И объект для таких асов наверняка пустячный в смысле его ликвидации. А вот исчезли асы, как в воду, Конечно, здесь вполне обоснованно могут предположить, что группе в силу каких-то неучтенных факторов, каких-то непредвиденных обстоятельств пришлось отложить исполнение акции до следующей ночи. Однако в лагере, наверное, предполагали иное...

Все происходящее здесь — даже самый настоящий показательный урок рукопашного боя, преподанный смуглым, обнаженным до пояса бородачом, отбивавшимся от пятерых противников, вооруженных армейскими штык-ножами — интересовало Клюева только применительно к разгадке головоломки под названием «Найди майора Дабиева». Клюев был убежден, что майор находится в том же доме, куда сновало столько озадаченного и озабоченного народа. В отхожее место тоже, конечно, спешат с озабоченным выражением лица, иногда присутствует даже выражение страдания. Но здесь отхожим местом был прилегающий лес, точнее, лес, обступивший лагерь со всех сторон, а около того домика стоял часовой, которого сменяли каждые три часа.

Но Дабиев — Клюев сначала не узнал его, а, может, просто подзабыл его лицо, построив в своем воображении нечто иное, несколько другой образ — появился около полудня из палатки, стоявшей немного на отшибе. Ясно — отсыпался после ночи, тоже ходил куда-то «прогуляться». За этим он сюда и явился. Почему он не водил группу для уничтожения аэродрома? Счел задачу слишком простой? Не учел возможности нахождения поблизости противников-профессионалов? В любом случае майор проигрывал ему, Клюеву, несколько очков.

Если бы Клюев забыл лицо Дабиева еще больше, он все равно вспомнил бы его — во внешности майора (но почему все-таки до сих пор майора!) присутствовало нечто, как говаривали в старину, магнетическое. Бесконечная уверенность в своих силах и спокойное безразличие ко всему окружающему читалось в гордой посадке головы, в эластичной, расслабленной походке (барс, леопард, пума — кто там еще есть в семействе кошачьих?), во всей подтянутой, перехваченной в талии широким офицерским ремнем фигуре.

Нет, запомнил он все-таки Дабиева, профессионально запомнил, не мог он не запомнить зверя такой породы — той же, что и сам он, Клюев. В подсознание сразу же загнал он облик майора, чтобы когда-то рефлекторно, автоматически извлечь его оттуда, чтобы потом быть начеку, как бывают начеку с незнакомой собакой, как привычно осторожно ведут себя с огнем, высотой.

Итак, Дабиев направляется к тому дому, где у них, наверное, что-то вроде штаба — хотя, вообще-то, зачем им, таким умелым, самостоятельным, привыкшим всегда рассчитывать только на себя и только на себя, штаб в таких условиях? Несколько десятков волков могут объединиться вокруг одного волка и действовать, повинуясь ему, мгновенно понимая его взгляд, поворот головы, оскал.

Хорошо, Дабиев, значит, выспался. Пора теперь и самому покемарить хоть полчаса. Ночь предстоит хлопотная.

— Клим! — Клюев позвал огромного харьковчанина, расположившегося в тени самшита. Везде чувствует себя, как дома: песок ли, снег ли, банан, пальма, самшит, береза или вообще растительность с неведомым названием — все сгодится, все подходит для отдыха уставшему «псу войны».

— Клим, поди-ка сюда, — он жестом подозвал Клима (кличка, наверное, в честь огромного мужика-возницы из чеховского рассказа, или по фамилии. А фамилию-имя-отчество харьковчанина Клюев не знал и знать не хотел), не отрываясь от бинокля. — Вот мужик идет, видишь? Гордый такой, с усами, тельняшка в вороте видна, кобура на боку. Вот, под деревом прошел, к дому направляется. Усек? Минут через сорок расскажешь мне, где он и что с ним. Как только он соберется покинуть пределы этого сходняка, буди меня.

Почувствовав некоторое удовлетворение от того, что появилась какая-то определенность, Клюев лег в тени густого высокого папоротника и мгновенно уснул.

Климу не пришлось будить его. Если не через сорок минут, то через час Клюев проснулся сам.

— Ну? — обратился он к Климу.

— Там он, в доме. И в ту сторону никто не уходил.

— В какую — в ту?

— Ясное дело, в южную.

— Ага, — кивнул Клюев. — Неплохо.

Солнце садилось долго. Возможно, так казалось из-за того, что, когда светило уже опустилось не только за лес, но и за невидимое море, вершина Дзышры еще долго оставалась розовой и как бы сама испускала свет.

С наступлением темноты жизнь в лагере не стала менее интенсивной. Наоборот, от домов к палаткам, от палаток к домам сновали с удвоенной скоростью люди в форме — защитного цвета и пятнистой. Скоро отряд человек в двадцать ушел в том же направлении, в каком вчера ходила неудачливая десятка. Только после этого оживление вроде бы стало спадать.

Опять были расставлены посты — подковой, охватывающей лагерь с востока и севера, по два-три человека в «секрете». Всего удалось насчитать пять постов.

— Неплохо прикрываются, грамотно, — заметил один из россиян. — Но «прочесть» все же можно.

Разумеется, можно. Между двумя соседними «секретами» метров сто местности, поросшей лесом, кустарником, местности неровной, с пригорками, углублениями.

Когда светящиеся стрелки на циферблате часов (стареньких часов, пять лет уже в разных делах, противоударные-противовзрывные-непотопляемые-непромокаемые) Клюева показали половину второго, он тихо шепнул:

— Пора.

Посты сменялись каждые два часа, их никто не проверял, просто приходила смена, отбывшие свое время в «секрете» возвращались в лагерь. Пост, который находился как раз напротив затаившихся разведчиков, сменился полчаса назад.

К ничего не подозревающим дозорным подползли с боков двое — громилы Клим и Дато, а еще двое — Клюев с одним из россиян — поползли на пост чуть ли не в лоб. Весь фокус состоял в том, чтобы подход получился синхронным: в последнюю долю секунды ползущие прямо на дозорных как бы подставляются, отвлекая на себя внимание и рискуя схлопотать очередь в грудь и живот. Дозорные боекомплект беречь не станут: от плотности огня зависит их жизнь и жизнь товарищей. Но «подставка» понадобится только в том крайнем случае, если ползущий прямо на пикет обнаружит, что дозорные уделяют слишком много внимания той стороне, откуда должен будет появиться главный исполнитель.

Все прошло, как надо. Часовым в самый последний миг их жизни показалось, наверное, что горы вздыбились и рухнули на них. Мгновенно сломанные шейные позвонки не позволяют сработать никаким рефлексам — палец не нажимает на спусковой крючок, ноги не выбрасывают тело вверх, из горла не вырывается ни звука.

Дом, в котором светились сейчас огни, легко мог быть расстрелян с того места, где располагается уничтоженный пост — при снятых приборах бесшумной и беспламенной стрельбы оттуда можно было бы вести достаточно точный прицельный огонь, а пули калибра 7,62 мм прошили бы деревянные стенки домика с такой же легкостью, как и листы картона. Еще более простое решение — расстрелять домик из гранатометов, разнести его и всех в нем находящихся, в клочья. Но никому из шестерых такая мысль и в голову не пришла. И даже не потому, что у них была конкретная задача — по возможности взять одного из находившихся в доме живым — просто жажда риска и желание подвергать себя смертельной опасности составляли их природу. Клюева учили кое-чему на занятиях по психологии, он читал Фрейда и Юнга, и вывод, сделанный им самим, в принципе не противоречил теории — в человеке наряду с инстинктом самосохранения живет и подсознательная тяга с самоубийству. Зрелый, уравновешенный, здоровый человек напивается вдрызг, прекрасно зная, много раз убедившись на опыте, что выпивка чревата сплошными потерями и издержками, сопряжена с массой неприятных ощущений. Молодой, полный желаний, планов, устремлений — лезет по абсолютно отвесной, практически гладкой стене высотой в две сотни метров, на этой стене он никогда не был, знает только понаслышке о том, что она из себя представляет, зато точно знает, что с этой стены уже сорвалось несколько человек, он пользуется крючьями, вбитыми неизвестно кем до него и вполне могущими оказаться ненадежными.

К домику, стоявшему от ближайшей кучки деревьев метрах в двадцати, они не стали подкрадываться, пошли во весь рост. Существует вероятность, что все здесь не знают всех, мало ли народу ходит...

Клюев, шедший первым, всадил несколько пуль в человека, стоявшего у дома. Часовой не успел нажать на спуск, это уже было большим везением. Не позже, чем через две секунды Клюев широко распахнул дверь и сразу же отскочил в сторону, пропуская товарищей. Помещение, в которое они попали, представляло из себя нечто, напоминающее веранду или холл. За второй дверью слышались возбужденные голоса: тюркоязычная, как выразился бы лингвист, речь вперемешку с незамысловатым русским матерком. «Совет в Филях, мать-перемать, сейчас Кутузова узрю, бля буду», — с каким-то бешеным восторгом подумал Клюев.

Прерывая «Совет в Филях», он распахнул и эту дверь. Вот тебе и второе действие — картина Репина «Не ждали». Клюев готов был расхохотаться, наблюдая застывшие, вытянувшиеся лица, с замершими на них, будто приклеенными выражениями: то бесконечного изумления, то запоздалой досады — вах, прозевали, как прозевали! Была и тревога на некоторых лицах. Одного выражения не было: страха.

«Сурьезные мужики», — сделал вывод Клюев и полоснул очередью стоявших в дальнем углу — не потому, что они ему особенно не понравились, а потому, что через плечо у них были перекинуты короткоствольные автоматы. Остальным за оружием надо было тянуться.

Его (его!) майор — хотя и без знаков различия, конечно, — сидел за столом как раз напротив, поэтому Клюев, не думая о том, что кто-то опомнившись, полоснет и по нему, взлетел на стол и, опираясь при падении левой рукой на его крышку, саданул изо всех сил правой ногой в челюсть не успевшего подняться Дабиева.

Они с грохотом свалились под стол, все трое — Клюев, Дабиев и стул. Стул за ненадобностью был отброшен далеко в сторону, Дабиев получил еще один сокрушительный удар в челюсть — тэтсуи, «кулак-молот», полная гарантия нокаута.

Клюев многозначительно завернул рукав полностью «отключенного» Дабиева, выхватил из карманчика, размещенного на своем плече, пластмассовый шприц и щедро выдавил его содержимое в руку майора. «Спи спа-акойно, дарагой! Лучше — несколько часов подряд. Вечного сна не надо — меня не так поймут».

Неожиданно над ухом у него бахнул выстрел. Он инстинктивно сжался, представив ощущение тупого удара по плечу или, хуже того, видение яркой вспышки от бомбы, разорвавшейся где-то в мозгу. Ничего подобного не случилось. Взгляд Клюева, метнувшийся в сторону, откуда прозвучал выстрел, зафиксировал разорванную в нескольких местах на груди гимнастерку, густую кровь, пузырящуюся на густых волосах, лезущих из выреза и поднимающихся до самого подбородка, где рост был остановлен бритвой. Только один из атакованных успел воспользоваться оружием, пистолетом. Но выстрел наверняка был слышан в лагере.

— Клим! Хватай его! — Клюев указал на Дабиева. — Дато! Будешь его подстраховывать. Гранатометы оставьте! Остальные прикрывают их!

Он подхватил гранатомет и первым выбежал из дома. Из палаток и других домов пока еще никто не появлялся. Ничуть не изменив походки — или побежки? — рядом промелькнул Клим с Дабиевым на плече, за ним, делая трехметровые шаги, мчался Дато, держа два автомата в руках.

Клюев и трое остальных, держа гранатометы наготове, отходили, боком, вполоборота к лагерю. Драгоценные секунды — одна, вторая, пятая... Из-за палатки появились несколько теней, прозвучали выстрелы — скорее в воздух, для самоуспокоения. И тотчас же эту палатку разметало в клочья. Отбросив пустой гранатомет — обычный армейский «шмель» калибра 64 мм — Клюев подхватил с земли «Стингер» и жахнул в соседний домик. Пусть думают, что по ним начали лупить ракетами с вертолетов или обстреливать из тяжелой артиллерии.

Они успели достичь спасительной стены леса, когда в лагере уже вовсю трещали выстрелы, раздавались крики. Группа уходила по тому же пути, по которому пришла сюда — через уничтоженный пост. Только метров через двести удалось настичь Клима и Дато. В просветах между деревьями небо рассекали пылающие полосы трассирующих пуль...

4


— Николаич! Сэнсей ни рэй! Тысячу лет тебя не видел, даже больше — почти целую неделю. Ты не очень занят сегодня вечером?

— Конничи ха. Я, всегда, не очень занят.

— Я с большим пониманием отнесся к уточнению «не очень», но все же я очень хотел бы видеть тебя. Ты что-то приуныл, да? Старый стал, ленивый, да? Или за внуками некому присмотреть? Короче, я буду у тебя минут через тридцать-сорок.

Клюев, как всегда, оказался точен. Через полчаса он позвонил в дверь Бирюкова.

— С праздником тебя, Николаич!

— С каким?

— Ну, во-первых, пасхальная неделя еще не кончилась, четверг, а во-вторых, день рождения вождя.

— А ведь и правда. Забыл про вождя начисто.

— Вишь, какие мы, советские, забывчивые. Николаич, при всей забывчивости, ты, надеюсь, помнишь избитую фразу насчет того, что всякий труд должен быть оплачен.

— Раз она избитая, я ее помню, только не понимаю, о чем речь в данном случае.

— Тогда возьми вот это, раз не понимаешь, о чем речь идет в данном случае.

Он протянул Бирюкову пять сотенных зеленых бумажек.

— Вот теперь я решительно ничего не понимаю. Почему я это должен взять?

— Но ты же только что сказал мне, что помнишь фразу.

— Фразу-то, может быть, и помню...

— Ладно, Николаич, здесь зарплата, аванс, премия, тринадцатая зарплата...

— ...И выходное пособие?

— Нет, скорее входное. Бери, не то обижусь.

Бирюков пожал плечами, взял деньги, аккуратно согнул пополам, положил в нагрудный карман.

Клюев подумал, что у Бирюкова и полугодовой доход вряд ли столько составляет, а вслух спросил:

— А жена твоя где? Она на твои отлучки несколько раз в неделю как смотрела? Тем более, что возвращался ты ну очень уж усталый.

— Никак не смотрела, — взгляд Бирюкова показался Клюеву странным.

— ?..

— Жены нет. Вот уже полтора года, как нет, — просто ответил Бирюков.

— Хм, бывает... — Клюев взялся правой рукой за мочку левого уха — жест этот он очень давно перенял у Грегори Пека из «Золота Маккенны», где шериф, или, как его звали в англоязычном варианте, маршал, вот так же брался за ухо, когда был смущен или обескуражен. Жест наряду с немногими двигательными навыками такого рода остался в арсенале Клюева с тех самых пор. Он научился совершенно автоматически складывать пальцы в кудзи-ин, комбинации по ниндо-микке, комплексу ниндзя и за считанные секунды обретал нужное психологическое равновесие. Он мог терпеть адскую боль, внушая себе, что желает боли еще большей, или сдерживать ярость, продолжая мило улыбаться. Но иногда он брался правой рукой за мочку левого уха, когда бывал сильно озадачен.

— Это бывает редко, — безо всякого выражения произнес Бирюков. — Лучше бы, конечно, если бы она просто ушла от меня, как ты, наверное, предположил. А она погибла, машина ее сбила.

— Д-да... Ну ладно, Николаич, жизнь-то должна продолжаться, как говорят некоторые оптимисты. Меня к тринадцати ноль-ноль кличет к себе один мудак. Надо у него быть. Позвонил мне, понимаешь ли, ни свет ни заря сегодня. Мне необходимо знать, что ему от меня нужно. А потом мы с тобой тряхнем стариной и пройдемся по-холостяцки по злачным местам. Я угощаю, — он предостерегающе поднял руку. — Это во-первых. А во-вторых, пить мы будем умеренно, как подобает истинным самураям, и напитки исключительно благородные, как подобает истинным джентльменам.

Бирюков только пожал плечами в ответ. Уж очень здоровым оптимизмом веяло от Клюева. Бирюкову давно не встречались такие люди.


Кликал к себе Клюева полковник Широков, которого Клюев, мягко говоря, недолюбливал. Главным образом из-за того, что Широков занимался не своим делом. Человек до сорока лет охотился за диссидентами, а потом, когда образовалось государство под названием Российская Федерация, начал бороться с террористами. То есть, боец скотобоен срочно переквалифицировался в охотника на волков. Такое, конечно, возможно, если бывший забойщик овечек кроме отсутствия брезгливости и подспудного сладострастного стремления каждодневно наблюдать предсмертную и свежую кровь обладает и другим набором качеств. Диссидент он и есть диссидент — он мыслит иначе, чем нормальный обыватель, у него инстинкт самосохранения явно недоразвит, у него чувство справедливости гипертрофировано, у него от рождения «крыша поехала» — может быть, и права профессор Снежковская со своей «вялотекущей шизофренией». Диссидента «обезвредить» ума не надо — в обществе, где острое желание «настучать на ближнего» (и дальнего, впрочем, тоже) испытывает процентов восемьдесят граждан, а остальные двадцать процентов не «стучат» либо по причине необычной лени, либо из-за «сдвига по фазе» — диссидента в таком обществе изловить проще простого, не сложнее, чем магазинного карпа в тазике.

Что касается самого Клюева, то у него отношение к диссидентам было брезгливо-сострадательным: конечно, не требуется большого ума для того, чтобы делать вид, будто не замечаешь вещей очевидных, но и особой хитрости не надо для того, чтобы обнаружить, что зимой холодно, а летом жарко. Зачем же о последнем орать во всеуслышание?

Широков позвонил на «официальную» квартиру Клюева, сказал, что пытается найти его вот уже несколько дней. Клюев и предположить не мог, зачем же он вдруг понадобился полковнику «конторы», но не идти туда было нельзя.

Внешне здание «конторы» выглядело ухоженным, в отличие от соседних. Его недавно подкрасили-подштукатурили. Не иначе, как коммунистический субботник устроили люди с холодной головой. То ли к дню рождения создателя первого в мире тоталитарного государства, то ли к дню солидарности трудящихся, облагодетельствованных неусыпной заботой рыцарей плаща и кинжала. Герб союза нерушимого слетел с фасада к фигам собачьим, словно его и не было никогда, взамен триколор светится-красуется.

На входе дежурный, как и положено. Назначено мне, к полковнику Широкову. Кто назначил? Да сам полковник и назначил. Клюев специально прихватил с собой паспорт, а не военный билет, чтобы понаблюдать, как тут относятся к простому постсоветскому обывателю. Относились так же, как и прежде, как пять лет назад, как десять лет назад: каждый обыватель либо потенциальный диссидент (шпион, террорист) , либо «стукач» — в зависимости от того, насколько облагодетельствовало его заботой родное государство, точнее, насколько он сам себя облагодетельствовал. Но раз этого посетителя вызвал сам полковник, значит, посетитель когда-то и где-то выразил желание сотрудничать с органами. Тон дежурного, чуть смягчился, когда он разрешал Клюеву пройти к полковнику Широкову.

Да и сам Широков — хотя и в штатском одеянии, но за версту видно, что старший офицер органов — тоже вроде бы радушие проявляет, официальное, правда, то есть, такое вот строгое государственное радушие. Значит, никакой связи с грузинскими событиями вызов сюда не имеет. Что же, как в том анекдоте о потевшем покойнике, это уже хорошо.

Забота на челе у полковника. Усталости особой не отмечалось, кругов черных под глазами не видно, глаза тоже не воспаленные, впалости щек не наблюдается, вообще вполне благополучный с виду, упитанный мужчина лет сорока пяти, разве что неулыбчив, сдержан в словах и жестах, государственный человек.

Руку подал тоже сдержанно. Широкая лапа у полковника, мужская, видный самец, мог бы гораздо крепче пожать, если бы хотел самоутвердиться, пребывая на другом, менее ответственном посту. А тут самоутверждаться не надо, и так все ясно — кого зря на такую должность не поставят.

— Здравствуйте, Евгений Федорович.

И никоим иным образом. Желает здоровья обычному гражданину Российской Федерации. «Здравствуйте, Ван Ваныч, Бикмурза Давлетгиреевич, Руслан Имранович!» Все равны, все должны быть облагодетельствованы неусыпной заботой государства и его органов.

Пауза установилась, молчание повисло, как сначала классики, а потом уж и графоманы эту ситуацию определять стали. «Ну, мудила, колись, — мысленно подбодрил полковника Клюев. — Спроси, был ли я такого-то и такого-то числа там-то и там-то, не заметил ли того-то и того-то, не могу ли сообщить чего-то такого, о чем органы пока еще не знают.» При этом он смотрел в серые глаза полковника Широкова откровенно швейковским взглядом, хотя рассчитывать на то, что полковник спросит его: «Вы что, идиот?» не приходилось. Нет, полковник о Клюеве кое-что знал. Знал, что интеллект у последнего развит выше среднего уровня.

— Евгений Федорович, надеюсь, мне не надо упоминать о том, что беседа наша будет носить строго конфиденциальный характер, — начал наконец Широков.

Да ради всех святых! Давай, переходи к беседе, чего тянешь кота за... У тебя же времени вроде бы в обрез, сверхзагруженный.

— Вы знаете, что восемнадцатого апреля погиб депутат областного Совета Петраков?

— Ага. В газетах прочел. Только почему же «погиб»? Писали ведь — «безвременная смерть».

— Евгений Федорович, ну, не вам объяснять, почему так пишут.

Клюев понимающе кивнул. Спрашивать, разыгрывая из себя дурачка, каким же образом погиб Петраков, не стоит. И так ясно, шлепнули, кокнули, завалили, пришили. Паузу, паузу выдержать надо. Делать вид, что только изображаешь понимание, а на самом деле для тебя смерть Петракова, равно как и его жизнь, лес темный.

— Петраков был убит стрелой из арбалета. Тип арбалета — тяжелый. Предположительно «Коммандо» или «Тандерболт». Стрелял профессионал. С большого расстояния. Попадание очень точное. Стрелявшего обнаружить не удалось.

— Понятно, — вздохнул Клюев. — Вы проверили всех служивших в армейском и эмведешном спецназе, спецназе КГБ. У всех оказалось несокрушимое алиби, остался только я.

— Не только вы, — Широков шутливого тона не принял, из равновесия не был выведен ни на градус, ни на миллиметр.

— Хорошо, — вздохнул Клюев. — Его когда убили? Восемнадцатого, говорите?

Широков кивнул.

— В котором часу, если это не засекречено в интересах следствия?

Широков опять не отреагировал на плохо скрытый сарказм.

— В девятом часу вечера.

— Вот, — удовлетворенно констатировал Клюев. — А я в восемь утра вылетел в Тбилиси.

— В Тбилиси? — похоже, полковник Широков был просто заинтригован. Еще бы — его-то теперь гораздо реже посылают в командировки в места столь экзотические.

— Ага, в Тбилиси. Приглашали на день рождения.

— У них еще и дни рождения отмечают? — что-то человеческое послышалось в голосе полковника Широкова: «Гля, козлы, вроде бы с голоду должны передохнуть, а все никак...»

— Случается, — подал плечами Клюев. — У меня даже билет до Тбилиси вроде бы сохранился. Впрочем, вам проще простого по регистрационным спискам проверить.

Широков выдержал красноречивую паузу: не беспокойтесь, мол, гражданин поднадзорный, все проверим, все перетрясем. Потом он спросил:

— А вы чем сейчас занимаетесь. Евгений Федорович? Где-нибудь трудоустроены?

Вот! Даже блатной, считающий «западло» иметь трудовую книжку, наверняка чувствует, что адреналина в его организме гораздо больше среднего при таком вопросе. Ты работаешь? Нет?! А как же до сих пор не подох с голоду?! Ты мать-одиночка? А что же это у тебя, суки, двухкомнатная квартира с мебелью?! У меня, шахтера, бля, того нету, а я почти не пью, всего по бутылке в день в среднем, я, сука-падла, в полпятого утра встаю, чтобы на смену успеть, вкалываю, как проклятый.

— Разумеется, трудоустроен, — бодро ответил Клюев. —-Я служу охранником в фирме «Фея». Инкассация, сопровождение грузов, охрана офиса и тому подобное.

В частной фирме «Фея», которую содержала его подружка, Клюев появлялся не чаще раза в месяц — расписывался в платежной ведомости. Разумеется, в данной ситуации он руководствовался принципом: «Гусары денег не берут». С Линой Ставраки, директором фирмы «Фея», пылкой двадцативосьмилетней гречанкой, он и спал не слишком часто — раза четыре в месяц.

— Евгений Федорович, — теперь Широков паузу не выдерживал, но все равно Клюев мог быть уверен на сто процентов: и у Линки тоже будут интересоваться им, — Евгений Федорович, мы рассчитываем на вашу помощь в деле... в деле Петракова.

— Честно говоря, я более чем уверен, что Петраков пал, как сейчас говорят, жертвой разборок со своими партнерами, которых, наверное, следовало бы называть подельниками. Он глава «Торгового дома Петракова», насколько я помню. Да и вы это помните. Он наверняка стал бы губернатором на следующих выборах, как Немцов в Нижнем Новгороде. Наш народ экспроприаторов любит, независимо от того, у кого они забирают — у большинства или меньшинства. Я думаю, что убийство это следует рассматривать, как убийство бизнесмена, а не политика. — Клюев рассчитывал на то, что собеседник сочтет его типичным представителем масс, хотя и имевшим отношение к преторианской гвардии, человеком от сохи и молота, мышление которого формируется средствами массовой информации.

— Какие уж тут разборки, — вздохнул полковник Широков. — Ведь я же говорил вам: стреляли из тяжелого боевого арбалета, стреляли с большого расстояния, в полной темноте.

«Знаю я вас, охранников хреновых», — читалось во взгляде Широкова, — вы за сотню «зеленых» мать-отца пришьете, вы же ничего не умеете толком, кроме как кости ломать да убивать».

— Так ведь сейчас, имея валюту и возможность свободно кататься в дальнее зарубежье, можно что угодно привезти и ввезти.

— Такой вариант, конечно, нельзя исключать. — Нарушив принцип: «Молчи, за умного сойдешь», Широков одновременно подтвердил справедливость еще одной пословицы: «Чем выше мартышка влезает на дерево, тем лучше видна ее задница.» Последующие его упражнения в риторике убедили Клюева в том, что террористам, действующим во вверенной Широкову области, не следует быть слишком осторожными.

Ладно, хрен с ними со всеми, с террористами и Широковым. Но вот то, что он, Клюев, ни сном не духом не ведавший о зависимости его судьбы от судьбы злополучного главы «Торгового дома» (дельца теневой экономики, если уж выражаться языком масс-медиа), будет теперь взят «под колпак» подручными товарища (был этот мудила «товарищем», им же и останется) Широкова — факт несомненный. Разумеется, никто не помешает ему в поездках в так называемое зарубежье, на «семейные торжества», но о поездках будут знать. Жизнь его, хм, несколько разнообразится.

Да хрен с вами со всеми еще раз. Побегайте за мной, последите. Может быть, и вам, козлам, жизнь более интересной покажется.


Они с Бирюковым встретились у валютного бара, одного из заведений, который держал хороший знакомый Клюева Влад Рогунов. Бар открывался в семь вечера, народа в это время там собиралось всего ничего, настоящий «гудеж» (при пятидесяти «баксах» за вход!) начинался часа на два позже. Сам Влад часто присутствовал при открытии заведения, у него на это время были назначены встречи с деловыми партнерами и просто хорошими знакомыми, к которым себя мог отнести и Клюев.

Внешне Влад Рогунов немного напоминал своего знаменитого тезку с центрального телевидения, но он старался походить на него гораздо больше, чем это было на самом деле. Влад Рогунов был явно полнее телезвезды, носил абсолютно идентичную прическу, такие же усы, такие же очки и такой же галстук-бабочку.

Как и полагалось в таком заведении, на входе стоял швейцар. Скорее все-таки вышибала. Парень лет двадцати, вида устрашающего — только не на взгляд специалистов вроде Бирюкова и Клюева. Очень много узловатого, бугристого мяса, которое не способен как следует пробить нервный импульс. Холка бычья, что подчеркивается стриженным затылком, руки-крюки, что бросается в глаза благодаря коротким рукавам пиджака из гладкой ткани, грудь — колесом, крой пиджачка очень свободный, лацканы отстоят друг от друга чуть ли не на метр. Центнер мышц, упакованных в модные шмотки и политых терпким одеколоном или дезодорантом.

— Слоны — мои друзья, — приветствовал стража Клюев. — Как здоровье, Сережа?

Здоровье «шкафа» Сережи оказалось в полном порядке.

Внутри небольшого помещения царили роскошь — достаточно, впрочем, сдержанная, не бьющая в глаза — комфорт, уют. И хозяин, Влад Рогунов, присутствовал.

— Вот, нам повезло, Николаич, — сказал Клюев, — можем лицезреть личность незаурядную. Он здесь появляется столь же редко, как красное солнышко в осеннем Альбионе.

Влад стоял за стойкой рядом с барменом и взбивал для кого-то из очень хороших или очень нужных знакомых коктейль. На Рогунове был ослепительно белый пиджак и белая сорочка с черным шелковым галстуком-«бабочкой». Бирюкову показалось, что Рогунов походит на знаменитого телетезку больше, чем это описывал Клюев. За столиком в зале сидели всего четверо посетителей, да у стойки бара крутилась на табуретке дама — именно для нее Влад и взбивал коктейль. Шелковый пиджак, золотая цепочка на шее, перстенек с рубином размером чуть ли не с голубиное яйцо, изысканная прическа, лайковые брючки в обтяжку. Может быть, валютная путана, может быть, бухгалтер СП, может быть, жена или любовница коммерческого директора этого самого СП. На вид даме было около тридцати, она рассказывала Владу о своих взаимоотношениях с особью мужского пола, изъясняясь на местном диалекте:

— А я ему и говорю: «Ну и шо?!» А он на меня смотрит, как тот баран. А я говорю: «Чем ты докажешь, шо это я взяла, а не хто-то другой?»

Влад не узнал — во всяком случае, в течение ближайших пяти минут — доказал ли смотревший, как баран, индивидуум участие дамы в процессе экспроприации или отчуждения собственности, потому что Влад увидел Клюева.

— Женя! Какая честь для нашего скромного заведения! Приятно видеть тебя с товарищем, приятно знать, что хоть кто-то из старых друзей помнит Влада, иначе бы мой кабачок давно прогорел.

— Ладно тебе плакаться, — по-свойски сказал Клюев, подавая Владу руку через стойку.

Он-то знал, что часа через два здесь от «старых друзей» протолкнуться нельзя будет, и дым табачный сгустится настолько, что его ножом резать можно будет.

— Тебе как всегда? — совсем по-листьевски улыбнулся Влад из-под усов. — Ты, как Делон, не пьешь одеколон?

— Именно. Два двойных «бургона». Польско-венгерского производства.

— Ай, как ты меня обижаешь! Ай, как ты меня уже обидел! — хитровато-грустно улыбаясь, балагурил Влад. При этом он споро завершил приготовление коктейля для лайково-шелковой дамы, отмерил по две порции виски для Клюева с Бирюковым, велел бармену подать жареных орешков и включил телевизор — «Сони» с огромным экраном. Телевизор сразу заговорил: «Шоу гоу он», — представление продолжается. Несравненный певец и знаменитый педрила Фредди запрокидывал голову, размахивал микрофоном, зажмуривался, потом сверкал карими, горящими, словно уголья, глазами — страдал, одним словом.

— Ты представляешь, — сказал Влад, обращаясь к шелково-лайковой даме, но с явным расчетом на то, что его будут слышать и остальные посетители, — этот жопошник после смерти оставил своей бабе двадцать семь миллионов. Фунтов стерлингов. Это потяжелее, чем «баксы», не говоря уже об очень легких «деревянных».

— Реакция дамы на сообщение Влада оставалась невыясненной — по той простой причине, что не успела последовать. Да и конец фразы Влада о «деревянных» потонул в грохоте, треске, звоне.

«Шкаф» Сережа, выбив своими центнерными телесами входную дверь, частично сломав ее, наполовину снеся с петель, рассеивая по мягкому войлочному покрытию пола осколки стекла и деревянные обломки, рухнул у самой стойки бара. Ему еще повезло — голова незадачливого вышибалы избежала столкновения с ножкой табурета — толстым стальным стержнем, покрытым никелем.

Грохот был настолько сильным, а разрушения столь впечатляющи, что Клюеву в первый момент показалось, будто в дверь с улицы пальнули из гранатомета.

Впрочем, могло случиться и такое, как он понял уже в следующее мгновение — в помещение ввалилась куча почти одинаково одетых — словно это была их униформа — кавказцев: кожаные куртки, спортивные костюмы, кроссовки. Двух мнений ни у кого из находившихся в баре возникнуть не могло: «наезд», наглый, дерзкий, совершаемый почти что средь бела дня, в центре города. Лицо Влада мгновенно стало неотличимым по цвету от его белоснежного пиджака. Дама, тонко взвизгнув, в долю секунды оказалась в углу под телевизором, с экрана которого извращенец Фредди истерически извещал всех, что шоу, мол, гоу, он.

Да уж, шоу, ни отнять, ни прибавить. Сережа, надо отдать ему должное, не собирался слишком долго отдыхать на полу, он довольно ловко для его комплекции откатился в сторону и вскочил на ноги. Но постоянно пребывать в вертикальном положении в этот теплый апрельский вечер ему было не суждено. Не успел он сделать шаг навстречу непрошенным гостям, как схлопотал мощный удар ногой в живот. На сей раз он уже положил свою коротко стриженную светловолосую голову к самым ногам лайково-шелковой дамы, вызвав еще один истерический вскрик.

Но и обидчик его не удержался на ногах: Клюев, немного подпрыгнув, залепил ему настолько мощный круговой удар ногой в голову, что он улетел в тот же угол, что и вышибала. Выглядел он намного менее живым, чем Сережа, а уж тот-то был на удивление хмур и неподвижен.

С Бирюкова в момент слетело оцепенение, он ощутил острый укол ревности — надо же! Клюев! Такой тоби-маваши-гери! Одним прыжком Бирюков преодолел расстояние до группки кавказцев, нырком ушел от встречного удара и уменьшил численность противника еще на одну боеспособную единицу, сломав мощным маваши-учи челюсть невысокому коренастому рыжеватому типу. Совсем как в «Иметь и не иметь» Хемингуэя: «Я врезал ему в челюсть и почувствовал, как она подалась под рукой, словно мешок с орехами.» Застывшие зрители такой хруст и услышали, будто кто кувалдой раскрошил с десяток орехов. Затем Бирюков лихо крутанул свой коронный ура-маваши, и еще один кавказец свалился, словно кегля — Бирюков попал ему пяткой выше и сзади уха, поближе к затылку.

Положение Бирюкова и Клюева было более выгодным, чем положение кавказцев — те сгрудились у входа, не имея свободного пространства для маневра, а противники просто «вырубили» находившихся с краю. Прошло не более десяти секунд с того момента, как швейцар Сережа отправился «отдыхать», а его участь уже разделили еще трое. Трое — как раз половина из всей компании налетчиков. Но оставшиеся получили больше простора для деятельности.

Да и действия кавказцев теперь были куда как более опасны. Один из них выхватил пистолет и направил его на Клюева, который метался влево и вправо, не давая возможности прицелиться. Бирюков почти наощупь поймал за спину один из стульев, стоявших у еще неопрокинутого столика, и по дуге метнул его в человека с пистолетом. Кавказец заметил летящий предмет слишком поздно, он загородился от него правой рукой, в которой держал пистолет. Стул оказался слишком тяжелым и летел слишком быстро, деревянная его спинка припечатала кавказца по затылку, тот покачнулся. Раздался выстрел, пуля вошла в пол. Клюев прыгнул вперед, оказавшись сбоку от стрелявшего. Захват руки с пистолетом, прием, который в айкидо называется котэ-гаэши, и в результате пистолет остался в левой руке Клюева, а кавказец, описав в воздухе довольно большую дугу, хлопнулся на пол — головой к ногам Клюева, как и предписывалось приемом. Подошва клюевской «саламандры» припечатала голову упавшего к полу.

В следующий момент прозвучал еще один выстрел, но стрелял не Клюев — в руке тощеватого, по горло затянутого в черную кожу абрека прыгал точно такой же ПМ, как и у Клюева. За своей спиной Клюев услышал звон разбитого стекла. «Драка в салуне, блин, да и только», — подумал он и прострелил абреку правое плечо — прострелил уже в полете, так что следующая пуля, предназначенная ему, тоже попала во что-то бьющееся и хрупкое.

— Руки вверх, сука!!! — Клюев успел перекатиться-перекувыркнуться и вырос перед тем кавказцем, что был без оружия. А поскольку руки последнего поднимались вверх слишком медленно, Клюев врубил ему стволом «Макарова» в висок. Кавказец рухнул. Так же, как и тот, подстреленный в плечо — Бирюков, подпрыгнув, ударил его носком ботинка в подбородок. Это, возможно, показалось бы ему излишним в иное время. То-то и оно, что в иное время. Этот, раненный в плечо, еще мог быть опасным — он продолжал удерживать пистолет в правой руке, повисшей плетью, и тянулся к нему левой рукой. Вот тут-то его и достал Бирюков.

— А-атлично, Николаич! — воскликнул Клюев. Он окинул взглядом поле битвы, зрителей, сбившихся в стайку под стеной, потом взглянул на окно. — Отрыв, Николаич, отрыв! Менты припожаловали. Посторонись, Влад!

Он перемахнул через стойку, сметая бутылки и стаканы, прочую тонкую-звонкую ерунду и едва не сшиб второго бармена, который как раз надумал выбраться из-под стойки, под которой благополучно спрятался.

Бирюкову не оставалось ничего иного, как проделать то же самое — перемахнуть через стойку. Перед этим он успел подобрать пистолет с пола. Вслед за Клюевым он нырнул в узкий дверной проем, потом пробежал по полутемному коридору, заставленному картонными ящиками до самого потолка. Клюев сдвинул тяжелый засов, распахнул стальную дверь, и они оказались в тихом дворе: жилые дома, полуразрушенные «грибки», столики с доминошниками и алкашами и котельная в стороне, огороженная не очень высоким забором.

— Вперед! — скомандовал Клюев и рванулся к забору. Только препятствия позволяют эффективно уходить от погони.

Бирюкov успел уже перемахнуть вслед за Клюевым через забор, когда в двери подсобки появился омоновец — высокие шнурованные ботинки, темная форма, короткоствольный автомат. Он быстро окинул взглядом дворик, заметил забор, какое-то время на него смотрел, затем вернулся в бар.

— Оторвались, падлы, — бросил он в ответ на вопрошающий взгляд.

А Клюев с Бирюковым быстро пересекли несколько дворов и, переходя на относительно умеренный шаг, появились на той же улице, с которой входили в бар Влада, только в двух кварталах от последнего. Черный микроавтобус «Тойота» маячил перед баром.

— Х-хы! — выдохнул Клюев, выравнивая дыхание. — Чуть не влипли. Уж я этих козлов знаю: сначала бы душу вышибли, а потом стали бы разбираться. Да и разбираться незачем, что мы, что кавказцы были бы названы «участниками мафиозной разборки» и пополнили бы победоносную статистику бойцов за покой и безопасность граждан России. Но вот что меня еще занимает, Николаич: как это они так быстро возникли, менты? Да не простые, а ОМОН.

— Случайность? — предположил Бирюков.

— Случайность, знаешь ли, только тогда имеет право так называться, когда один раз бывает. А две случайности подряд — это уже чудо. Я, конечно, на открытие не претендую, но мне кажется, что это именно так. Больше двух случайностей сразу — это привычка. Случайность номер один — мы оказались у Влада в то время, когда на него «наехали» эти бандиты. Случайность номер два — через пару минут омоновцы объявились, которых в случае надобности не докликнешься. Вывод — чудо.

— А если это была запланированная операция по захвату рэкетиров? Ну, вели их, а в момент нападения повязали?

— Вот так, значит?.. Нет, слишком уж рискованная затея: там столько народу могло оказаться, а у кавказцев «пушки». Так бандитов не вяжут, ты уж мне на слово поверь.

Клюев еще вглядывался какое-то время в сгущавшиеся сумерки, прорезаемые светом зажегшихся фонарей. Потом он сказал:

— Ладно, «зелень» при нас осталась. Попади мы в лапы к тем мудакам, были бы голыми. А как же: «У преступников изъята крупная сумма в валюте и несколько «стволов» оружия. Зубров организованной преступности повязали, Евгения К. и Валерия Б. А раз нас все же не повязали, будем считать, что вообще ничего не случилось, и заглянем в одно уютное заведеньице.

— На которое тоже «наедут», как только мы там появимся, — в тон ему продолжал Бирюков.

— Николаич, старина, да ведь это менее вероятно, чем попадание двух снарядов в одну воронку. Хватит с нас одного чуда за вечер. Этого даже для телебоевика за глаза.

В небольшом ресторане «Юбилейный» они распили две бутылки шампанского в компании привлекательных девушек Лады и Марины, пожелавших продолжить вечернюю программу. Клюев мягко, но вполне определенно дал понять, что у «мальчиков» несколько иные планы на сегодня. Похоже, что Клюев кого-то искал, он достаточно долго шептался с официантом в «Юбилейном».

Следующим был «Интурист». Здесь Клюев нашел то, что искал, вернее, того, кого искал. Три амбала, как по команде, поднялись из-за стола, едва Клюев направился к скучающему бородачу. Но бородач, толстый мужчина в кофте из фиолетового бархата сделал охране отмашку. Бирюков сел за один из множества пустующих столов, Клюев целенаправленное перемещение к тучному бородачу продолжил. Если Влад старался походить на популярного телеведущего, то бородач чем-то напоминал Бирюкову Шуфутинского. Итальянские полуботинки на толстой подошве, швейцарский «Ролекс» на мощном запястье, массивный золотой перстень с печаткой на толстом волосатом мизинце правой руки. Псевдо-Шуфутинский выглядел так, как хотел выглядеть. Он встретил Клюева с выражением усталой снисходительности на лице. Но маска скучающего жуира в момент слетела с него, стоило только Клюеву сообщить:

— На Влада «наехали», Боб.

— Шо ты мне тюльку травишь? — речь Боба не отличалась правильностью, она не была испорчена высокой литературой, равно как манеры — воспитанием. — Откуда ты знаешь?

— Да уж знаю, — наставительно произнес Клюев. — Потому как сам недавно оттуда. «Черные» наехали. Похоже, Чечня. С «пушками». Его не предупреждали, он тебе ничего не говорил?

Толстый Боб что-то промычал. Нельзя было понять, знал ли Боб о том, что Владу кто-то угрожает, нет ли. Но это значения не имело — Боб все равно не смог бы вовремя прикрыть Влада. Он просто не хотел этого делать. Его делом было «застолбить» Влада и ему подобных первым, а если и не первым, то любыми путями избавиться от тех, кто начал брать дань с «клиента» раньше него. Если же на его подопечных кто-то «наезжал» — по незнанию, сдуру, от излишней самоуверенности и наглости — Боб круто «разбирался» с вторгшимися на его территорию. Естественно, потери потерпевшим он не компенсировал.

— Послушай, Боб, мне очень не понравилось, что там слишком уж скоро менты «нарисовались». Да не простые менты, а вроде бы как ОМОН. Такого не бывает, чтобы они сразу на место происшествия прибывали, да еще когда их никто не звал, — Клюев в упор смотрел на переносицу Боба.

— Ну, не бывает... А тут так получилось, — Боб заворочался в кресле всей огромной тушей.

— Хреново получается, доложу я тебе. У меня такое впечатление, что если бы нас там не оказалось, да мы этим джигитам звездюлей не навешали, то менты и не стали бы туда соваться.

— ?!... — Боб заворочался еще интенсивнее.

— А в таком случае, насколько я понимаю, у тебя возникают дополнительные неудобства. Выходит, менты «черных» прикрывают? А ты тогда где же? — Клюев спрашивал вроде бы очень простодушно, недоумевая, как же так кто-то умудрился обставить Боба. Он добросовестно играл роль злополучного мальчика из анекдотов: «Дядь, а дядь, у тебя ремешок на фуражке для чего? — Чтобы фуражку ветром не унесло. — А-а... А я думал, чтобы ты хлебалом не щелкал.»

— Мои проблемы — это мои проблемы, — проворчал Боб, напоминая сейчас Клюеву медведя, которому спящему наступили на причинное место.

— Кто с этим спорит? — все с тем же простодушием согласился Клюев. — Вот только теперь у меня проблемы появятся, дополнительные. А я их не искал.

— Так что же ты хочешь — пенсию? это Боб так сострил.

— Зачем пенсию? — пожал плечами Клюев, выходя из роли анекдотного мальчика. — Я ведь тебе, получается, какую-никакую услугу оказал, не позволив «черным» выпотрошить Влада. У тебя с ментами дружба великая и трогательная. Узнай у них, по какой причине там возник большой одесский шум, похожий на работу. Что они думают о двух посетителях, подравшихся с кавказцами. И вообще...

Боб выпучил на него свои постоянно налитые кровью буркалы. Клюев взгляда не отвел, смотрел как бы сквозь Боба, любуясь чем-то позади него.

— Ладно, — проворчал не меньше, чем через полминуты Боб — разберусь, узнаю.

— Заранее благодарен, — сухо сказал Клюев. Он подумал, до чего же они одинаковы, эти рожи — подобное мрачновато-чванное выражение приходится видеть и у чиновника в горжилуправлении, и у таксиста, и у гаишника, и у сантехника. «Ты, думаешь, козлина, что ты умнее меня? Ни хрена подобного! Я-то похитрей, да поумней тебя буду!», — вот такой, что называется, подтекст, вот такое предлагается междустрочное прочтение.

— Поговорил о хорошим человеком? — криво усмехнулся Бирюков, когда Клюев уселся напротив него.

— Да, Николаич. Боря Альтшуль, — экземпляр поучительный. Его пример — другим наука. Боря мастером спорта был по вольной борьбе. В весе до ста килограммов. Не Медведь, не Ярыгин, но, по слухам, мастером он был приличным, без дураков — ты ведь знаешь, что в борьбе и боксе иногда «квадрат» не на ринге и на ковре добывался, а в тиши кабинетов или в жаре саун. Если «квадрат» для карьеры очень уж нужен был. А у Бори никакой карьеры не получилось, с образованием у него дела не ахти были — мальчик из нетипичной еврейской семьи, рос хулиганом, неучем. Как действующий спортсмен, Боря по тем временам очень поздно карьеру завершил — за тридцать ему уже было. Подался он то ли в мясники, то ли в еще какой подобный бизнес. Так бы и прозябать Боре в лучшем случае завмагом. Но! Проявил Боря в очередной раз характер и вышел в Шервудский лес, отбирать презренный металл у богатеньких. Крепкий зверюга Боря, естественный отбор все и разрешил, как надо, — теперь Боря центр держит, да еще два-три района опекает. Менты у него на побегушках, с «конторой» он вроде бы еще в застойные времена дружбу завел. Старые связи остаются, смена тотального режима на демократию — все равно что смена вывески: раньше был массажный салон, теперь он называется борделем, поскольку смелость в высказываниях и суждениях появилась, свобода слова.

— И как ты успеваешь подобную информацию собирать? — покачал головой Бирюков.

— Эх, Николаич! Не в обиду тебе сказано — не всем же в нише полжизни отсиживаться. На струю иногда полезно выходить. Пересекался я с разными людьми, и по службе, как сказал один холуй от поэзии, и по душе. Иногда раз в десять полезнее знать близко одну официантку или «челнока», чем десятерых профессоров университета.

Подошел официант. Они заказали две бутылки шампанского, салат и кофе. Бирюкову после передряги, в которую они попали, ни есть, ни пить особенно не хотелось, Клюев не стал возражать.

— Счастливо, Николаич, — сказал он, пожимая руку Бирюкову на прощание. Не очень у нас день удачным выдался. А ведь пасхальная неделя, должно бы все красиво получаться, благостно. В чем-то мы согрешили. Ладно, переломим, как говорится, ход событий.

«Я-то точно согрешил, — думал он, направляясь на свою квартиру — естественно, «официальную», где надо будет «отметиться», — нескольких на тот свет отправил. Но ведь я воин по профессии и назначению. Многие религии благосклонно относятся к воинам, убийство на войне вроде бы и убийством не считается. Можно сказать, я совершил поход к гробу Господню. Тенгиз — христианин, я — христианин. Ладно, не в грехе, наверное, дело же... Денек — убей и воскреси. В первой половине дня беседа по душам с мудаком Широковым, который запросто может и телефон «на кнопку» взять, и в почтовый корреспонденции рыться велит, и «наружку» приставит. Тогда прости-прощай «логово», отлежаться негде будет. Во второй половине дня — ОМОН этот. А может, не ОМОН все же? Форма вроде бы не их, мельком в окно видел, темнело уже. Да нет, менты точно...»

Люди стараются обойти смертельную опасность и делают они это скорее подсознательно. Те, у которых каким-то образом блокирован механизм предвидения опасности, гибнут в авиакатастрофах, на них падают тяжелые предметы, на них в подворотнях грабители нападают гораздо чаще, чем на среднестатистического обывателя. Индивидуум с хорошо развитым чувством опасности сдает в самый последний момент билет, и самолет, совершающий рейс, на который билет был куплен, разбивается. Он раздумывает идти на вечеринку, а на следующий день узнает, что в том доме взорвался газ, полдома разнесло вдребезги — разумеется, квартира, в которой собирались ка вечеринку, находилась в разрушенной половине дома. Клюев остро чувствовал грядущую опасность. Но при его роде занятий избегать опасности было бы, мягко говоря, неуместно. Это было бы равносильно тому, как если бы балерина избегала всяческих нагрузок на голеностопный сустав. Смертельную опасность побеждают не осторожные, ее побеждают мудрые, осторожные ее избегают. Осторожные, как и подавляющее большинство людей, не любят смерть, она им отвратительна. Высшая мудрость при постоянной игре со смертью — наслаждаться ее оживлением, даже «ловить кайф». Для нормального, то есть, среднего человека, не обремененного никакими выдающимися способностями, получать удовольствие от предвкушения собственной гибели значит быть психом.

В такой системе координат Клюев мог считаться психом. Игра со смертью доставляла ему примерно то же удовольствие, какое другим доставляет удачная шахматная партия иди ловко провернутая спекулятивная операция.

Где его сегодня ночью ожидает бóльшая опасность? Он еще раз повнимательнее прислушался к своим ощущениям. Надо идти на «официальную» квартиру. Трофейный «макар» засунут за пояс с левой стороны, прикрыт полой куртки. Уж что-что, а выхватить «пушку» он сумеет быстрее любого. На тренировках от момента подачи сигнала до момента, когда вылетала последняя отстрелянная гильза, проходило меньше десяти секунд. Быстрее это сделать просто невозможно — механизм взведения курка и последующего его спуска просто не позволяет вести стрельбу с более высокой скоростью.

Но быстро выхватить оружие и выпалить из него в белый свет, как в копеечку, не составляет и половины дела. Важно стрелять точно, независимо от положения в пространстве, не обращая внимания на толчки, сотрясения, шум, яркий или недостаточный свет. Для того, чтобы выучиться этому, не надо изобретать велосипед. Тысячекратно вынимают, как когда-то это делали самураи, меч из ножен современные приверженцы кендо. Только при такой системе тренировок вынуть меч из ножен станет так же легко и просто, как и сделать вдох. Еще более сложно при обучении искусству стрельбы из лука — кьюдо — правильно вынуть стрелу из колчана, наложить ее на тетиву, взвести тетиву и выстрелить. Но обученный воин проделывает все эти операции, сидя на лошади, несущейся во весь опор, проделывает их очень быстро, умудряясь, метко поражать мишени не больше футбольного мяча на расстоянии в несколько десятков метров. Ковбой, выхватывающий револьвер из кобуры быстрее, чем совершает движение вверх-вниз ресница, и палящий от бедра, все же уступает мастерству кьюдо. Потому что подготовка ковбоя — чисто механическая, она представляет из себя то, что в восточных единоборствах называют «внешней техникой».

Клюев же учился стрельбе, как, собственно, и другим способам обезвреживания противника, на основе спрессованного опыта столетий, потому его путь оказался более коротким и более успешным, чем у героев салунов, успевающих выхватить револьвер, выстрелить и снова его спрятать быстрее, чем кто-то сообразит, что же произошло на самом деле, как о том повествуют анекдоты.

Находясь метрах в пятидесяти от своего дома, Клюев чувствовал, нечто вроде удовлетворения, которое любой нормальный человек назвал бы извращенным — все в порядке, его поджидают, чтобы нанести ему максимально возможные увечья. Напротив подъезда висел на столбе фонарь, в круг которого как раз и входил Клюев. Входил шатко и валко, энергично шаркая подошвами, запрокидываясь назад и неожиданно наклоняясь вперед. То есть, очень похоже изображал состояние опьянения выше среднего. Если кто-то наблюдает за ним сейчас, а он просто кожей чувствовал — наблюдают, то сомнений у них не возникнет: «клиент» или — что гораздо более чревато последствиями — «объект» основательно надрался.

На скамеечке у подъезда никого нет. Что же, если... «Если» состоялось. Звук, не громче, чем от лопнувшего бумажного пакета, раздался сбоку, слева. Свист над головой слева и сверху — в десяти сантиметрах, в пятнадцати? — заставил Клюева рухнуть на асфальт. Падал он вроде бы тоже бездарно, как и должен падать человек, которого внезапно шарахнули по башке — обрезком водопроводной трубы, мешком с отрубями или пулей калибра девять миллиметров. Но до того, как коснуться асфальта правым боком, Клюев успел выхватить из-за пояса пистолет. Моментально, словно внезапно включившаяся дрель, он стал вращаться вокруг собственной оси, перекатился через спину, а потом оказался стоящим на левом колене. Выпустить три пули подряд в возникшую вдруг перед ним темную фигуру было делом техники — совершенной техники, безукоризненной техники. Человек качнулся, — что-то стукнулось о бетонную ступеньку. Клюев молнией метнулся, успел подобрать упавший предмет, кажется, раньше, чем тяжело рухнуло со ступенек на асфальт лишенное воли и рефлексов тело.

Этот выскочил навстречу из подъезда, второй стрелял из подвального окошка. Сколько их еще?

Длинным прыжком Клюев преодолел крыльцо и еще метра два пространства. Едва коснувшись ногами твердой почвы, резко замолотил ими, уходя вдоль стены — стрелку из подвала понадобится всего несколько секунд, чтобы появиться на крыльце и прицелиться. Оставалось еще два подъезда и отрезок от крайнего подъезда до угла. Стрелок наверняка выберется раньше... Выбрался! Дзынь-дзынь! — по облицовке стены перед ним. В него целились на уровне лопаток. Оттолкнувшись, Клюев прыгнул вправо, на газон перед домом. Собственно, то скорее огород был, нежели газон: жильцы решали продовольственную проблему. Разрыхленная почва не дала Клюеву укатиться слишком далеко. Это имело преимущества и недостатки по сравнению с ровной твердой поверхностью газона. Клюев воспользовался преимуществами — тем, что его тело не кувыркалось, как тело подстреленного на бегу зайца. Опять же, встав на одно колено, он поразил второго противника, чей силуэт ясно просматривался в освещенном пространстве да еще на фоне светлой стены.

А теперь прочь из круга! Клюев, словно в стоп-кадре, успел зафиксировать группу, возникшую у него на пути: мужчина, женщина, девочка лет шести. Все замерли, лица бледные — то ли в свете слабых фонарей, то ли от испуга — грохоту «макар» производит в избытке. Кажется, встреченные люди не из его дома. Впрочем, какое это имеет значение: по их сведениям фоторобот составят в пять минут. Рывок за угол соседнего дома, теперь оглянуться. Погони нет. Или затаились? Рывок вдоль неосвещенной стены и дальше, дальше...

... Прямо навстречу двум придуркам в черной форме, высоких шнурованных ботинках, с дубленками, с «уоки-токи». Они, похоже, никуда не торопились. А ведь не далее, как в квартале отсюда только что гремела стрельба. Шесть выстрелов. Ладно, жители уже к ночным выстрелам привыкли, реагируют однозначно: не высовываются. Но эти-то блюсти-подавители-усмирители?

Однако хорошенькая получается встреча! На ловца, как говорится... И ведь не изобразишь, что пробежкой для здоровья занимаешься: костюмчик спортивный отсутствует, зато «шпалер» в наличии.

Одна надежда, что не привяжутся эти двое... Куда там, мать их перемать — вон еще парочка бредет. Обязательно остановят, ошибку сделал, зря на шаг переходил. Эх, осел, надо было рысцой, рысцой, дескать, тороплюсь, мужики, в круглосуточный, «горячее» в самый разгар застолья закончилось. Одиннадцать вечера, народу нигде не видно, с этих кретинов станется еще и пальбу затеять — кобуры на поясе не пустые небось. Молодые, падлы, ветер в заднице. Речитативом-рэпом: «Стой, стрелять буду!!! Бух! Бух!»

До милиционеров оставалось шагов пять-шесть — до первой пары. Вторая позади примерно на таком же расстоянии. Клюев подтянул повыше рукав куртки, изображая полнейшее отвлечение собственного внимания на циферблат часов. Десять минут двенадцатого, детское время. «Сотрудниками милиции задержан Евгений К., охранник коммерческого предприятия «Фея». При нем обнаружено два пистолета Макарова с двумя неполными обоймами. Ведется следствие». Хорошенькая заметочка для «Вечерней газеты», то-то хмыкнут мирные граждане: вот, мол, одного пистолета мало уже с несколькими бегают, совсем распоясались бандиты, да и фирмы эти давно прикрыть к чертям собачьим...

Милиционеры замедлили движение. Точно, молодые, гибкие, узкие в бедрах, широкие в плечах. Таких хлебом не корми, дай удаль показать. Есть «объект», который «обработать» надо, так они и «обработают» враз, а разбираться — не их дело. А тут человек спешил-спешил куда-то, потом на часы посмотрел — оказывается, нет смысла уже торопиться, поезда-электрички ушли все, а на метро туда не доберешься. Мирный человек, законопослушный обыватель, но этим псам, на людей натасканным, все равно, мирный-немирный — фас, ату его! Уж если сейчас повернуть — сто процентов вероятности, что побегут следом, рефлекс преследования сработает. Вперед, быстро обмануть двух передних.

Передних-то пройти удалось. Но в то же время вроде бы и не удалось. Они сразу обернулись, а один из них сказал:

— Гражданин, стойте!

По тону полностью прогнозировались дальнейшие его действия, этот расшаркиваться не станет.

— А?.. — Клюев, уже подойдя вплотную к следующей паре,. полуобернулся, физиономию сострил донельзя удивленную, даже рот приоткрыл: Это вы мне, ребятки, безобидному, травоядному и затюканному интеллигенту Викентию Эдуардычу Какашкину?

И тут же резко довершил оборот, шарахнул пяткой одного из второй пары в плечо, поближе к ключице. Вроде бы и щадящий удар — в смысле выбора места нанесения, если бы в челюсть саданул, отключил бы парнишку на полчаса, да и красоту бы попортил — а отбросил ментика метра на два назад, опрокинул на спину.

Путь свободен, ваше величество! Клюев рванул в освободившееся пространство, но напарник упавшего проявил удивительную резвость — цок! цок! цок! следом, не отставая, но даже и приближаясь вроде бы. Ну нахал! А такое ты не пробовал? Выбросив далеко вперед левую ногу и стопоря ею собственное движение, Клюев максимально высоко поднял правое колено и, быстро оглянувшись через плечо, ударил правой ногой назад: классический уширо-гери по терминологии каратэ. Этого прыткий милиционер явно не ожидал. Он наткнулся грудью на вылетевшую навстречу ему ногу и отлетел в сторону, будучи не в состоянии даже втянуть в легкие очередную порцию воздуха.

Ох, еще не кончен бал, следующая пара топочет. Клюев пронесся под аркой, вынесся на улицу — там стрелять наверняка не станут.

Во, не было ни гроша, да вдруг алтын: троллейбус, бродяга, обленившийся донельзя за последнее время, заставляющий ждать его битый час — этот троллейбус стоял и ждал Клюева, подмигивая красными огнями и грозясь уйти в следующую секунду, если пассажир не проявит должной расторопности. Ох, какую он проявил расторопность! Двери, соединяющие в себе качества гильотины и тисков, разочарованно лязгнули створками, не успев поймать клюевскую пятку. Лязг и грохот! И — пошел, пошел, родимый, синий, последний!

Клюев прильнул к заднему стеклу: милиционеры выбежали из-под арки, оглядываясь по сторонам, один посмотрел вслед укатившему троллейбусу, но охотничьего азарта в его взгляде вроде бы не чувствовалось уже. То-то, ребятки, такая дичь вам не по зубам.

На следующей остановке он выпрыгнул, нашел телефон-автомат. Бирюков взял трубку сразу.

— Николаич, давно с тобой расстался, соскучился уже. Можно на минутку к тебе заскочить?


... — Дочь, она от первого брака Виктории, взрослая уже, двадцать лет ей. Учится сейчас.

Клюеву показалось странным последнее уточнение Бирюкова — насчет падчерицы. Но Бирюков, словно уловив мысль собеседника, объяснил:

— Кристина, то есть, падчерица моя, на мать похожа, совершенная копия. Не хотелось бы, чтобы и у нее такая же судьба была. Ведь родители Виктории тоже погибли в транспортной катастрофе: в автомобиле под поезд попали на железнодорожном переезде. На роду, что называется, написано, словно метка какая...

Клюев промолчал. Уж чего-чего, а так называемых насильственных смертей он насмотрелся. Он не знал, какие слова надо произнести сейчас, поэтому просто молчал.

Но паузу первым прервал Бирюков, заговорив о событиях дня минувшего:

— Да, повеселились мы вчера...

Они сидели на кухне в квартире Бирюкова, на столе перед ними стояла опорожненная наполовину бутылка водки, тарелки с незамысловатой снедью-закусью.

— Понимаешь, Николаич, — Клюев подавил в себе естественное желание взяться правой рукой за мочку левого уха. — Ты ведь не все знаешь еще из событий, случившихся двадцать второго апреля года девяносто четвертого. После того, как мы с тобой расстались, у меня встреча кое с кем произошла. Ребятки покруче тех кавказцев, это уж без дураков.

Он вынул из кармана пистолет с круглым утолщением на стволе.

— Вот, еще один трофей. Пистолет Макарова бесшумный, ПБ, стало быть. Калибр девять миллиметров, прицельная дальность двадцать пять метров. Профессионалы этими «игрушками» пользуются. Те двое точно профессионалами были...

— Были?

— Ну да, теперь их нет. Засаду они устроили у входа в мой подъезд. Счастлив мой Бог оказался, как говорят. Теперь у нас с тобой целый арсенал и все трофеи.

Клюев разложил на столе все три револьвера.

— Я говорю «у нас», потому что не знаю, насколько я тебя втянул... Не знаю, во что даже втянул. Сам до конца не разобрался. Но я бы начал с утра двадцать второго. Я тебе все должен рассказать. Состоялась у меня днем беседа с одним мудаком, чекистом, переквалифицировавшимся из борца с диссидентами в искоренителя террористов, с неким полковником Широковым...

— Крупный такой, широкоплечий, похожий на киногероев тридцатых годов — строителей социализма, былинных богатырей. На этаких образчиков торжества русского духа.

— Точно, — с удивлением сказал Клюев. — Типичный расейский богатырь Иван Говнов. А ты-то его откуда знаешь?

— Да уж оттуда, — ухмыльнулся Бирюков. — Десять лет назад он меня к себе приглашал. Наверное, уместнее было бы сказать «вызывал». Потому как состоялось в тот день мероприятие под названием «допрос-беседа». Позвонили мне утречком домой, назвали место, куда я должен явиться. Явился я — такая не особенно приметная дверь с тыла жилого дома, не поймешь, то ли ЖЭК, то ли еще какая контора.

Но дверь — я сейчас вот вспоминаю — с нормальным закрытым положением, с аккуратным звоночком. Вот за той дверью меня и ждал майор Широков.

— Десять лет назад, говоришь? — переспросил Клюев. — Ясно, «разгул андроповщины». Могу спорить, что тебе шили семидесятую статью, Николаич.

— Ее, родную. На что я больше годен, — грустно улыбнулся Бирюков. — Широков мне так сказал: «Вы, Валерий Николаевич, семидесятую статью УК РСФСР себе обеспечили.» Я, честно говоря, затосковал слегка. Если полную катушку раскручивать, то это семь лет заключения — лишения свободы, блин, по-официальному — да еще пять ссылки. Но майор Широков ограничился предупреждением. Этакая профилактическая беседа. Написал я под руководством товарища Широкова объяснительную, что, дескать, по недомыслию, по молодости всякие глупости о великой Стране Советов, с вражьих «радиоголосов» перепевал. Широков, надо отдать ему должное, хотя и мудак он, как ты абсолютно верно выразился, а все же очень ясно дал мне понять, кто именно из моих бывших сослуживцев накатал «телегу», кто особенно усердствовал при опросе, кто заявил со всей откровенностью: Бирюков-де является подлым наймитом империализма, на каждом шагу поносит родную Советскую власть, хвалит проклятый Запад и т. д. Но, как подчеркнул товарищ Широков, ни один из бывших моих сотрудников не сказал и слова в мою защиту.

— Чего же ты хочешь, Николаич, такое было единение в народе. В массах, выражаясь языком аппаратчиков. Остается только удивляться тому, что при таком единении Юнион нерушимый распался-расползся, словно куча оттаявшего дерьма. А то, что у нас общий знакомый в «конторе» отыскался — это не чудо, не совпадение, а закон. Все и вся органами было прошито-охвачено. Ладно, давай-ка прервемся на секунду для дозаправки.

Он плеснул в тонкостенные высокие стаканы, они с Бирюковым чокнулись, выпили.

— Почему не интересуешься, Николаич, по какому поводу меня Широков вызывал?

— Ну, насколько я понимаю, «контора» осталась практически такой же, как и была. Ты к «конторе» имел самое прямое отношение. Широков о чем-то спрашивал тебя, как специалиста.

— Хм... Прав ты, конечно, формально, Николаич, но не совсем прав по контексту, как выражаются особо интеллектуальные особи. Я же тебе говорил, что с такими, как Широков, всегда имел мало общего. Я был специалистом по Средней Азии и Кавказу. Стычки на национальной почве, на той же почве диверсии, захваты заложников, угоны самолетов, бунты в тюрьмах. Тюрьма в Челябинске, а взбунтовавшийся контингент — чеченцы. Я в момент там. Так что на шкуре засечек у меня превеликое множество. А Широков спрашивал меня о том, не знаю ли я случаем, кто убил Петракова...

— Главу торгового дома?

— Вот-вот. Понимаешь, какая петрушка получается: убили Петракова восемнадцатого апреля, аккурат с того места, где мы были за два дня до того. Убили весьма хитрым способом: из боевого арбалета. Специалист поработал...

— Женя, — перебил его Бирюков, — ты извини, но коль уж разговор у нас пошел вполне конфиденциальный, я тебе один вопрос задать хочу: группу, с которой мы тренировались, ты всю знаешь? То есть, достаточно полными сведениями о каждом располагаешь?

Клюев внимательно взглянул на него.

— Николаич, а ведь ты сейчас нетривиальный вопрос задал, честное слово. Нетривиальный потому, что задан в связи с последними событиями. Есть в тебе задатки... ну, детектива, скажем так. Отвечаю подробно. Близко я знаком только с Костей Ненашевым, который нас на «Мерседесе» несколько раз возил.

— Да, Костю-то я запомнил, — кивнул Бирюков.

— Вот. Я выразился «близко знаком», но это не совсем точно отражает существо наших взаимоотношений. Мы с ним служили в одной части. Это несколько сильнее понятия близкого знакомства...

— ... Боевое братство, подсказал Бирюков.

Клюев поморщился.

— Знаешь, не очень нравится мне это выражение. Раньше, возможно, в него вкладывался другой смысл. Когда — раньше? Ну, когда войны были справедливыми, когда снег горел, а соломой тушили. Позавчера один боевой брат задницу другого в бою прикрыл, а завтра глотку ему перережет, не поделив по пьянке бабу или еще какой специфический товар. Всякое бывает... Так вот, Костю Ненашева я хорошо знаю, знаю, на что он способен, знаю, что ему можно доверять. Костя меня здесь и отыскал. «Вычислил». Остальные ребята — его знакомые. Трое из военной разведки, двое — десантники. Дел общих у нас никаких не было, каждый сам по себе. Одинокий волк — если употреблять избитое книжное определение, один на льдине — если «ботать по фене». Развивая твою версию, Николаич, мы должны будем связаться с Костей Ненашевым... Я тебе за сегодня — да и за вчера, «сегодня» всего полчаса прошло — надоел, спать не даю. Давай-ка, подчинимся сакраментальному лозунгу: «Утро вечера мудренее».


Клюев лежал на небольшом, но вполне удобном диванчике, где ему постелил хозяин, и никак не мог заснуть, сколько ни приказывал себе.

Итак, прикинем, расклад. Кавказцы «наезжают» на Влада, они вооружены достаточно примитивными «пушками» со спиленными номерами — типично бандитские атрибуты. Зато их прикрывает подразделение каких-то типов в форме, вооруженных, насколько я в окно успел разглядеть АКСами. Допустим, что они — настоящие, не маскарадные. О чем это говорит? Пусть только о совпадении. Может, проезжали мимо, да выстрелы услышали, пальба-то была. Теперь о шустрых ребятах, поджидавших меня у подъезда — бесшумные пистолеты далеко не всякий бандит использует. Хотя, если, конечно, вспомнить, что сейчас свободных, бесхозных «стволов» великое множество гуляет, не исключено, что в засаде меня поджидали тоже «любители». Последнее предположение согласуется с тем, что профессионалы из «конторы» давно вычислили бы мое «логово», мою «нелегальную хату». А если взять версию Николаича. Хм... Хороший он вопрос задал, гуд квэсчен, как выражаются политики, услышав заранее подготовленный вопрос, на который уже готов и ответ. Кто-то из группы этого Петракова «завалил», не помню уже, чья идея была до того «нувориш-тауна» прогуляться — для рекогносцировки. Потом меня убирают, а «конторе» каким-нибудь образом подбрасывают версию, что Петракова убил специалист по таким делам Клюев. Нет, слишком уж это не стыкуется со всем остальным. Какие еще версии могут быть? Надо что-то придумать и побыстрее. Партизанской войне в условиях большого города, я, конечно, обучен, такую герилью мы проходили, но я обычно с другой стороны в подобные игры играл, в другой команде был, среди догоняющих, а теперь убегать приходится. Зато мне нетрудно поставить себя на место этих самых догоняющих. «Как вам удалось так быстро отыскать сбежавшего тигра? — А я просто представил себе, что я тигр, и сразу понял, куда он мог пойти». Н-да, пока все несколько иначе — они очень верно рассчитали, куда я пойду. И устроили там засаду. Может, все-таки заснуть, утро вечера мудренее. Вот-вот, недаром всех приговоренных к смерти на рассвете казнят. Нет, тут все дело во Владе, от него, как от печки плясать надо. Влада я довольно хорошо знаю. Нельзя, конечно, сказать, что был другом детства. Влад на три года старше меня. И порядка на два пооборотистее. Уже учась в десятом классе, Влад вовсю торговал. Хорошо торговал, классно. Джинсы — настоящие «Рэнглеры», «Ливайсы», не какая-нибудь лабуда вроде «Милтонов», «Ависов» или итальянской, а тем паче мальтийской «перепечатки». По тем временам — в первой половине, семидесятых — достать такую «фирму» было делом суперпрестижным. А пластинки какие Влад продавал — «Пинк Флойд», «Сузи Кватро», «Уриа Хипп», «Дип Пепл». Все из первых рук, все мэйд ин заграница. Не ввозило тогда государство подобных товаров, разве что в очень ограниченных объемах, для ограниченного контингента. Но у Влада все было. Ладно, если бы у него папаша-мамаша по заграницам мотались да были «упакованы» бесполосными сертификатами ВПТ по самые некуда. Почти что обычные папа и мама у Влада, простые советские торгаши. Разумеется, с родителями Клюева не сравнить, но все же — обычные. Не секретари обкома, не собкоры «Правды», не министры, не председатели областного общества дружбы народов. Не они Влада шмотками, пластинками, «Плейбоями» и «Пентхаузами» (сплошнейшее разложение юношества, криминал!) снабжали. Влад сам «крутился». И вот, закончив десять классов, продав «каналы», по которым к нему поступали тряпки, магнитофоны, журналы и прочий дефицит, Влад двинул в столицу, в белокаменную. Ему бы здесь в местный торговый поступить, диплом-то ввиду специфической его твердости, даже в задницу не засунешь, хотя на месте любого лопоухого советского охламона это только и оставалось делать. Но Влад не был обыкновенным, потому и поступки его обыкновенным, среднестатистическим членам тоталитарного общества казались нелогичными, странными. Ну ладно, укатил за тридевять земель, так поступай там в Плехановский народнохозяйственный, где Руслан Имранович, как известно, кафедрой заведовал-распоряжался. Там не раздолбан, не будущие нищие инженеры учились, а ребятки «крученные», готовые подвиг Имраныча повторить и член-корами стать или командовать Елисеевским магазином. Нет, Влад поступил в МГИМО. Вон как высоко метил! Это все юмор для идиотов, что там какой-то процент мест для представителей широких масс оставляют — хотя ограниченный процент. Нет, международные отношения — то не хухры-мухры, этим белая кость должна заниматься. А как уж Влад туда попал — наверняка известно очень немногим. А учился он, насколько я знал, на журналиста. Естественно, Влад готовил себя к карьере журналиста-международника. Нельзя же, в конце концов, брать на веру ублюдочный фильм «Журналист», где выпускник МГИМО едет в командировку в город Засранск Вонюченской области, чтобы там «бытовуху» какую-то разбирать, в дерьме копаться Да, наверняка стал бы Влад репортером из разных Эквадоров-Алжнров-Сингапуров, а то покруче устроился бы: «Наш собственный корреспондент Владислав Рогунов передает из Канады (Великобритании, Бельгии-Нидерландов-Люксембурга)» — и крупным планом появляется физиономия Влада на телеэкране, Симпатичная представительная физиономия, не какое-нибудь «братское чувырло», не крючковато-кудрявое нечто, заставляющее сразу вспомнить о существований пятой графы в разного рода анкетах. То-то анекдот о Зорине и Киссинджере тогда ходил: Киссинджер, дескать, у Зорина спрашивает: «Ты по национальности кто?» — «Русский.» «Ага, а я — американский». Что там говорить, всем Влад вышел — и внешностью, и умом: при всей своей занятости шмотками-пластинками смог-таки школу с серебряной медалью закончить, да и английский знал в объеме, намного большем, чем для школы требовалось. А если не репортажи передавать из европейских или заокеанских столиц, то иными значительными делами мог бы Влад заниматься, как сокурсник его, простой (с виду, разумеется, только простой) парнишка, выходец из соседней Калмыкии Кирсан Илюмжинов, насколько мне известно, очень большой контактностью славился: с членами Политбюро шашлычок кушал запросто, а к этим самым членам его, Кирсанчика, профессора по несколько месяцев на прием пробиться не могли. С этим надо было родиться — со способностями к контактам. Меня самого психологи учили, хорошо учили, да только одно дело — теорию знать, чтобы, не тратя времени попусту, переходить к игре на струнах человеческой натуры, а другое — все это делать по наитию, интуитивно. Стихи хорошие, говорят, нельзя научить писать. Я стихов мало читал, за исключением классической дальневосточной поэзии, но понимаю, что талант вообще нужен для занятий любыми видами деятельности. Этот мальчишка-калмык миллиардами ворочал, топочный мазут за кордон продавал, с сильными мира того, цивилизованного, запросто договаривался, да и с сильными мира сего, с мафией нашей на короткой ноге был. И Влад наверняка мог тех же высот достичь, до такого масштаба вырасти. Но... Тут уж, как говорится, планида. Не получилось у Влада МГИМО закончить, с четвертого курса турнули. Разное приходилось слышать о причине отчисления. То ли он на дочери какого-то «шишкаря» из ЦК очень уж захотел жениться — нет спать-трахаться — это всегда пожалуйста, не все же им, дочерям «шишкарей» особями мужского пола из своего круга перебиваться, — но женитьба совсем особая статья. Наследницы генсеков имели, конечно, постельное общение с разными валютчиками-циркачами, как дочь Ильича Второго. Но в мужья-то она его не взяла. А Влад будто бы настаивал на законном браке, до скандала настаивал. Чушь наверняка. Не тот человек Влад, чтобы на рожон переть, он всегда в обход норовил. А вот вторая версия о причине отчисления кажется более правдоподобной — Влад «погорел» на валютных махинациях. Не то чтобы он полностью сам виноват оказался, «подставили», мол. Подельники Влада вроде бы и сроки получили, а он свидетелем проходил. На Влада это похоже — быть свидетелем в деле, за которое другой «вышак» схлопотал бы. Я тогда в военном училище был, на втором курсе, у меня мозги в ином направлении крутились, с Николаичем тогда впервые встретился. Вот, а Влад Рогунов тогда без труда, без барабанов в родные края вернулся, в места зарождения казачьей вольницы. Тогда как раз Афган грянул, в конце семьдесят девятого. Запросто могли простого советского парнишку, отчисленного из вуза за «аморалку», загрести в несокрушимую и легендарную, в боях познавшую радость побед, а там и в составе ограниченного контингента заслать в жаркие края. Но Влад опять-таки не был бы Владом, если бы его такая участь постигла. Он восстановился на третий курс журфака в нашем университете, тихо и скромно его закончил, а потом вообще крутой вираж завернул — в лидеры союза молодежи попал. Коммунистического союза, естественно. Вот на этот поворот в карьере Влада следовало бы обратить внимание: из комсомола-то его наверняка турнули, когда отчисляли из вуза, а тут он вдруг к уму-чести-совести причастился, в партию вступил. Не иначе как с «конторой глубокого бурения» связался молодой, обаятельный и неглупый Влад Рогунов. А тогда Влад точно угадал грядущие перемены: из этих самых центров научно-технического творчества молодежи такие «бабки» качались, что «теневикам» и не снилось. Оказавшийся: как всегда, «на струе», Влад уже тогда имел пару иномарок, три квартиры, насколько мне известно, за кордон чуть ли не каждую неделю катался. А потом уже магазин и бар завел. В магазине и баре — всe настоящее, все «хай кволити», все без дураков, от «Честерфилда» до «Джонни Уокера», он вместо бразильского и колумбийского кофе «мокко» из Эфиопии вечно голодающей, клиентам вместе с шелухой не подсовывал. Клиенты разные у Влада: и путаны, и «крутые» и даже блатные «авторитеты». Лишь бы валюта имелась. К слову сказать, в баре, например, те же «авторитеты» довольно прилично себя вели — с учетом местных нравов и понятий о приличии, конечно. И Бобу Влад «отстегивал» просто потому, что так принято. Кто-то все равно «доил» бы его: или охранное бюро под названием «Гриф-стервятник», или «контора» какая-нибудь, вне зависимости от министерства подчинения. Не ФБР же ему, в самом деле, из-за океана выписывать и тут создавать прецедент экстерриториальности для бара и магазина. Все СП, в конце концов, так или иначе кормят отечественных урок — вне зависимости от «масти» последних или вида государственного подчинения.

Да, все у Влада шло нормальненько, со всеми ладил, как вдруг... Со всеми, конечно, это «вдруг» случается, время нынче веселое, директоров самых известных банков, государственных людей «киллеры» убивают.

Мне-то что делать теперь? Когда противники с разных сторон нападают, надо занимать такую позицию, чтобы они друг дружке мешали. Тогда и будешь вести бой с двумя из них, максимум с тремя, одновременно. Дело за малым — знать, откуда и кто нападает.

5


Утром, до завтрака, они немного размялись.

Ограничились тем, что отжались от пола на кулаках. Бирюков, к удивлению Клюева, осилил две сотни отжиманий. Сам Клюев остановился на сто сорока.

— Однако ты зверюга, Николаич, — сказал он полувосхищенно-полузавистливо.

— Ничего, через семь лет, когда тебе тоже стукнет сорок, ты будешь делать то же самое.

— Хм... Это же если мне стукнет, а не меня пристукнут раньше.

— Ты же сам прекрасно понимаешь, что чем меньше ты будешь думать о таком исходе, тем меньше вероятности, что он наступит.

— Это верно, — согласился Клюев, — Пословица «Не буди лиха, и будет тихо» не зря придумана. Ладно, Николаич давай после чаев-кофеев приступим к очередному этапу борьбы за выживание в условиях современного города.

За «чаями-кофеями» Клюев подробно объяснил, как он видит этот «очередной этап».

— Нам надо заполучить одного человека, который ближе всех к Владу был. Если нас не опередили, конечно. Очень жаль, если нас опередили, тогда только и остается, что в глухое подполье уйти. Человек этот — бухгалтерша Влада, она же и первая любовница по совместительству. Влад ей квартиру уютненькую сделал, но официальными узами с ней связывать себя не хочет. Зовут эту даму Рытова Галина Петровна. Пойти к ней придется тебе, Николаич. Меня эти гады наверняка на подходе караулить будут, на километр приблизиться не дадут. Справишься, Николаич?

— Думаю, что справлюсь.

— Вообще-то из тебя классный разведчик получится. Я тебя выучу, слово даю.

— А не староват ли я для этого?

— Помнишь, очень давно ты говорил, что борьбой паука надо начинать заниматься в сорок лет, когда человека ничто уже не может отвлечь? Теперь тебя ничто не сможет отвлечь, в том числе и внешность той особы, к которой ты пойдешь. Бабенке около тридцати, тебе она покажется лет на пять моложе. Значит, так — все время оглядывайся, определи, не «пасут» ли тебя. Когда позвонишь в квартиру Рытовой, сразу скажи ей, что от Клюева, меня она хорошо знает. Скажешь, что я ее очень срочно хочу видеть. Записку я напишу, ты ей сразу передашь, когда она дверь приоткроет. Знатная дверь, сам увидишь. В квартиру тоже не входи на всякий случай, подождешь Рытову на площадке или внизу. Фиг его знает, может быть, там засада уже, хотя это было бы о-очень нежелательно. Но «пушку» ты обязательно возьми, вот этот, ПБ. Назад будете ехать на такси или на «частнике», денег я дам. Галина Петровна привыкли, конечно, на «Форде» своем раскатывать, но пока это, скажем так, совсем не обязательно, а если выражаться определеннее — совсем не надо этого делать.

Бирюков добрался до дома, в котором жила бухгалтер и по совместительству любовница Влада, меняя направление. Он убедился, что за ним никто не следил. Никому он не нужен. Идиотизм, конечно — ехать в автомобиле за переполненным трамваем, в котором он преодолел основную часть пути. Только в дешевых приключенческих фильмах можно такое увидеть. Но все же инструкциям Клюева он следовал неукоснительно, перед подъездом прошелся несколько раз взад-вперед, незаметно оглядываясь по сторонам. Народ все занятой вокруг сновал, суетной, на лицах печать унылой озабоченности. Он и сам, наверное, так выглядел. С трудом верилось, что вчера они с Клюевым попали в такую переделку. А сегодня, при свете апрельского дня, все выглядит спокойно и умиротворенно. Хорошее свойство у человеческой психики — всегдашняя настройка на спокойное, размеренное течение событий.

Он нащупал в кармане куртки пистолет, снял с предохранителя. Вспомнив слова Клюева о том, что из него выйдет классный разведчик, улыбнулся и покачал головой.

Дверь квартиры была на третьем этаже. Бирюков сверился с запиской: правильно, пятнадцатая квартира. Можно было и не сверяться, дверь тут одна такая, знатная, как Клюев выразился. Тяжелая, стальная. Но сделана не топорно, сварных швов не видно, петли выглядят даже изящными, замочная скважина помещается в латунном кружке, дверной глазок тоже блестящим колечком окружен. Номер прикреплен — черные цифры на сверкающем хромовом фоне. Дверь и дверная коробка покрыты каким-то матово-желтым металлом или сплавом. Два праздных вопроса напрашиваются у любого, кто на эту дверь смотрит: сколько все это великолепие стоит и можно ли его прошибить, допустим, из охотничьего ружья двенадцатого калибра.

У Бирюкова подобные вопросы, естественно, тоже возникли, но и еще об одном он подумал: чего стоит обладание кучей денег, если приходится устанавливать такие двери и каждую минуту ожидать событий, подобных тем, что произошли вчера в баре у Влада Рогунова.

Он нажал на кнопку звонка и, к своему удивлению, всего через несколько секунд услышал женский голос: «Кто?» Голос, хотя и мелодичный, приятный, как показалось Бирюкову, дрожал. Неуверенность, тревога — это понятно, раз она за такой дверью прячется, Но и дерганость какая-то, нервозность в тоне Рытовой. «Как у наркоманки или алкоголички. Но Клюев ничего такого не говорил, а уж точно сказал бы, если бы так на самом деле было.»

Дверь начала открываться. Вовнутрь. Правильно продумано — хозяин квартиры не должен высовываться наружу, за порог выходить.

— Я к вам от Евгения Клюева, вашего знакомого, — произнес Бирюков заученную фразу. « Почтальон Печкнн блин, принес заметку про вашего мальчика.» — Он велел передать вам записку.

За дверью что-то щелкнуло. Наверное, Рытова вставила цепочку в щель. Интересно, какая должна быть «цепочка» чтобы соответствовать этакой махине, весящей больше центнера? Дверь, наконец, раскрылась до такой степени, что Бирюков смог рассмотреть женское лицо в просвете. А цепочки, как ни странно, не было. «Ни фига себе. Для чего же такая броня, если слабая женщина отпирает любому незнакомцу? Что за беспечность? Знает она, что случилось с ее другом? Глаза у нее... Неестественное выражение.»

— Вы один? — дрожит, дрожит голос. И бледная Рытова, до майонезного оттенка бледна.

— Один, — Бирюков на всякий случай оглянулся.

— Тогда входите.

И тут случилось нечто странное: Рытова указала глазами влево, в ту сторону, куда должна была пойти дверь. Да, точно, указала. Глаза предупреждали, молили.

Рытова отступила, а Бирюков сделал то, чего даже сам от себя не ожидал — изо всей силы пнул дверь ногой, чтобы через долю секунды почувствовать: он кого-то зашиб стальной громадиной, здорово зашиб.

А в следующее мгновенье он перепрыгнул через порог, схватил Рытову, ощущая, какие у нее слабые и безвольные плечи, и толкнул на силуэт, возникший в полутемной прихожей. Рефлексы остаются рефлексами — человек в прихожей поймал летящее на него тело. И тотчас же получил сокрушительный удар в лицо. Еще совсем недавно Бирюков был в состоянии разбить этим ударом кирпич, подвешенный на веревочке. Теперь этого удара хватило для того, чтобы переносица незнакомца подалась внутрь, словно спичечный коробок. Человек упал на спину, грузно, как сваленная колода, Рытова повалилась на него, продолжая движение по инерции. Среди шума падения тел ухо Бирюкова уловило еще один звук: на паркет упал какой-то небольшой, но тяжелый предмет.

Не поддаваясь искушению узнать, что же это еще стукнулось об пол, Бирюков резко развернулся и движением, многократно отработаны в тренировках, отреагировал на присутствие противника, находившегося в углу, выбрасывая ногу в том направлении и выставляя вперед правую руку для возможного блока или захвата. Ни блока, ни захвата не потребовалось: ушибленный дверью человек только слабо забарахтался на скользком паркете, пытаясь приподняться. Бирюков наклонился к нему, взял за отвороты куртки и вытащил из угла. И тут же почувствовал, как крепкие руки схватили его за рукава. Ощутив рывок, Бирюков в самый последний момент успел увернуться от ноги, направленной ему в живот, и нанести слегка скрюченными пальцами удар в гордо противника. В каратэ этот удар называется нукитэ, то деть, «рука-копье». Бирюкову еще ни разу в жизни не приходилось применять его в драке, а уж тем более в спарринге. Он вообще-то не слишком верил в эффективность этого удара, хотя и тренировал его наряду с остальными. В данном случае автоматизм и сработал, «мышечная память» позволила сделать именно то, что было наиболее применимо в создавшейся ситуации. Бирюкову как-то рассказали баечку о боксере, который, не заметив препятствия под ногами и споткнувшись о него, уже начиная падать... принял боксерскую стойку: левая рука вперед, плечо прикрывает подбородок, локоть правой прикрывает корпус, кулак на уровне нижней челюсти.

Что ж, боксер, наверное, смешно выглядел, а Бирюков из затруднительного положения вышел вполне успешно. Упав на правое колено, он замолотил незадачливому борцу сильный боковой удар по челюсти. Уж очень его разозлило, что этот, ушибленный, вдруг проявил такую прыть. Теперь он не притворялся неподвижным, очухается минут через пять в лучшем случае.

Только убедившись, что с этой стороны опасность больше угрожать не будет, Бирюков занялся упавшим предметом. Пистолет, дуло подлиннее, чем у его ПБ, навинчен круглый глушитель. «Ни фига себе! — Бирюков даже вздрогнул, словно от озноба. — Да ведь он этой игрушкой дырок во мне мог наделать, сукин сын.»

«Сукин сын» не подавал признаков жизни, посреди его лица чернело пятно. Рядом сидела женщина в спортивном костюме желтоватого, словно пух недавно вылупившегося цыпленка цвета, и тоже ошарашенно смотрела на тело.

Словно вспомнив о чем-то, Бирюков выхватил из кармана пистолет.

— Сколько их было?! Двое или больше?

— Двое, — прошелестело в ответ.

Он вскочил, поплотнее захлопнул стальную дверь.

— Уфф! — Бирюков шумно выдохнул, чувствуя, что по спине у него Ниагара стекает. — Закройте эти ваши чертовы защелки-задвижки.

Рытова не заставила себя долго ждать, она живо вскочила с пола и быстренько управилась со сложной системой запоров.

— Так, — Бирюков наклонился к тому типу, который раньше прятался за дверью. Сюрприз — он был в бронежилете. Хорошо, что не стал палить в него сдуру, ноль эффекта и перевод патронов, А в кармане куртки у него — точно такая же штуковина, как и у товарища, пистолет с глушителем. Неплохо, неплохо, так они с Клюевым вообще на целый полк вооружения насобирают.

— Вот записка, — он протянул записку Рытовой, — я и в самом деле от Клюева.

— Знаете, я это сразу поняла, — она, кажется, острить пытается?

— Это хорошо, веревку какую-нибудь приволоките или поясок. Да поживее, неровен час этот очухается. — Про «того» он старался не упоминать, словно его вообще не было в квартире.

Рытова принесла капроновую веревку, ждать пришлось совсем недолго. Бирюков перевернул тело на спину. Молодой, лет двадцать пять, стрижен коротко, одет не слишком шикарно, полуботинки только новые, кожаные, фирменные, куртка небогатая, джинсы ношеные. Откуда же эти бравые ребята? Если из «конторы», то его, Бирюкова, дело дрянь. За того, с проломанной переносицей дадут гораздо больше, чем обещал лет десять назад Широков.

Он покачал головой, опять перевернул парня на живот, завел ему руки за спину, крепко связал в запястьях. Потом свободный конец захлестнул вокруг щиколоток, подтянул ноги к рукам, сделал еще пару узлов.

Поднявшись с пола, он скомандовал Рытовой:

— Собирайтесь поживее! Возьмите только самое необходимое.

Бирюков тут же поймал себя на мысли, что, наверное, выражается штампами, как в дешевых приключенческих романах: «мысль работала лихорадочно, он лихорадочно размышлял» и тому подобная дребедень. Но ведь его и в самом деле знобило, будто он озяб. «Ну-ну-ну, — издевательски обратился он к самому себе. — И так ведет себя тип, уверенный в том, что в этой жизни он совсем не нуждается и готов без сожаления расстаться с ней в любой момент.»

И разом пришло опустошение. Даже скука.

Он подошел к лежавшему навзничь. Густая темная кровь, стекая по щеке, образовала па паркете небольшую лужицу. Ни на что не надеясь, Бирюков пощупал сонную артерию. Пульса не было. Н-да... Как выражаются в подобных случаях, что и требовалось доказать. И на этом пуленепробиваемый жилет. Не спасший владельца от перелома черепа. В карманах куртки ничего не оказалось — ни денег, ни ключей, ни билетов, ни документов. Мать-перемать, инопланетяне они. что ли?

— Эй, — он не знал, как обратиться к Рытовой. — Мадам, вы скоро?

— Сейчас, сейчас, — послышалось из комнаты. Бодро так произнесено, словно они на вечеринку собираются.

«Вот нервы у бабенки! Или она к подобным представлениям привыкла уже?»

Рытова появилась в прихожей. Платье из темного шелка, кожаная курточка, тяжелая черная сумка из синтетической ткани перекинута через плечо. Туфли на высоких каблуках.

— Далеко вы в такой обуви собрались идти? — хмуро спросил Бирюков.

— У меня здесь вот... еще есть, — она похлопала рукой по сумке.

— Ладно, — он вздохнул. — Слушайте внимательно. — Бирюков сам себе удивлялся, будто со стороны себя наблюдая: спокоен, спокоен, абсолютно спокоен, деловит, распоряжения какие-то отдает. — Сейчас вы спуститесь вниз и как можно быстрее поедете... — он два раза повторил адрес. — Там вас ждет Клюев. Скажите, что Валерий Николаевич следом будет. Если вас кто-то остановит, не вздумайте проболтаться насчет адреса.

Она послушно кивнула.

— Постарайтесь побыстрее добраться, — продолжал Бирюков. — Машину какую-нибудь остановите, лучше такси. Прямо перед домом этого делать не стоит — машину ловить. И вообще, давайте лучше поступим вот как — вы отойдете на достаточно большое расстояние от дома, чтобы я смог видеть вас и убедиться в том, что с вами все в порядке. У вас тут какое-нибудь окно выходит в соседний двор?

— Из спальни. Там лоджия закрытая, — Рытова указала пальцем с наманикюренным ярко-красным ноготком на дверь комнаты, из которой вышла.

— Годится. Идите. Нет, стойте. Адрес повторите.

Она повторила.

Бирюков прильнул к глазку в двери. На площадке никого.

— Идите. По лестнице спускайтесь. Лифт не вызывайте.

Проследив в глазок, как Рытова послушно миновала дверь лифта и стала спускаться по лестнице, Бирюков осторожно проследовал в спальню. Деревянная дверь с богатой резьбой оказалась закрытой. Он было взялся за ручку двери, но тут же отдернул руку, вытащил из кармана носовой платок, обернул им ручку и повернул ее.

Если бы Бирюков не знал ситуации, в которой оказалась Рытова и ее друг, он при виде убранства спальни произнес бы сакраментальное: «Везет же некоторым». Но сейчас у него в сознании, как рондо, прокручивался обрывок песенки: «Огурчики соленые, а жизнь пошла хреновая.» Осложнилась жизнь, что и говорить. Неслышно ступая по роскошному толстому ковру кремового цвета, Бирюков прошел к двери на лоджию, так же обернув ручку платком, дверь открыл. Минуты через три Рытова возникла в поле его зрения. Она пересекла дворик, пошла вдоль глухой стены стоящего напротив дома. Перед тем, как свернуть за угол, обернулась и помахала рукой.

«Мадам хладнокровны или бывали уже в подобных переделках? Но в любом случае истеричкой ее не назовешь, как мне раньше показалось. И вообще она весьма неплохо выглядит. Клюев весьма точно описал в нескольких словах: выглядит лет на пять моложе истинного возраста. Однако мне пора исчезать.»

Когда Бирюков уже выходил из спальни, возникший позади звук .заставил его вздрогнуть. Тьфу, черт, телефон! Аппарат в стиле ретро, под модель начала века. Накрыв трубку платком, Бирюков осторожно поднес ее к уху.

— Алло! — голос низкий, хриплый, скрежещущий даже какой-то. Так и видится на том конце провода мужчина крупный, в годах, злоупотребляющий спиртным, неисправимый курильщик.

— Да, — Бирюков постарался говорить тоже сдавленно-хрипло, максимально искажая голос.

— Семен? — спросил голос в трубке.

— М...м, — ответил Бирюков.

— Семен, еть-мать, отвечай, какого ты хера молчишь?

Бирюков положил трубку на рычаг, быстро вышел из спальни. Подходя к стальной двери, он еще раз проверил, как связан тот из незваных гостей Рытовой, который остался в живых. Нормально связан, надежно. В себя еще не пришел, а если и пришел, то вида не подает. Правильно делает. Кого же из них Семеном зовут?

Тщательно протерев платком те места на входной двери, которых он мог касаться, Бирюков прикрыл за собой стальную махину и устремился к лестнице. Никто не встретился когда он спустился, только у входа в подъезд малевали цветными мелками что-то на крылечке мальчонка лет пяти, одетый в яркую оранжевую курточку и его сверстница в синем комбинезоне.

Стараясь не оглядываться слишком часто, Бирюков быстро пошел по улице. Пройдя три квартала, он свернул, вышел на параллельную улицу, поискал телефон-автомат. Это отняло у него довольно много временя — четыре телефонных аппарата были без трубок, у одного покорежен диск, один молчал, только в трубке седьмого слышался обнадеживающий гудок.

Набрав номер своего квартирного телефона, Бирюков сразу услышал голос Клюева.

— Рытова уже добралась? — вместо приветствия спросил он.

— Да. Полный порядок. Дуй до хаты, Николаич.

Не позже, чем через полчаса Бирюков переступил порог своей квартиры.

— Слушай, Николаич, я ведь недаром говорил о твоих способностях. Мне Галина порассказала о твоих действиях. Ты прямо-таки матерый диверсант, честное слово. Два-два, выходит, ничья пока, — Клюев скалился, словно речь шла о счете в какой-то безобидной игре.

— Во-первых, два-один в твою пользу. В моем случае один все же дышит. А во-вторых, у меня случился заурядный фулл-контакт, уж этому я как-то обучился лет за двадцать.

— Николаич, я тебя уверяю, — даже не у каждого десятого фулл-контактера такое получилось бы, — не унимался Клюев.

— Женя, — Бирюков поморщился, — ну, не время сейчас, наверное, о ерунде судачить. Мы же не пацаны, узревшие в первый раз по «видику» Чака Норриса. Все очень серьезно. Ты погляди, что у этих ребят с собою было! Это «стечкин», да?

— Да, Николаич, он самый. Калибр девять миллиметров, магазин двадцать патронов, — Клюев кивнул, взял в руки пистолеты и стал их разглядывать.

— Но ты же знаешь, у кого «стечкины» на вооружении.

— Знаю.

— И жилеты на них были пуленепробиваемые.

— Успокойся, Николаич, ос. Ecли бы ты повнимательнее изучил эти игрушки, то заметил бы, что на одной из них номер стерт. То, что «макары» гуляют по всей Руси, тебя не удивляет? Нет. Обычное дело. То же и со «стечкиными». Ты их обыскивал? Еще боекомплекта при них не было?

— Не было.

— Вот, это говорит против того, что имел ты дело с профессионалами. Профессионалы наверняка бы еще и наружное наблюдение за «хатой» установили, они бы вам с Галиной так за здорово живешь не позволили оттуда «слинять».

— Хм... Логично, — согласился Бирюков.

— Так что ты не очень горюй по поводу того, что «бойцов невидимого фронта» завалил. Та ли еще печаль нагрянуть-посетить нас может.

— А я по телефону там говорил. Точнее, слушал. Низкий, хриплый мужской голос спрашивал какого-то Семена.

— Галочка, они друг друга по имени не называли при тебе? — Клюев обернулся к Рытовой, которая напряженно прислушивалась к их разговору.

Та молча помотала головой.

— А у тебя знакомых с таким... ортодоксальным именем нет?

— Ну что ты, Женя ..

— А ничего. Знаменитое между прочим имечко, благодаря барду. «Ну все, кончай ее, Сэмзн», — Клюев хохотнул.

— Женя, как ты можешь шутить в таком положении? — заныла Рытова.

— Могу, деточка, и буду, потому как «даже в самые тя-ажелые мамэнты ми не забывали о шютке, не правда ли, товарищ Жюков?» Ты этот анекдот о Сталине и Жукове слышала?

— Нет, — совсем уже потерянно ответила Рытова.

— Ладно, как-нибудь расскажу при случае. Так ты утверждаешь, Николаич, что голос у твоего собеседника был хрипловатый?

— И он мог принадлежать такому толстому здоровому мужику, как твой знакомый Боб.

— Почему ты так думаешь?

— А я только сейчас об этом и подумал. Я достаточно далеко от вас вчера сидел, там, в кабаке, но разговор улавливал. Обрывками, что ли. Или это мне сейчас так кажется, что улавливал.

— Вэлл, вэлл, вэлл. Якши, якши, якши, то есть. Тут ситуация такова, что без бутылки не разберешься. Но бутылки-то как раз и нету. Поскольку мы уже процентов на семьдесят убедились в том, что вокруг жилища Николаича коварный враг не рыщет, за «горючим» смотаюсь я, как самый легкий, самый молодой и самый быстрый.

Он и в самом деле обернулся удивительно скоро. Выгрузив из спортивной сумки Бирюкова две бутылки «Распутина», полкруга сыра, батон салями и массу зелени: кинза, петрушка, свежая редиска, Клюев объяснил:

— За неимением горничной, трахают дворника, да буду я правильно понят находящимися здесь дамами, потому что имею в виду тот факт, что в местах проживания Валерия Николаевича «Бурбона» не наблюдается. Не успели мы с тобой «Бурбона» попить, Николаич, только чуть губы помочили. Не дрейфь, Галина, цел твой несравненный Влад. Где-нибудь в тайных ментовских застенках сейчас томится. Менты, они, конечно, народ жутко завистливый и обидчивый. Обидно им из-за того, что случаются люди не только побогаче их, но еще и огурцы из банки могущие есть, в то время как менты не могут. Знаешь, почему, Галина?

— Нет, — уже ожидая какого-то подвоха, ответила Рытова.

— Да потому, что башка туда не пролезает. А если серьезно, то все будет зависеть от того, насколько ты нам с Николаичем прояснишь обстановку вокруг Влада. А для этого ты должна будешь сообщить нам о Владе все или почти все, за исключением вещей сугубо интимных и разных мелочей, к его коммерческой деятельности отношения не имеющих. Впрочем, и о мелочах, пожалуй, тоже надо говорить.

Клюев перемещался по кухне, и движения его напоминали движения матадора — он ловко огибал застывшую, словно в состоянии ступора, Рытову, занявшую позицию между плитой, шкафчиком и холодильником, то есть, как раз там, где Клюев курсировал, доставая томатный соус, майонез, протирая фужеры, раскладывая на тарелки салфетки.

Бирюков смотрел на него и все больше успокаивался. Если и верен расхожий трюизм, думал он, что к опасности нельзя привыкнуть, то можно научиться воспринимать ее с минимальными эмоциями. Клюев этим искусством овладел в совершенстве, похоже, что он даже какое-то удовлетворение испытывает от ощущения постоянной опасности.

— Садись, Галина, в ногах правды нет, — пригласил Клюев. — Хотя, конечно, нет ее и выше, как заметил классик.

До Рытовой смысл остроты явно не дошел, она послушно села.

— Итак, дамы и господа, — витийствовал Клюев, — поднимем бокалы, содвинем их разом. Николаичу и Галине стресс снять, а мне стимулировать деятельность головного мозга. Потому что ощущаю полнейшую заколдобленность мысли. Оп!

Бирюков, выпив, почти не почувствовал крепости спиртного и воздействия его не ощутил. У Рытовой же мгновенно заалели ее симпатичные щечки, движения стали свободнее и раскованнее.

— Итак, приступим к допросу, — объяснил Клюев. — Галина, к тебе эти придурки когда припожаловали?

— Сегодня утром, пяти еще не было. Я спала.

— И ты их впустила?!

— Вот еще! Они через балкон забралась. Я звон услышала и проснулась.

— Угу... Балкон третьего этажа. Резвые мальчики. И дерзкие. Они тебя... не трогали особенно?

— Ты в каком смысле?

— В прямом, деточка, то есть, в сексуальном. Любому нормальному мужику при виде такой очаровашки хочется только одного.

Рытова замотала головой.

— Они приказали мне одеться, ни на шаг от меня не отходили...

— Даже в клозет вместе с тобой заходили?

— Ой, ну что ты такое говоришь?! Они следили, чтобы я к входной двери не подходила, к окнам, к телефону. Но сами, похоже, звонка телефонного ждали.

— А ты уверена в том, что они ждали звонка, адресованного им, а не тебе?

Рытова немного подумала.

— Нет. Пожалуй, не совсем уверена. А вообще-то один из них подходил к телефону. Номер набрал так, чтобы не было видно, какой именно, говорил очень тихо. Я разобрала только «ждем». Или мне так показалось.

— Не показалось, — заверил Клюев. — Может быть, поэтому и к тебе приставать времени не было. Вдруг только начнешь кувыркания, а тут кто-то шасть через балкон. Ладно, товарищи и товарищи, давайте-ка еще взбодримся.

Он аккуратно разлил водку по фужерам.

— Я столько не могу, я захмелею, — запротестовала Рытова.

— А это в мою задачу и входит, — Клюев незаметно подмигнул Бирюкову. — Алкоголь — самый совершенный детектор лжи. Что у трезвого на уме... До бесчувствия я тебе, конечно, упиваться не дам, не в моих это интересах. Галя, а они тебя о чем-то расспрашивали вообще?

Рытова опять помотала головой.

— Очень необщительные молодые люди. Для чего они тогда там находились? «Всех впускать, никого не выпускать»? Запросто. Примитивная ловля на живца. А между собой они говорили?

— Почти нет. Так, односложное нечто произносили.

— «Односложное нечто произносили»? Очень хорошо, Галина, что у тебя высшее образование. А какое они на тебя впечатление вообще произвели? Кто они, по-твоему?

— Не знаю. Сейчас вообще трудно по внешнему виду человека род его занятий определить.

— Уж это ты верно изволила выразиться, — Клюев выбрал редиску покрупнее, бросил в рот и энергично захрустел ею.

— Но вообще они показались мне какими-то... сдержанными, что ли, — продолжала Рытова. — И вроде бы один другому приказывал, а тот подчинялся.

— Что ты подразумеваешь под сдержанностью, Галина? То, что они не лапали тебя и матом не ругались?

— Ну, не только это. Я же говорю, они и между собой двумя словами едва перекинулись.

— Галина; у тебя тонкая нервная организация, интуиция развита — ты мне и скажи: на кого они больше походили — на ментов или на гангстеров?

— Пожалуй, больше на вторых, — почти не задумываясь, заявила Рытова, — но только гангстеры это были дисциплинированные и на вид с более высоким уровнем интеллекта.

— А ты вообще-то гангстеров кроме как по видео наблюдала? Нет. Значит, ты хотела сказать, что они на вид интеллектуальнее наших урок? Николаич, — он повернулся к Бирюкову, — на мальчиков в роскошных кожаных куртках они были похожи?

— Отнюдь. Одеты скромно, никакой ерунды, вроде сережек в ушах, тоже не было. При них вообще ничего с собой не было — ни денег, ни документов.

— Пришельцы? — улыбнулся Клюев.

— Знаешь, я тоже так подумал. Но мы, слова Богу, в пришельцев не верим. Парням лет по двадцать пять, спортивные. Костяшки на руках обмозолены специфически. Значит, упражнялись.

— Раз они на балкон третьего этажа без лишнего шухера проникли, вестимо, упражнялись. Хм, и в то же время — «Сэмэн».

— Ну, это же совсем не так произнесено было.

— Ладно. Слушай, Николаич, а ты когда одного из них вязал, не заметил, часики у него на руке были?

— Не обратил особого внимания, — сокрушенно признался Бирюков. — Были, конечно. Но что-то такое не особо престижное, эсэнговское. Не «Лонжин».

— И ничего типа перстней на пальцах?

— Да, никаких излишеств.

— Хм... Продолжим наши игры. Галина, ты многих деловых партнеров Влада знала? Нашего общего знакомого Боба мы пока вынесем за скобки.

Рытова стала перечислять мужчин и женщин, с которыми Влад в ее присутствии либо встречался по делу, либо с которыми они вместе проводили свободное время. Бирюкову показалось, что теперь диалог Рытовой и Клюева напоминает обычный застольный треп, хотя несколько минут назад он действительно походил на допрос. Рытова все больше пьянела, Клюев пребывал с состоянии, называемом «ни в одном глазу».

И Бирюкову болтовня все больше надоедала, но он вида не подавал, стараясь думать о чем-то отвлеченном — думать о конкретном тоже не хотелось, конкретики и так хоть отбавляй, устал до полусмерти от нее. Месяц назад почти не помнил о существовании Клюева, день назад не знал потрясений. И на тебе — убил. Конечно, за два десятка лет занятий каратэ в переделках приходилось бывать, были — у его противников — серьезные травмы, увечья даже. Да, прав был, наверное, Клюев, что прежняя его практика была сродни попытке изобразить по отдельным фазам прыжок в длину: вот отталкивание, вот полет в воздухе, а вот еще полет, вот приземление. Отталкивание и приземление изобразить еще можно, полет — проблема. Зато уж сегодня, он... прыгнул. Щелк — и перекрыл поток жизненной энергии у существа, себе подобного.

От размышлений его оторвала Рытова, которая, извинившись, спросила, где здесь «для мальчиков и девочек». Когда дама, заметно пошатываясь, проследовала в туалет, Клюев спросил его:

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь?

— В смысле?..

— Кто из этих друзей-врагов мог с Владом поквитаться?

— Как сказать... — он и слушал-то вполуха, что тут говорить — Во всяком случае это не управляющая банком.

— Сдается мне, что копать следует здесь, в местной почве. Если бы он кому в дальнем зарубежье дорогу перешел, его там бы убили, тихо и мирно. Сделали бы руками нашенской мафии или изобразили бы так, будто это русские сделали. Русские пришли! Атонсьон, этеншен, ахтунг, увага! В Европе нашенских теперь не в пример поболе прежнего. Это раньше только ГРУ с КГБ, плюс подконвойные туристы, с одним-двумя «конторскими» соглядатаями в группе там бывали, а нынче кинь палку и попадешь в похитителя автомобилей или торговца «живым товаром». Кстати, надо у Галины поподробней расспросить, может быть, она знает, куда в последнее время Влад выезжал.

Вернулась Рытова, чтобы сообщить, что она «подустала» и хотела отдохнуть. Бирюков проводил ее в комнату, где спала когда-то дочь.

— Ну, барыня легли и ничего не просють? — встретил его вопросом Клюев. — Всем миледи хороша, правда — и мордашка, и попочка. Нашенского разлива Клаудия Шиффер али Линда Эванджелиста, не говоря уже про Синтию Кроуфорд. И в башке ведь не пусто — я не тот факт имею в виду, что у нее ученая степень по физиологии и даже не то, что она каким-то образом на бухгалтершу сумела переучиться. Вообще она очень и очень неглупая сама по себе, в силу, так сказать, генетической предрасположенности. Но!.. Баба, к тому же пьяная. Ушла спать, прервав допрос на самом интересном месте. Как ты думаешь, Николаич, Влад жив?

— Не знаю, — Бирюков пожал плечами.

— А мне кажется, что еще жив. Интуиция. Помнишь, как в том анекдоте: «Нутром чую, что литр, а математически доказать не могу». Очень плохо только то, что, возможно, эти гады и тебя «вычислили», Николаич. Могут они узнать, что в баре со мной друг-сэнсей Бирюков Валерий Николаевич функционировал. В каком случае это может наверняка случиться? Правильно, если твоя версия верна — насчет того, что в нашей тренировочной группе «казачок засланный» был. Тогда нам здесь оборону держать придется. Дверь-то у тебя не стальная, не то, что у Галины. По стенам карабкаться не станут, попрут напролом. Грохоту будет много.

— А я, как ты выражаешься, нутром чувствую, что этого не случится. У меня тоже интуиция развита. Но мне действия наших могущественных недругов кажутся не совсем логичными. Точнее, совсем нелогичными, — Бирюков устало прислонился спиной к стене. — Они за что-то наказали Влада, так? Но ведь это можно было проделать гораздо проще: явиться к нему домой, потихоньку вывезти куда-то и тихо-тихо разобраться с ним. Зачем производить столько шума, нападая на его бар? Да ведь и напали когда? Когда люди в баре были. Почему они не сделали этого на полчаса раньше, коль «уж «вычислили», что Влад там? Подъехать тихонечко, обезвредить вышибалу не с таким грохотом, напугай коллегу-бармена и опять же увози Влада. А тут — делать столько шума, грохота... А если бы там посетителей больше было?

— О том сколько там народу в какое время бывает, они допустим, знали, — Клюев отщипнул листик кинзы, растер его между большим и указательным пальцем, понюхал. — Когда много народа, развернуться негде, да и застрять просто в толпе можно. Нет, им не нужно столько было. А вот пять-шесть свидетелей — в самый раз.

— Свидетелей? Но зачем им свидетели?

— А затем, чтобы разные там органы, если бы они взялись за расследование, пошли в том направлении, которое создатели детективов называют ложным следом. Никакого парадокса нет, не негры, не вьетнамцы на Влада «наехали», а лица кавказской национальности. Кавказ теперь вроде бы как заграница, но очень недалекая. И концы в воду — охота была «органам» в зарубежье соваться из-за обычного коммерсанта. Итак, приехали известные бандюги кавказцы, забрали предпринимателя, не учителя и не сантехника. Причина налета скорее всего в совместных делах кроется — коммерсант, он ведь тоже фигура неприглядная в ракурсе общественного мнения. Дело ясное, дело можно закрыть. Разным там масс-медиа тоже не резон по такому делу шуметь — рутина. Нет, Николаич, задумка у них по делу была — если опять же моя версия верна. Рожи-то у тех шестерых, помнишь, какие были? Абреки. И униформа — куртки на всех черные кожаные, костюмчики «Пума». Любой, видевший их, даст показания типа: «Наглые, крутые, типичные кавказцы». Да они ведь и в самом деле ребята тертые. Не случись таких шустряков, как мы с тобой, у них все прошло бы, как по маслу. А вот тут я начинаю высказывать мысль парадоксальную, не надо с налета ее высмеивать — на тот случай, если какая заминка-закавыка возникнет, бравый ОМОН во всеоружии за углом дежурит.

— Не высмеиваю я твою парадоксальную мысль, поскольку в твоих рассуждениях чувствуется влияние специфического опыта.

— Во-во! И специфической практики. Это в мою схему вписывается: из-за специфических моих навыков я очень неудобным оказался. Ну прямо по закону подлости у них вышло: в самый ненужный момент самый ненужный человек, абсолютно все испортил и может напортить еще больше. Меня надо ликвидировать. Нет ничего проще — встретить вечерком на крылечке дома моего и пристрелить из «пушки» с глушителем. Я их карты смешал, очень их огорчил, не захотел быть пристреленным. Куда я пойду? Очень даже может быть, что попытаюсь скрыться. А могу и предпринять то, что называется частным расследованием. В таком случае куда я пойду? Правильно, к человеку, который Влада знает лучше всех, к Галине. Я не пошел, послал тебя. Честно говоря, тогда я и не думал, что такой расклад возможен, это только сейчас меня вроде как осенило.

— Насколько я понимаю, герл-френд Влада остается для нас теперь едва ли не единственным источником информации о нем?

— В нашем положении — да. Будь мы ментами при удостоверениях и табельном оружии, мы бы сейчас стали «вытаскивать» всех Владовых друзей-партнеров, а так нас пытаются «вытащить».

— Ой, мужики, как вам не стыдно! Отправили слабую женщину спать, а сами здесь водку хлещете. Конечно, на двоих делить выгодней, чем на троих.

Стоявшая в двери Рытова выглядела очень свежей, совершенно трезвой, она совсем не походила на женщину, которая с четверть часа назад покачиваясь встала из-за стола и направилась шаткой походкой в «комнатку для девочек и мальчиков».

«Что-то уж слишком бодрой и безмятежной она выглядит». Бирюков ставил себя на место Рытовой, и выходило у него, что выглядеть она должна сейчас куда как поскучнее. И то: у бабенки исчез кормилец-поилец. Да и хахалем он каким-никаким был, для бабы это тоже значение имеет. Не далее, как часа полтора назад она стала свидетельницей сцены, для средней женщины жутковатой, если не сказать большего. Или она не поняла, что в ее квартире труп остался? Ладно, пусть не поняла. Но ведь до того ее несколько часов подряд держали заложницей незнакомые люди, пробравшиеся в квартиру через балкон. «Странное дело — чего же это я не заглянул в гостиную, там битых стекол куча должна быть.

Дверь в гостиную закрыта была. Я ходил только в спальню, а уж спальню-то не каждая женщина в первую очередь незнакомцу показывать станет.

— Обижаешь, мать, обижаешь, — замотал головой Клюев, плутовато при этом улыбаясь. — Мы, если хочешь знать ни капли без тебя и не выпили. Вот тебе, можно сказать, штрафная. Оп! Редисочку, сырок, колбасочку. Пока все хорошо, прекрасная маркиза. Слушай, Галина, Влад ничего такого не оставил тебе... памятного? Подарки меня не интересуют, фотографии нужны. Есть? Принеси, пожалуйста. Отлично. Это вы в Дагомысе, это в Москве, это... Угу, на генеральской, стало быть, даче. Что за генерал? Владов знакомый? Где дача-то? На берегу Азовского моря? А как же вы туда добирались? Один раз даже на вертолете? Вот, Николаич, красиво жить не запретишь. Нефти добывают все меньше, литр бензина уже черт-ти сколько стоит, а военные, которые все плачутся на свое нищенское жалованье, на вертолетах на дачу летают. Это же надо еще подсчитать, во сколько «лимонов» один такой полет простому налогоплательщику... Ладно, летят, значит, вертолеты, сидят в них пилоты. Нет, там, кажется, про самолеты было. И в Ставрополье Влад летал, говоришь, на вертолете, к абрекам? Там же его сбить могли. Как чем? Булыжником. Знаешь, как вьетнамцы американские штурмовики сбивали? Были у них, у американцев, штурмовики, «Тандерчиф» назывались, то есть, «Повелитель молний». Вьетнамцы их из кремневых ружей сбивали. Этот «Повелитель молний», когда пикирует, у него скорость знаешь какая? Больше двух Махов. Ах, да, ты женщина, к тому же технически безграмотная. Офигенная, короче, скорость, и самолет на пулю как бы сам натыкался, ее только в воздухе было надо подвесить у него на пути. Так и с вертолетом — момент только уловить и — камешком или булыжником. Видишь, брат, Николаич,— тут Клюев повернулся к Бирюкову и стал на мгновенье серьезным, очень серьезным, — какие у Влада связи имеются. Ладно, Галина, — продолжил он, опять переходя на ернический тон. — Ты у него бухгалтером была, так?

— Числилась, — Рытова поджала губы, будто ее обвиняли в чем неприличном.

— Объясни, — поднял брови Клюев.

— Ну, по поговорке все выходит: «Как мать его ети, так ети его мать, а как хрен в руки, так — хрен!» Возня вся была на мне: отчетность, документация, фининспекция, банки, аудиторские конторы. Весь, так, сказать, сор. Но всем заправлял Влад, я без его ведома рубля не могла перечислить, не говоря уже о «зеленых». Ты, надеюсь, понимаешь, что сейчас любой предприниматель и половины всего оборота не указывает.

— Да уж догадываюсь, — кивнул Клюев, — иначе при таких налогах вмиг в трубу вылетишь.

— Во-от, а у Влада «на поверхности» едва ли и десятая часть была.

— Извините, — вмешался Бирюков, — но в таком случае надо рассчитываться наличными. Насколько я понимаю, он за покупки валютой расплачивался. Значит, необходимо было не только быстро оборачиваться — в случае Влада все очень быстро распродавать, — но еще иметь и солидный стартовый капитал.

— Вопрос по делу, — Рытова перевела на Бирюкова пристальный взгляд, и он подумал, что она меняется от ситуации к ситуации — этакая женщина с тысячью лиц. — Вы тоже коммерцией занимаетесь?

— Пытался.

— А-а... — неопределенно протянула Рытова. — Было у Влада, чем платить, было.

— Понимаю, он брал «бабки» из комода, — не без ехидства прокомментировал Клюев. — А кто их туда клал — тайна, покрытая мраком.

— Да сам он и клал, — пожала плечами Рытова.

Бирюков и Клюев переглянулись — нуль прибавить нуль получается тот же нуль.

— Нет, Галина, надо принять еще по паре капель, потому как у меня мозги опять устали. Оп! Не врублюсь никак, — Клюев захрустел редиской. — Я человек не завистливый, но даже если бы и был таковым, то особо Владу завидовать бы не стал. Что у него имелось? Бар и магазинчик, «Сикрет сервис», который иначе как шопом и назвать нельзя. Уютненько, конечно, богатенько, однако, что мы там имеем — немного электроники да несколько шмоток. Я, конечно, сам туда наведывался, кое-что покупал, но особого наплыва клиентов не заметил. Простой человек и за «деревянные» курточку «мэйд ин Тюркей» купит, а «крутой» сам за кордон не поленится смотаться за подслушивающим устройством либо за «видиком». Да и прижимист нынче стал «крутой».

— Вот я же и говорю — магазин и бар это самая-самая верхушечка. Я на сто процентов убеждена в том, что большинство товаров Влад клиентам сбывал лично, из рук в руки.

— А что за клиенты были?

— Да разные, — уклончиво ответила Рытова. — Я большинство из них и в глаза не видела.

— Галина, — Клюев говорил серьезно, — все кончится тем, что мы тебя отвезем на твою квартиру. Мальчики, которые через балконы проникают, очень будут интересоваться где ты отсутствовала и о чем гутарила. Они тебе не поверят, что ты рассказывала о Владе только такие вещи, о которых полгорода знает.

— Что за шутки? — непонятно, в чем Рытова сомневалась — в том, что ее отвезут к себе домой, или в том, что ей не поверят «мальчики».

— Никаких шуток, — бесстрастно ответил Клюев. — Можно подумать, мы из альтруизма вытаскивали тебя из этой задницы. Или из чувства братской любви. Я тебе уже объяснял: нет. Конечно, мне будет жаль, если с тобой случится какая-то неприятность. Но не более того. Мы с Валерием Николаевичем в данном случае оберегаем от неприятностей себя.

— Но чем я вам могу помочь? Я же почти ничего не знаю. Как и эти придурки Витек и Толян из бара, как сонные кастраты из магазина Вова и Коля. Все мы — наемные работники у Влада. Ты это понимаешь?

— Понимаю, но тебя он выделил хотя бы тем, что, выражаясь романтично, делил с тобой ложе. Кстати, ты говорила, он тебя за границу с собой даже брал.

— Какая же это, на фиг, заграница — Чехия?

— О-о, деточка! Многие достойные люди и того не видели. Где он еще был? В Германии был?

— Чуть ли не каждый месяц.

— Он сам тебе говорил?

— Когда говорил, когда я догадывалась. Чего-нибудь обронит типа: «Немчура, мать их, жмоты!» или «Они, козлы, вместо своей обхезанной гуманитарной помощи лучше бы визовый режим ужесточили. Какого отребья там только нет сейчас.»

— Ясно. А как ты думаешь, в Италии он был?

— Был. Пару бутылок «кьянти» привез. Распили вместе.

— Ну, это винцо и в Польше можно приобрести.

— Не знаю, но он хвалился: «Вот, из дольче Ниполи.»

— Из прекрасного, стало быть, Неаполя. «Увидеть Неаполь и окочуриться.»

— Ты это о чем?

— Эх, а еще филолог. Классика, бэби. «Увидеть Неаполь и умереть». Но это я так, к слову. А в Швейцарию он заглядывал?

Рытова на мгновенье задумалась.

— Скорее всего, что да, — с расстановкой произнесла она.

— Догадки, или?..

— Опять-таки косвенное признание. Как-то мы с ним заспорили о языках в Швейцарии — ну, французский, ретороманский, немецкий. Я немецкий знала неплохо — в свое время — и сказала, что даже сейчас могла бы объясниться. А он мне: «Ни черта подобного». Я спрашиваю: «Почему же?» «А потому, что там диалект, свитцердюйч. Сложно его на слух воспринимать». А я: «Это все врут, наверное». А он: «Но я же не вру « Такой вот разговор был или что-то подобное.

— Понятно. Вы с Владом документацию вообще-то где держали — я имею в виду официальную, легальную, так сказать, документацию?

— В магазине. Там крохотная такая комнатка задняя есть. Телефон, факс, компьютер — развернуться негде, зачем все это там, если у Влада дома тоже имеется. Чудо-сейф в комнатке и сигнализация, естественно.

— Ладно, тот сейф мы оставим в покое. Тем более, что в нем, кроме печатей, ваших липовых отчетов для фининспекции да пары бутылок с импортным пойлом ничего и нету. Так, а жил Влад, значит, на квартире своих родителей, которые переехали в Москву, чем он посодействовал. Интересно, чего же это он сам здесь застрял?

6


«Богатая женщина», — подумал Бирюков, — так, кажется, выражаются любители «клубнички» в подобных случаях. Но годам к сорока, наверное, расползется, как квашня. Сейчас наличествует талия, о-очень высокая грудь, слегка тяжеловатые бедра и длинные ноги. В Барселоне год назад пылкая гречанка по фамилии, кажется, Путулиду выиграла стометровку с барьерами, очень ее напоминает. Хотя в случае с чемпионкой не обошлось без подарка судьбы, заставившей явных фавориток грохнуться за десяток метров до финиша, страсть и желание лаже на телеэкране просматривались. Страсть и желание, они всеохватны, это не только желание быть первой с спорте, как та Путулиду, или в бизнесе, как эта Ставраки. Подружка Клюева тоже смогла бы махать над барьерами своими длинными мускулистыми ногами, но она выбрала иное занятие. Наверное, Клюев охарактеризовал ее точно, хотя и откровенно цинично: кобылица с мозгами лисы. Такое вот неизвестное биологии межвидовое скрещивание. Да, лицо ее можно назвать безупречно совершенным, очень привлекательная мордашка. Но... То, что называется печатью похоти, эгоизма, примитивной хитрости и даже жестокости явно наличествует.»

Бирюков продолжал рассматривать Ставраки: большие карие глаза, густые соболиные брови, ровный нос с тонкими трепещущими ноздрями, четкая линия губ, к цвету которых так и напрашивалось пошловатое определение — коралловые. Почти не подкрашены губы.

Вдоволь налюбовавшись директрисой фирмы «Фея», Бирюков, наконец, ответил на ее вопрос — по какому он делу и кто такой.

— Лина, я друг Жени Клюева.

— Очень приятно, — произнесла Ставраки, приоткрыв ослепительно белые зубы. Прозвучало это с подтекстом: «Здравствуй, здравствуй, хмырь мордастый», и Бирюкову показалось, что Клюев, пожалуй, переоценил степень своего влияния на нее.

Вздохнув, он подал Ставраки записку:

— Вот, Женя просил передать.

Она взяла сложенный вдвое лист бумаги, отошла в угол, села за стол, жестом пригласила садиться Бирюкова. Пока Ставраки, сдвинув свои фото- и киногенические брови, читала записку, Бирюков прикидывал варианты ее ответа. Все возможные варианты можно было усреднить одним: «Он что, ошизел?!»

Но, оторвавшись от чтения эпистолы, Лина подняла на него глаза, в которых читалась озабоченность:

— А почему он сам не пришел?

— Не смог. Там ведь написано.

— Ну... «обстоятельства никак не позволяют.» Что за обстоятельства?

— Да как вам сказать... Не хочет он, чтобы его кое-кто увидел.

— А кто же именно?

— Если бы мы с Женей знали ответ на этот вопрос, то, наверное, не стали бы прибегать к вашей помощи, — говоря это, Бирюков подумал, что блефует: знай, не знай, все равно без средств передвижения, о котором шла речь в записке, им никак не обойтись, во всяком случае, Клюев так считает.

— Ладно, — Лина Став раки поджала губы. — Он и позвонить мне не мог?

— Лина, давайте без дураков. Он думает, что ваш телефон могут прослушивать. То есть, вообще-то мы с ним не совсем в этом уверены, особенно я, но Евгений считает, что подстраховаться надо на сто процентов.

— Вы с ним во что-то влипли? — по-простецки этак спросила Лина, а Бирюков подумал; «Сейчас амбала из приемной кликнет, велит меня больше никогда не пускать к ней. С амбалом-то я справлюсь, но задумка Клюева насчет автотранспорта не осуществится.»

— Есть малость, — тоже по-простецки ответил он.

— А вы машину умеете водить?

— Права у меня есть. И водил, когда учился.

— А он не хочет, чтобы я машину пригнала?

— Он считает, что за вами могут следить, — в связи с тем, что он у вас работает, — Бирюков не верил своей удаче.

— «Работает» — это слишком сильно сказано, — усмехнулась Лина. — Ладно, я дам вам водителя. Ведь «Форд» вы не учились водить.

Зато Клюев, похоже, мог водить все что угодно. В десять вечера они катили к дому Рытовой, и Клюев излагал теории о том, что хоть сегодня и пятница, но в одну воронку бомба два раза не падает.

— Готов спорить, — говорил он. — Теперь Галина для них никакого интереса не представляет, раз они знают, что она кое с кем повстречалась и кое-что порассказала. Так что нечего им у нее на «хате» делать. Ей, правда, тоже нечего делать в твоей квартире, но ты уж, Николаич, прости.

— Женя, не говори ерунды. Не тот случай, чтобы выбирать, терпеть мне общество Рытовой или нет.

— О’кей, согласен. А ты точно помнишь, что оставил дверь незапертой, когда уходил из квартиры?

— Точно. Там один замок автоматически защелкивается, так я его блокировал.

— А зачем ты так поступил? — спросил Клюев непонятным тоном.

— Не знаю. Интуитивно, наверное. Что-то мне подсказало, что поступить надо именно таким образом, — Бирюков и в самом деле не мог понять, почему он не запер дверь.

— Молодец, Николаич. Ты проявляешь не то что недюжинные, а прямо блестящие способности. Десять к одному что мы сейчас найдем великолепную бронированную дверь запертой. И один из десяти за то, что нас кто-то ждет за дверью.

Клюев подогнал машину к тому подъезду, где находилась квартира Рытовой. Не спеша вынул ключ зажигания, захлопнул дверцу. Со стороны могло показаться, что человек к приятелю заскочил на пять минут — сейчас по чашечке кофе выпьют, о планах-прожектах на день грядущий поговорят, и человек опять вернется к своему автомобилю, который, слава Богу, не успели украсть, потому что движение по этой улице не слишком оживленное, народа шатается не много в разное время суток. Бирюков вспомнил, что с ним произошло сегодня утром здесь, и слегка поежился.

Естественно, они поднялись по лестнице. Во-первых, совсем невысоко им надо подниматься, а во-вторых, в лифте народ уж очень любит попутчиков разглядывать. Вроде бы и физиономию отвернул, а сам — зырк! зырк! Понятно, инстинкт. Любой незнакомый объект инстинкт велит изучить. Даже если это что-то очень неприятное и пугающее.

Клюев шел вразвалочку, словно за бронированной дверью его и в самом деле ждал слегка захмелевший хозяин или благоухающая духами хозяйка с волнительной грудью в глубоком вырезе халата: «Сколько можно! Заждались.» Клюев сказал, что вероятность засады составляет не более десяти процентов. А вдруг эти десять в сто превратятся?.. Бирюков нащупал рукоятку пистолета в кармане куртки. Ему все происходящее казалось нереальным — теплый апрельский вечер, жилые запахи подъезда, неясный свет от лампочек, то ли еще с прошлого года засиженных мухами, то ли не очищенных от позапрошлогодней побелки.

Третий этаж. Знакомая дверь тускло поблескивает. Клюев подошел к двери все той же расслабленной походкой, толкнул дверь. Не поддается. Тогда он достал связку ключей, взятых у Рытовой, безошибочно нащупал нужный ключ, воткнул его в замок, повернул два раза. Затем резко, как это делал сегодня утром Бирюков, толкнул дверь, предварительно сделав Бирюкову знак, чтобы тот ушел в сторону. Вслед за этим он мгновенно скрылся в проеме, скользнув куда-то вбок.

— Стой там, пока не позову, — негромко произнес Клюев откуда-то из глубины квартиры.

Бирюков подивился, как ловко Клюев растворился-исчез — словно шторка за объективом фотоаппарата сработала, но тот десяток секунд, что он пережидал, показался ему вечностью.

— Николаич, быстро сюда! — услышал он наконец свистящий шепот.

Бирюков живо юркнул в прихожую.

— Дверь захлопни.

Бирюков, стараясь не прикасаться к двери ладонью, неловко толкнул ее запястьем.

— Менты здесь рыться не будут, — наверное, Клюев комментировал его действия.

В руке Клюева сверкнул маленький электрический фонарик.

— Молодец. Рытова, вполне точно сообщила мне координаты этой коптилки. Нашел почти сразу.

Бирюков был ошарашен: он что, наличие засады проверял или все время искал фонарик?

— Николаич, ты в каком месте вражину грохнул, где он лежал?

Луч фонарика заскользил по паркету.

— Вроде здесь, — неуверенно произнес Бирюков, — Но кровь должна была остаться.

— А им ни к чему следы оставлять. Они были просто счастливы, когда, придя сюда, обнаружили дверь незапертой. И павших братьев убрали, и паркет вытерли. Больше они ничего здесь не делали?

Он не спеша прошелся по всем комнатам. В гостиной и в самом деле было разбито балконное окно. Все правильно, проникли снаружи, осколки внутри валяются.

— Все больше я тобой восхищаюсь, Николаич, — тихо сказал Клюев, — как же ты их двоих не побоялся, да еще вооруженных?

— Так ведь я как тот калмык или какой-то другой друг степей по расхожей байке барана целого съедает за раз, — таким же приглушенным голосом ответил Бирюков. — Барана-то ему из-за спины подают, отдельными кусками. А ежели бы всего сразу увидел, ни за что не съел бы. Одного я вообще не видел, а другого увидел сразу, раздумывать некогда было.

— Как бы там ни было, Николаич, ты профессионалов завалил. «Спецуру». Может быть, ребятишки имели раньше — или теперь имеют — отношение к армии или к «конторе». Но почерк у них... шкодливый какой-то.

Они неспешно покидали квартиру Рытовой, не забыв захлопнуть за собой дверь.

Уже в машине Клюев произнес:

— Я больше всего боялся на двери печать обнаружить. То есть, ментовскую печать. Ситуация, что и говорить, расхожая: дверь могла приоткрыться, кто-то из зловредно-внимательных соседей мог полюбопытствовать и... Но можно, ха-ха, представить и вообще комическую ситуацию: ментов вызывают, а те не реагируют. А чего — изрешетят из «Калашниковых», а вдове медальку посмертную передадут и помощь в размере годовой зарплаты. А потом вдову и детей если они имеются, напрочь забудут. Что же, будем считать, что квартира Рытовой снята с чьего-то контроля. Чего мы наверняка не можем сказать о квартире господина Рогунова и о квартире господина Клюева тоже. Будут мстить за смерть павших товарищей. Но ведь мы их, козлов, не трогали, Николаич, они же первыми начали. А они, сцепив зубы и оставляя глаза сухими, теперь...

— Извини, Женя, я не шибко во всей этой кухне разбираюсь, — перебил его Бирюков. — Тебе, как профессионалу, конечно, виднее, но сдается мне, что это не «контора».

— Так-так-так, Николаич, это уже интересно. А почему ты думаешь, что это не «контора»?

— Ну, честно говоря, я не знаю достаточно определенно, на что твои коллеги способны, так, понаслышке только... Но так грубо они работать, наверное, не стали бы. Это во-первых. А во-вторых, зачем им на балкон карабкаться? Они на законных основаниях могли бы потребовать от Рытовой, чтобы она им дверь открыла. Показали бы свои удостоверения — даже в глазок, если бы она опасалась впускать — и все в ажуре.

— Браво, Николаич! Ну конечно же, все очень логично. Если не принимать в расчет ту версию, что и «контора» могла быть замешана в чем-то... антиконституционном, одним словом. Влад-то вон какой шустряк! В Швейцарию мотался к «гномам». Знаешь всякие расхожие ситуации — «золото партии» и тэдэ, и тэпэ.

— «Контора» сделала бы обыск у Рытовой, а эти, похоже, ничего и не искали. Просто ждали того, кто придет. Не проявляли никакой инициативы, словно приказ чей-то исполняли.

— Значит, не «конторские»? — Бирюкову показалось, что Клюев усмехнулся в темноте.

— Конечно. Те, если даже не стали делать обыск, уничтожили бы все, чтобы и другой никто не нашел. Ну, в случае, если они компромат какой искали на партию эту самую или на себя. Пожар бы устроили, сделав все так, что комар носа не подточил бы — очень достоверная имитация короткого замыкания.

— Верно, Николаич, литературы, ты, наверное, много по этой части прочел.

— Не подкалывай, Женя, дай мысль развить.

— Развивай, молчу.

— Вот, а «крутые» ребята, если бы им Влад задолжал что, вообще квартиру Рытовой вверх дном перевернули бы, а потом уж сожгли и имитациями бы себя не затрудняли. И так называемой российской мафии здесь не наблюдается, во всяком случае, самого вульгарного eе варианта.

— Ну, сэнсей, гениально. На этот раз я вполне искренне это говорю. И кто же это по-твоему был?

— Не знаю, Женя. Организация — это точно. Однако, как ты недавно выразился, со шкодливым почерком. Не хотят «светиться», хотя могут достаточно много. Как мячик палкой из-за забора достают.

— Ладно, Николаич, куда мы теперь поедем?

Бирюков повернулся и внимательно посмотрел на него — лукавое выражение вроде бы мелькнуло в лице Клюева, насколько это можно было уловить при слабом освещении.

— На квартиру Рогу нова, куда же еще, — проворчал Бирюков.

— Ты уверен, что нам туда надо ехать?

— Будто ты сам в этом не уверен...

— Все ты вперед знаешь, — деланно засокрушался Клюев. — Сколько у нас времени? Без двадцати одиннадцать. Время, конечно, еще раннее для таких дел, погодим.

К дому Рогунова они подъехали в час двадцать.

— Так-так-так, — деловито начал Клюев, выйдя из автомобиля. — Где же этот искомый балкончик, где окошечки? «Сквозь чугунные перила ножку дивную продень». Придется ножку продевать, сквозь дверь тут не проломишься. Дверь у него раза в два покрепче, чем у Рытовой. Я ему визит наносил месяца два назад, за полчаса до весны.

Дом был еще дохрущевской постройки. Пятый этаж, на котором размещалась квартира Рогунова, находился примерно на той же высоте, что и седьмой в домах, построенных позже. Хорошо еще, что пятый был этажом последним. Входная дверь подъезда открывалась жильцами изнутри, после вызова по переговорному устройству, и представляла проблему трудноразрешимую. Наивно было рассчитывать на то, что, нажав все кнопки сразу и прокричав пьяным голосом: «Маня, отвори, это я — Ваня!», можно было услышать долгожданный щелчок автоматической защелки изнутри. Нет, в результате — в лучшем случае — послышались бы только угрозы вызвать милицию.

Но худа без добра не бывает. На глухой торцовой стене висела пожарная лестница — ржавая на ощупь, когда Клюев, подпрыгнув, ухватился за нижнюю перекладину, но обещавшая не рухнуть хотя бы под его весом. Клюев повисел, подергался, пораскачивался, потом спрыгнул, отряхнул ладони от ржавчины и сказал:

— Бывает, что и медведь летает, Николаич. А теперь я должен продемонстрировать тебе старый фокус под названием «Рояль в кустах». Надо сыграть ночную серенаду, а не на чем. Сейчас приволочем.

Сбегав к автомобилю, он вернулся с мотком отличной капроновой веревки.

— Парня в горы тяни, рискни, — подмигнул Клюев. — Ты чуть потяжелее меня, стало быть тебе предстоит послужить противовесом. Устроишься за коньком крыши, как раз напротив вожделенного балкона, подождешь немного, а потом войдешь в квартиру нашего общего друга Рогунова как цивилизованный человек. Номер его квартиры — тринадцатый. Это на переговорном устройстве, а на пятом этаже ты специфическую дверь найдешь сразу. За ней и размещается логово Влада.

Бирюков с сомнением посмотрел на свою обувь — жесткая подошва из какой-то синтетической дряни, к тому же почти гладкая. Ему вспомнился старый фильм, где неподражаемый Лино Вентюра, изображавший то ли полицейского комиссара, то ли старшего инспектора, шастал со своим молодым помощником по крышам. Молодой помощник обулся в кеды. Чего уж проще. Если бы полицейский комиссар задумал прогуляться, например, по кратеру вулкана, то его помощник надел бы огнезащитный скафандр. Такую мелочь можно приобрести в любом магазинчике даже в провинциальном городишке Франции. Да что там французский полицейский — Холмс обязательно предложил бы Ватсону приготовить туфли на войлочной подошве, если бы они шли на какое-то дело.

— Тебя подсадить, Николаич? — то ли Клюев по своему истолковал его колебания, то ли столь своеобразно пошутил. Что же — шутки Клюева достаточно оригинальны.

— Как-нибудь сам справлюсь, — сердито проворчал Бирюков.

Он подпрыгнул, вцепился в шероховатое железо, подтянулся, забросил ногу на нижнюю перекладину, стал влезать по лесгнице, стараясь производить меньше шума. Клюев поднимался следом за ним.

Как только они оказались на крыше, Клюев подал ему конец веревки:

— Обвяжись. Желательно «бабий» узел не делать, если не хочешь загрохотать вниз.

На сей раз Бирюков промолчал. Он вообще-то не очень разбирался в узлах, но постарался связать веревку позамысловатей,

— Теперь пошли, — скомандовал Клюев, указывая ему на противоположную от конька сторону.

Дом был покрыт листовым железом, так что перемещаться по крыше, против ожидания Бирюкова, оказалось не труднее, чем по мостовой. К тому же в течение последнего месяца Клюев со своей командой уже затаскивал его несколько раз на высоту, так что нынешний эквилибр для Бирюкова в диковинку не был.

Дойдя до нужного места, Клюев стал разматывать веревку, спускаясь все ниже и ниже к краю крыши.

— Не дрейфь, Николаич, все будет тип-топ, — тихо сказал он и исчез за краем.

Бирюков почувствовал, как веревка сначала натянулась сильнее — это Клюев повис — а потом натяжение совсем исчезло — он уже стоял на балконе.

Через несколько секунд что-то дзенькнуло. Бирюков втащил веревку наверх и стал осторожно передвигаться по коньку, ставя одну ногу с левой сторона конька, а другую с правой. Уж лучше грохнуться копчиком о конек, чем всем телом об асфальт.

Поспешно спустившись по лестнице и убедившись, что «Форд» еще не угнали, Бирюков подошел к подъезду и стал ждать.

— Николаич, — послышался, наконец, приглушенный голос из переговорного устройства, — кам ин, да побыстрее. Дверь не забудь захлопнуть.

Щелкнула автоматическая защелка.

Поднявшись по слабо освещенной, пахнущей прогорклым маслом, кошками и еще чем-то, безошибочно позволяющим определить соседство человеческого жилья, лестнице, на пятый этаж, Бирюков, конечно же, без труда нашел дверь в квартиру Влада Рогунова.

Справившись со сложной системой задвижек и закруток изнутри и задраив дверь, Клюев щелкнул выключателем, зажигая свет в прихожей.

Не надо было обладать выдающимися детективными способностями, чтобы понять: в квартире что-то искали. Причем, характер поисков наводил на мысль: искавшие не знали, что же им нужно конкретно. Скорее всего они руководствовались идеей (или опять же им было приказано) — найти хоть что-нибудь. Конечно, диванные матрацы и подушки не взрезаны, мука на кухне из банок не высыпана, корешки книг не распороты, но все равно квартира Влада напоминала, если пользоваться избитым сравнением, квартиру мелитопольского комиссара после веселого налета махновцев.

— Что искали, Николаич? — Клюев стоял среди всего этого бедлама и задумчиво тер подбородок. — Золото, брульянты, валюту?

— Наверное, нет. Очень даже может быть, что они привозили с собой хозяина квартиры. Думаю, что так называемые материальные ценности он им сразу отдал, если просили, тем более, что несколько тысяч «зеленых» или десяток камешков для него, пардон за плохой каламбур, вовсе никакой ценности не представляют. Искали какие-то документы. В столе искали. Вон все ящики выброшены. Все компьютерные дискеты изъяты. Я во всяком случае ни одной не вижу.

— Да, как сказал бы классик: «Налетели, понакопытили и пропали под дьявольский свист». В спальне тоже прикроватные столики наизнанку вывернуты. Нам, что ли, теперь поискать? Знать бы только, что именно.

— Да уж не текст «Сатанинских стихов» или «Рукописей сионских мудрецов». Скорее всего, документы эти имеют отношение к такому количеству бриллиантов и долларов, которое в квартире не спрячешь.

— Ну-ну, Николаич, развивай мысль!

— А чего особо развивать, все вроде бы на поверхности. Очень даже имеет право на жизнь такая версия: сотрудничал с кем-то твой друг Влад, сначала сотрудничество обе стороны удовлетворяло, потом Влад вышел из доверия. С ним стали разбираться.

— Кто?

— Спроси что-нибудь полегче. Одно могу сказать: это не подручные твоего знакомого Боба.

— Ты так считаешь? А вдруг он захотел бухгалтерию проверить — на предмет обнаружения скрываемых доходов?

— Бобу, насколько я понимаю, никогда не удалось бы «вычислить» всех доходов Влада. Влад за кордон часто мотался, он там мог дела проворачивать. А таким мохнорылым, как Боб, за закордонными операциями проследить трудно, хотя они и выезжают теперь туда так же часто, как МИДовские чиновники. У таких, как Боб, метод определения мзды простой: почесал в промежности и сказал первую цифру, что на ум пришла. Да и вообще, не знаю я конкретно, .какую документацию кто-то мог здесь искать. Разве что какие-то «секретные протоколы» типа молотовско-риббентроповских. Ведь Влад наверняка очень много контрабандой ввозил из-за кордона.

— А как, по-твоему это можно сделать?

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. У меня в этой сфере исчезающе малый опыт. Я являю собой тот классический случай, когда количество не перешло в качество. Средства, коими я располагал, не позволяли мне даже общаться., как следует, с очень близкой от нас Хохляндией. Надо покупать таможенников, либо заводить знакомство среди высоких чиновников, коим тоже надо «башлять», либо...

Бирюков остановился вдруг, ошарашенный, пораженный какой-то догадкой, настигшей его внезапно.

— Конечно, — пробормотал он, — камень на камень, кирпич на кирпич... Женя, мы с тобой все время говорим о том, что эта операция — захват Влада, засада в квартире Рытовой с использованием ее в качестве «живца» — и задумана, и исполняется бездарно. Женя! Они даже путч в девяносто первом не смогли как следует организовать, хотя сил у них предостаточно. Возможности у них вроде бы и большие, а в результате всегда пшик получается. Найдись человек поумнее — я Влада имею в виду — он эти возможности на сто три процента использует. Их ведь никакая таможня, даже самая нахальная, проверять-шмонать не может — стражи Родины, соображения безопасности. Одним словом — ВОЕННАЯ ТАЙНА!

Клюев восхищенно выдохнул:

— Ты гений, Николаич! Вот откуда у них «стечкины» да ПБ. Но что же тогда получается: армейская разведка интересуется сугубо гражданским типом Рогуновым? Почему бы это?

— «Штирлиц знал, что дважды два — четыре, но он не был уверен в том, что Мюллер это тоже знает». Ты же сам до всего дотумкать можешь. Армия то сейчас сплошь и рядом коммерцией занимается. Почти каждый день пишут и говорят о том, как армейское имущество распродается.

— Отлично, Николаич! Узнать бы нам теперь конкретно, что за дела у Влада были и с кем.

— Вот-вот. Начать бы нам и закончить.

— Ай, Николаич, да ты ведь в меньшей степени пессимист, чем хочешь казаться. У кого-то из американских фантастов хорошая мысль, мне помнится, была: «Чтобы задать вопрос, надо знать часть ответа». Сколько вопросов мы теперь можем задать? Да вот, первый, Рытовой: что это за генерал, чья дача на берегу Азовского моря?

Он покружил по комнате, раздумывая о чем-то.

— Продолжим поиски, Николаич. Ответь мне на вопрос: где темнее всего?

— Под фонарем.

— Правильно. Вот какой фокус: письменный стол, двухтумбовый, хозяин на нем работал, все у него тут под рукой должно быть — только у него под рукой, но не у всякого случайного посетителя. Оп!

Клюев сунул руку под крышку стола и что-то нащупал.

— Небольшой тайничок. А что мы имеем? Записную книжку и книжицу под названием... «Книга амбарная». Погляди-ка, Николаич, как все до простоты гениально задумано.

Под крышкой к двум деревянным рейкам был прикреплен шурупами лист оргстекла. Таким образом, получился дополнительный мини-ящик. В нем-то и помещались записная книжка и «Книга амбарная» — желтоватая бумага, засаленная от частого употребления обложка. С модерновым перекидным календарем, полдюжиной ручек с золотыми перьями, россыпью разноцветных фломастеров, стопкой тончайшей белоснежной бумаги, лежавшей на полированном черном дереве стола, находка явно не гармонировала. А соседство ее с компьютером, изящной электронной пишущей машинкой, «Минолтой» для размножения документации вообще отдавало непристойностью.

Клюев вынес книжки в прихожую, к более яркому свету.

— Да, слона-то они, как говорится, и не приметили. — Он перелистал несколько страниц. — Будь я самый последний идиот, если «амбарная» — не бухгалтерская книга. Причем, совсем не та, которую показывают финансовой инспекции.


Они почти не спали в ту ночь, но, проснувшись в половине седьмого утра, обнаружили, что и Рытова уже на ногах.

— А бул-гах-терша уже при полном при параде, — театрально умилился Клюев, увидев Рытову в ярком махровом халатике, но с тщательно уложенной прической и в полном макияже.

— Иди ты, — махнула «бухгалтерша» гибкой ухоженной рукой.

— Опохмелиться не желаешь? — не отставал Клюев.

— Там ничего и не осталось, поди, — с сомнением в голосе произнесла Рытова.

— Вот ты и смотаешься. Ладно, не увядай, никуда ты не пойдешь. Сам сегодня ни капли в рот не возьму, и тебе тем более не дам. Мозги у тебя должны быть свежими, весь твой интеллектуальный потенциал должен быть задействован с максимальным капэдэ. Ответь мне, красна девица, на один вопрос: ты у Влада, на его квартире, часто бывала?

— Не очень чтобы очень, а что?

— А вот мы у него этой ночью побывали и кое-что нашли. Сия книга тебе ведома? — он протянул Рытовой гроссбух Влада.

— Не-ет, в первый раз вижу, — реакция Рытовой выглядела слишком естественной для того, чтобы ей не верить.

— Ага, скрытен, выходит, гражданин Рогунов и недоверчив зело. Даже тебе не дал почитать на досуге отражение трудов своих усердных и инкогнитных. Потому как ты являешься вельми сведущей в этой «кухне», ты просто обязана удовлетворить мое любопытство. Даром, что ли, мы с Николаичем корячились этой ночью? Ты свои «талмуды», документацию захватила?

— Нет.

— Эх, не сработал эффект «рояля в кустах», — почесал в затылке Клюев.

— Ничего страшного, ведь я почти все помню, — успокоила его Рытова.

— Ладно, проверим тебя на профессиональную пригодность. Я имею в виду вовсе не смежную твою профессию. Халатик поплотнее запахни. Николаич — мужик серьезный и основательный, не такой расстебай, как я, он твою раскрепощенность может и не одобрить. Николаич, мы за этим столом можем расположиться? Отлично. Пальцы просятся к перу, перо к бумаге...

Как оказалось, Рытова и в самом деле помнила движение товаров и денег с точностью чуть ли не до рубля. А уж про валюту и говорить нечего, отражение валютного счета в памяти Рытовой можно было охарактеризовать термином «назубок». Она легко выдавала цифры официальные, то есть, что отражалось в документации, которую она вела. Ее прежние предположения оправдывались: доля надводной части айсберга составляла едва ли десять процентов от всего оборота Влада.

— Вот вам, леди и джентльмены, лишнее подтверждение того,что все крупные состояния нажиты нечестным путем, — тоном записного ментора сказал Клюев. — Избитая фразочка, но в некоторых случаях повторять ее очень хочется. Но в данном случае меня интересует не механизм обогащения господина Рогунова — нам с Николаичем ни в жизнь не повторить и десятой части подвигов твоего друга и начальника —. меня интересует, что означает, к примеру вот эта пометка: «П. из Б.»?

— Панки, Томилино, Красково, Малаховка, Удельная, Быково, — неожиданно заговорил Бирюков.

— Чего-чего? — у Клюева даже челюсть отвисла.

— Ничего. Провокация памяти — так это называется. Станции до Казанке. Когда-то приходилось часто ездить.

— Ага, понятненько. В таком случае удивительно, что не «Мал.» здесь стоит — во всей детективной писанине Малаховку упоминают. То там «малину» накроют, то преступник кубышку там зарывает. А Быково не упоминается, насколько я помню.

— Ну, в Быково кубышку зарывать, может быть, не очень сподручно, — улыбнулся Бирюков. — Там суеты побольше, народу больше снует. Аэропорт там. Хотя, конечно, поселок большой, за железной дорогой там лес без конца тянется... Но дело, как мне кажется, не в том, что там лес и «малина-ягода». Очевидно все же имеется в виду аэропорт Быково. Здесь, наверное, и другой аэропорт указан — вот: «Чк.» Не иначе, как Чкаловск.

— Елы-палы, — прокомментировал Клюев. — Аналитик ты нехилый, Николаич.

— Нечего меня подкалывать. Сказывается просто опыт жизни в Подмосковье. А из Быково к нам самолеты летают, ты сам знаешь. Есть пассажирские, но больше грузовых и разных всяких. Вот «П.» — то явно адресат. Фамилия или место назначения? Почти везде это «П.» фигурирует.

— А «П.» — это, наверное, — нерешительно начала Рытова и замолчала.

— Ясное дело — Пушкин A.C., — живо подхватил Клюев.

— Это Павленко, — никак не отреагировав на подначку Клюева, закончила Рытова.

— Кто есть сей? Почему не знаю?

— Военный. Генерал. Тот, у которого мы были на даче на берегу Азова.

— Ага, — зловеще-удовлетворенно посмотрел на Рытову Клюев. — Чего же ты раньше-то молчала про этого Павленко? Какая тебе еще встряска нужна была?

— Чего ж это я молчала, — передернула плечиком Рытова, — я рассказывала про знакомого генерала, только фамилию не упоминала. Мало ли у него еще каких «шишек» в знакомых числится.

— Да уж, — согласился Клюев. — У Влада на дворников и сантехников просто времени не хватило бы, даже если бы он и задумал дружбу с ними водить. Но нас ведь не фамилия, как таковая интересует, а то, что у Влада, как оказалось, были какие-то конкретные дела с этим генералом. Грузы какие-то переправлялись сюда из Быкова и Чкаловска — военными самолетами, наверное, какими же еще. Послушай, Галина, не располагаешь ли ты фотографией этого Павленко? Ну, любительский снимок, на берегу этого самого Азова, ты в бикини, на заднем плане — мангал, у мангала — Павленко.

— Размечтался, — достаточно грубо оборвала его Рытова. — Нету таких фотографий.

— Зер шаде, как говорят немцы, обнаружив, что жена родила цветного младенца, очень жаль. Но не в ентим дело, как опять же говаривал один мой знакомый дядя. Очень мне хочется знать, какие конкретно грузы перевозились совместно «крутым» предпринимателем Владом Рогуновым и этим генералом Петуховым.

— Павленко, — поправила Рытова.

— Да это я так, к слову. Он какой генерал? Генералы разные бывают. У него сколько звезд на погонах?

— Не обратила я внимания, я его в форме только раз и видела. Одно могу сказать — «упакован» генерал будь здоров. Надо только раз увидеть его дворец.

— Может быть, и увидим, — сказал Клюев. — У генерала всегда существует больше возможности нахапать, чем у полковника. Про лейтенантов я уже молчу. И все-таки — что же роднило столь разных людей, как риторически спрашивают в литературе.

— Вот именно, что риторически, — живо отреагировала Рытова. — Павленко — жук тот еще, Владу ни в чем не уступит.

— Послушай, зачем же сразу «жук»? Может быть, у него папа генералом был и ему ничего иного не оставалось, как тоже стать генералом. Будь у него папа маршалом...

— По физиономии сразу можно определить, что за человек перед тобой, — возразила Рытова.

— Охотно верю. Если лицо отечное, небритое, под глазом «фингал» — перед тобой алкаш, а то и бомж вдобавок.

— Все бы тебе хиханьки. Между прочим, сам Влад о нем так отзывался. Несколько раз ворчал: «Ну, жук навозный, ну, говноед.»

— Все, Галя, достаточно штрихов к портрету. Ты достаточно хорошо помнишь, где эта дача находится?

7


По трассе в направлении Ейска мчался зеленый «Форд». В автомобиле, который вел Клюев, на переднем сиденье расположилась Рытова, выглядевшая очень довольной этой вообще-то авантюрной поездкой. Рытова без конца щебетала, выдавая одну дорожную историю за другой. Можно было подумать, что Галина несколько раз участвовала в ралли Париж-Дакар-Париж или совершила автомобильную кругосветку. Сзади расположились Бирюков и Ненашев, которого им посчастливилось вызвонить. Бирюкову и Ненашеву болтовня Галины слегка поднадоела, но вида они не подавали, надеясь, что скоро доберутся до места.

Вообще вся четверка имела вид праздничный, беззаботный, как и положено в первую половину дня в субботу. Можно было предположить, что мчатся они либо на пикник к друзьям, либо к родственникам на свадьбу, именины, крестины — на все мероприятия сразу. Но Бирюкову, в частности, не очень хотелось выглядеть беззаботным. Он думал о том, что произойдет, если их остановит автоинспекция. Полбеды — остановят, а если им в голову еще придет обыскать салон автомобиля? Или их самих обыскать? Хотя Клюев и объяснил в шутку роли: сам он будет объяснять инспектору, что на права у него не хватило совсем немного, тысяч пять, а так бы он их обязательно купил, Галина должна объяснить, что у ее приятеля, который ведет машину, после приема трехсот граммов водки всегда бывает туговато с юмором, Ненашев должен в отчаянии вскричать: «Говорил, не будет счастья на этой краденой «тачке», а Бирюков — удивится: «Откуда тут российские менты, я думал, что мы уже в Турции.»

Но автоинспекторы, хотя и встречались, только провожали взглядами иномарку. Очевидно, присутствовало что-то в облике водителя, вызывавшее у инспекторов если не безграничное доверие, то чувство некоторого опасения: физиономия у мужика какая-то официально-служебная, на холуя расфуфыренной бабы, которая радом сидит, он не похож. На коммерсанта тоже не очень смахивает. Значит, чиновник какой-то, они теперь все из молодых да ранние. Такому лапши на уши не навешаешь, что на каком-то участке дорога, где за дорогой наблюдал вертолет, он скорость превысил. Катанет «телегу», и жди неприятностей.

— Галина, ты за дорогой смотри, — посоветовал Клюев, и Бирюков поймал в зеркале его сочувственный взгляд: потерпи, мол, друг, она меня самого порядком достает своей болтовней. — А то как бы поворот не проскочить.

— Еще не проскочили.

— Ты уверена?

— Вроде бы да.

— Вроде бы или да? Так не долго и в Турцию заскочить.

— Поворот после заправки будет.

— Так заправку мы давно проехали.

— Это вовсе не та заправка была.

Но опасения Клюева, хотя и высказанные в шутку, оказались напрасными — дорогу Рытова все же знала неплохо.

— Старайся, Галина. Я доложу шефу в случае успешного завершения операции. Он премирует тебя путевкой в Италию.

— От него дождешься, как же.

— Дождешься, надо только момент подловить. Когда он будет в самом неустойчивом психологическом состоянии, надо ему подсунуть текст договора: в случае выполнения того-то и того-то одной стороной, то есть, Рытовой Г.П. другая сторона в лице Рогунова В.В. предоставляет первой и так далее. Если бы бабам удавалось брать письменные обещания с мужиков в те моменты, когда, они их более всего согласны дать, бабы многое получили бы.

— Да, на лбу листок с текстом договора помещать, когда в постели барахтаешься, — хмыкнула Рытова.

— Все зависит от того, в какой позиции предпочитают... э-э... высокие договаривающиеся стороны. По мне расписываться удобнее всего на спине партнерши.

— Влада и на это не поймаешь, — вздохнула Рытова.

— Ты просто не пыталась этого сделать.

— Тебе-то откуда знать? Вот он, левый поворот.

— Нет проблем, — бодро ответил Клюев, сворачивая. — И долог еще путь до Типперэри?

— Километров тридцать, не больше.

— А дорога здесь ничего, — заметил Клюев. — Не должна она такой быть, места ничем не знаменитые.

— Знаменитая тем, что к дачам ведет на берег.

— Ага, «построили дачи, живут там, как боги».

Показалось море, серовато-зеленое, и на море-то не очень похожее. Ну, Азовское особо всерьез никто и не принимает. Хотя рыба в этом месте водится всякая и разная, а малых детей чуть ли не вместо материнского молока икрой осетровых пичкают: «Съешь, золотце, за маму, за папу.» Так и вырастают детишки на икре. Народ здесь дерзкий, своевольный, на язык злой, да и на руку охулки не кладет.

Впрочем, обитатели особняков к местному населению почти никакого отношения не имели. Неплохие особняки — этажа по три, по четыре, из отличнейшего кирпича. Где только таких по необъятной России нынче не встретишь. Внимание Клюева было обращено на ограды. Не для красного словца сказано: «Глухой забор высотой в три метра».

Особняки, высокие глухие ограды, море — скорее залив, Мексиканский залив. Так и ждешь, что появится кто-то из героев Чарлза Бронсона или Чака Норриса с целью дерзко потревожить покой могущественного мерзавца, укрывшегося за толстыми стенами и спинами личной охраны — дюжих отпетых головорезов с типично латиноамериканскими рожами. Н-да, особняки присутствуют, залив присутствует, надо надеяться, что за головорезами дело тоже не станет.

— Третий дом с краю, — указала Рытова.

— О’кей, детка, — сказал Клюев. — Мы тебя покинем на время. Если кто из местных бонвиванов станет приставать, тебя учить не надо, как выражаются в подобных случаях настоящие леди. Летс гоу, бойс.

И «бойс» двинулись вслед за ним, предварительно похлопав себя по карманам курток. Итак, третий дом с краю. Хорошее место, закат отсюда удобно наблюдать, «как солнце пурпурное погружается в море лазурное». Но для наблюдения заката, до которого вообще-то еще далеко, надо проникнуть, как минимум, на второй этаж. «Но глухо заперты ворота» — еще один классик. Может быть они зря приехали именно сюда? Где им еще держать бедного богатенького Влада? В армейском складе, между ящиками с вонючим мылом или стеллажами, забитыми столь же вонючими сапогами? И на каком основании? Как сына полка или агента службы разведки далекой страны Фиджи? Выяснение отношений, полюбовное, нет ли, между гражданскими и военными хорошо проводить на территории нейтральной, вроде вот этой загородной дачи.

Не такая уж она и высокая, ограда. Немножечко разбежаться, немножечко подпрыгнуть, подтянуться и, не задерживаясь на самом верху, поскольку это не очень обычную картину для наблюдателя представляет, спрыгнуть во двор.

Внутри ограды, как ни странно, безлюдно, несмотря на субботу. Аккуратные клумбы, на которых скоро появится разная растительность, аккуратненькие елочки, аккуратно окрашенные ворота гаража.

Если Влад находится здесь, где его можно держать? Уж явно не в гостиной и не в спальне, комфорт и допросы с пристрастием — а они наверняка ведутся — вещи несовместимые, как гений и злодейство.

Клюев, первым крадущийся вдаль стены дома, подал знак своим спутникам: следовало приготовиться к встрече с кем-то, кто приближался к углу перпендикулярным курсом.

Р-раз! Коренастый, среднего роста, пять с половиной пудов плотных, но сыроватых мышц, мужчина резко притянут за шею и «надет» на хизагери, как называют в каратэ удар коленом. Крепкий, конечно, мужик, мощный, но получить коленом под грудь — все равно, что принять удар торцом бревна весом с центнер. Такой удар мог нанести только Бирюков, колено у него железное. Крепыш даже не охнул, свалился мешком наземь.

— Что и требовалось доказать, — шепотом прокомментировал Клюев, приподняв на спине упавшего легкую курточку и вытащив из-за пояса пистолет. — Бог мой, какая пошлость: все тот же «макар». То ли парнишка и в самом деле крут — из-за спины «макар» выхватить без тренажа непросто — то ли форсил.

Он сунул пистолет себе за пояс, но уже спереди. Потом завернул руки упавшего за спину и ловко защелкнул наручники на толстых запястьях. Запястья были татуированы.

— Сейчас мы окончательно продышимся, — Клюев повернул охранника и посадил его, оперев спиной о стену дома, — а потом расскажем гостям, кого мы тут охраняем.

Охранник ошалело таращился на них и то ли не хотел рассказывать, то ли не решался начать.

— Николаич, ты его слегка озадачил. Он, кажется, не подозревал, что можно так больно ударить. Выходит, можно. Парнишка, — Клюев вынул пистолет, снял его с предохранителя и приставил дуло ко лбу сидевшего перед ним «парнишки», — я сейчас нажму на вот этот крючочек, и башка твоя вдребезги разлетится, а «пушку» я в твою ручонку вложу, И все будут уверены, что застрелился ты потому, что тебе сообщили о положительной у тебя реакции на ВИЧ. Я же тебя, придурка, спросил: что ты охраняешь, кого ты охраняешь? Почему ты незаконно носишь оружие? Ну, сколько вас здесь?

Клюев с силой толкнул охранника стволом пистолета в лоб, отчего тот ударился затылком о стену.

— Нас трое здесь, — сдавленным голосом произнес охранник. Голос у него оказался высоким — нечто среднее между тенором и альтом.

— Ага, — тоном злорадного удовлетворения произнес Клюев. — Ты, значит, веришь в то, что я могу пристрелить тебя? Правильно делаешь. А ты не врешь, говнюк, что всего трое вас? Может быть, вас больше?

Теперь пистолет сполз со лба, и дуло его уткнулось в верхнюю губу допрашиваемого.

— Нет, не вру, — пистолет явно мешал охраннику говорить, но он чувствовал, что как раз сейчас говорить ему надо, рассказывать обо всем, о чем его спрашивают.

— Где остальные?

Охранник скосил глаза влево, в ту сторону, откуда только что появился и где, подняв пистолет дулом кверху, стоял Ненашев.

— Они, конечно, тоже с «пушками»? А тот мужик, которого вы стережете, где он? — Клюев почти не надеялся, что охранник знает какого-то «мужика».

— В подвале. — Продолжаются чудеса пасхальной недели.

— Ясно, — удовлетворенно прокомментировал Клюев. — Ты нас сейчас туда и поведешь.

Он схватил пленника за ворот куртки и на удивление легко поставил на ноги.

— Вперед, мальчик, — Клюев подтолкнул его в спину стволом пистолета.

Бирюков тоже двинулся было за ними, но Ненашев мягко отстранил его, оказавшись между ним и Клюевым. И, как оказалось, Ненашев знал, что делает. Едва они вышли из-за угла, как оказались под прицелом двух автоматов.

— Ребята, — очень спокойно обратился Клюев к парням, одетым в цивильную одежду, но которым более пошли бы комбинезоны, высокие шнурованные ботинки и береты. — Ребята, если вы не бросите ваши «пушки», я пристрелю вашего товарища.

Он очень умело прикрывался широкоплечим и широкогрудым пленником, слегка пригнувшись у него за спиной, так как был выше ростом, он даже голову едва показывал.

Установилось драматическое равновесие. Клюев направлял пистолет на одного из охранников, Ненашев целился в другого. Но в то же время на лицах автоматчиков ясно читалась решимость выбраться из этой шаховой ситуации, в которую они так нелепо впутались. Их прически были короткими, лица молодыми.

— Еще раз повторяю, — четко произнес Клюев, — сейчас вы бросите оружие — как только я сосчитаю до трех. Один!

Как хотели бы державшие автоматы в руках, чтобы все было чуть иначе: чтобы время текло помедленнее, чтобы этот шустрый усатый тип, прикрывшийся их партнером, высунулся побольше, чтобы этот блондин стоял чуть подальше от угла, тогда он наверняка не успел бы укатиться за него — а он явно обучен так поступать.

— Два! — голос Клюева обрел бесстрастность, стал механическим, словно звук, производимый электронным синтезатором.

— Три!

Наземь полетел автомат одного и в то же время другой пальнул в Ненашева. Но со стуком автомата слился выстрел Клюева. Второй автоматчик уже вряд ли мог бы поразить Ненашева — пуля из пистолета Клюева попала ему в глаз, и смерть его была мгновенной.

— Руки!!! — заорал Клюев на бросившего автомат и не слишком ловко пытавшегося поднять его. Конечно, это был рефлекторный жест, попытка уцепиться за что-то, дающее шанс уцелеть.

— Костя! — окликнул Клюев Ненашева. — Цел?

— В порядке, — Ненашев успел отпрыгнуть за угол, едва увидев, что один из автоматчиков жмет на спуск.

— Тогда упакуй его. А ты отбрось ногой автомат подальше и не вздумай валять дурака.

Валять дурака в присутствии этого типа, который только что послал на тот свет твоего товарища выстрелом навскидку, было бы непозволительной роскошью. Поэтому капитулянт поспешно исполнил то, что ему приказывали. А Ненашев «упаковал» его, связав ему руки снятым с него же поясом. Во время всей этой процедуры Клюев не отпускал охранника из-под прицела.

— О’кей, — сказал Клюев, когда все было закончено.

Высокий забор гарантировал от того, что кто-то мог наблюдать за событиями из соседних дворов или со стороны дороги. А к грохоту народ здесь, наверное, привык. Во всяком случае, реагирует уже не так остро.

— Итак, стража, — обратился Клюев к охранникам, — сейчас вы нам покажете охраняемый объект. А перед тем, кто вас сюда поставил, постараетесь оправдаться. Скажете, что на вас налетело человек десять с пулеметами, и вы ничего не смогли сделать. Живо, ключи!

— Ключи у него, — связанный коротко остриженный парень кивнул на убитого.

Ненашев обыскал карманы, ключи оказались в заднем кармане брюк.

Они спустились по ступенькам к двери, ведущей в подвал. Дверь выглядела столь же внушительно, как и все сооружение: стальная, в проеме среди бетонных фундаментных блоков, на мощных навесах. Одной гранатой в случае необходимости здесь явно не обойтись.

Клюев безошибочно нашел нужный ключ — цилиндрический, с боковыми прорезями — вставил в замок. Хороший замок, ухоженный, смазанный, легко открылся, без скрипа, без скрежета, почти бесшумно. Да, все здесь делалось основательно: и козырьком дверь прикрыта, не будет хозяин мокнуть и мерзнуть, когда пойдет в дождь или в снег открывать. И крышечкой замок висячий прикрыт: сдвинул крышечку в сторону и вставил ключ.

За дверью, в подвале, царили такой же порядок и ухоженность. Лампы дневного света автоматически включаются, стоит только распахнуть дверь. Ясно, выключатель сбоку в притолоку вмонтирован. Пол подвала бетонными плитами выложен, стеллажи слева и справа — ясно, на случай, к примеру, голода. Стеллажи вообще-то и сейчас картонными ящиками заставлены: консервы, кофе, пиво, судя по надписям на ящиках.

— А где же ваш подопечный? — Клюев ухоженностью и благоустройством подвала не очень-то восхищался.

Тот охранник, что был связан, кивнул в угол за стеллажи. Тот, что был скован наручниками, только хмуро молчал. Наверное, он уже прикидывал, как будет оправдываться перед хозяином: «Гадом буду, молчал все время. С самого начала они меня оглушили, я тогда ничего поделать не мог, зато после — ни-ни!»

Еще одна дверь обнаружилась за стеллажом. И эту дверь открыл Клюев. Прямо как в сказке: две уже открыты, неужели еще с пятью возиться до сказочного счета?

Нет, со следующими дверями хлопот не предвиделось — лежал рядом с водонагревательным котлом некто в замызганной, изорванной одежде, связанный «ласточкой» — руки и ноги соединены. И лужица под ним образовалась — по нужде, видать, не очень часто выводили, вот и мочился не сползая с места, А может быть, он с тоски это сделал.

— Ай-ай-ай, узник Альтоны, — покачал головой Клюев.

Он вынул из кармана нож-«прыгунок», разрезал путы. Слабо застонав, «узник Альтоны» перекатился на бок. Только усами «листьевскими» был похож этот человек на прежнего Влада. Да и на человека это существо мало походило — если о лице говорить. Левый глаз распух от кровоподтека, нос наверняка сломан, потому как тоже распух и посинел, вместо губ — кровавые ошметки. Основательно над ним кто-то потрудился. Клюев перевел взгляд с Влада на охранников, те отвели глаза — ни дать, ни взять нашкодившие ребятишки; «Дя-ядь, мы больше не будем!»

Клюев перерезал толстый шнур на запястьях Влада. Руки были холодными — видно, серьезно нарушено кровообращение. Очень даже может быть, что с позавчерашнего вечера он связанным-скрученным тут и валялся.

— Влад, — Клюев осторожно потрогал лежавшего за плечи.

Рогунов слабо застонал и приподнял веко на здоровом глазу. Взгляд мутный, неосмысленный. Ясно, «химией» тоже напичкали. Пора выбираться отсюда подобру-поздорову.

— От въездных ворот ключ какой? — теперь уже Клюев обращался к крепышу-хитровану, все время молчавшему. Но тот продолжал тупо рассматривать связку ключей, набирая очки для хотя бы частичной реабилитации в глазах хозяина. Клюев наотмашь врубил ему дулом пистолета по скуле, так что сразу брызнула кровь.

— Вон тот, большой, — пропел тенорком-фальцетом полнотелый пленник.

— Видишь, какой понятливый. Ты вообще-то малый смышленый, только реакция малость запаздывает. Сейчас мы с тобой по-быстрому погутарим. Итак, — Клюев махнул в сторону второго охранника, — ты с ними не из одной команды?

Множественное число, собственно, не следовало бы употреблять — один из «них» лежал во дворе.

— Они — военные, правильно? — продолжал Клюев.

Здоровяк молча кивнул.

— А ты чей холоп будешь? Уж не Боба ли? Ну, не молчи, береги здоровье!

— Да, — ответил тенор-фальцет-фистула.

— Трогательное единение армии и народа. Одного не пойму, как же это Боб в такую компанию был допущен. Впрочем, догадываюсь, мир все-таки достаточно примитивно устроен: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги господа...» Костя, выведи этого сироту во двор. Следовало бы пристрелить его, как собаку, потому что, оставленный в живых, он доставит нам много хлопот. Но грех на душу брать не хочется.

Когда Ненашев увел «холопа», Клюев обратился к его товарищу:

— Ты в каком звании, служивый?

— Прапорщик, — нехотя выдавил тот.

— Угу, понимаю. Служба в кайф, остался на сверхурочную. Рота разведки, так?

— Так.

— А тот, что во дворе лежит?

— Старший лейтенант.

— Одного не понимаю, как же вы за это дело взялись? — он кивнул на Влада, которого Бирюков усадил поудобнее и щупал у него пульс.

— Мы что, нам приказано, мы только охраняли его.

— Кем приказано?

Прапорщик молчал.

— Перестань строить из себя верного воинскому долгу, а тем более — героя. Воинский долг не велит заниматься столь сомнительными делами. Хотя я тебя понимаю — детишкам на молочишко надо заработать. А насчет геройства, так это и вовсе дурость. Получишь ты лишнюю дырку в башке, я такое удовольствие могу тебе доставить, если уж ты решил живот положить за отцов-командиров. Кто тебя сюда прислал?

— Майор.

— Какой майор? Командир роты?

Пленник кивнул.

— Интересно, а под каким же «соусом» тебе преподали, что надо охранять сугубо гражданского типа?

— Ну, сказали, что у него какое-то совместное предприятие было с нашими, с армейскими. А он бабки «зажилил» и хотел за кордон смотаться.

— Хм, оригинальная мысль. А законным, так сказать, путем получить с него должок невозможно было? Ментам его передать, прокуратуре? Понимаю, вопрос я задал риторический. Считай, что пошутил. Ладно, прапор, а кто же его допрашивал, несчастного сугубо штатского?

— Генерал, а с ним еще двое штатских были.

— Штатские какие из себя?

— Один очень здоровый, с бородой. Другой — щуплый, роста небольшого.

— А генерал — это тот, которому дача принадлежит, Павленко?

— Да.

— Хорошо, а ты мне о своем майоре поподробнее рассказать сможешь?


Они заперли в подвале пленников, заперли входную дверь, оставив ключ в замке. Скоро, даже, наверное, очень скоро здесь появятся люди. Клюев пошел за «Фордом», закатил его во двор. Рытова, увидев Влада, чуть было не грохнулась в обморок. Реакция была естественной, столь натурально состояние подобного потрясения сыграть трудно. Возможно, она питала к Владу несколько иные чувства, чем полагали Клюев и Бирюков.

Влада со всеми предосторожностями — не исключено, что у него могло оказаться множество внутренних повреждений, хотя переломов вроде бы не имелось — поместили на заднее сиденье. Бирюков и Ненашев уселись по бокам, придерживая его, хотя к Владу рвалась Рытова. Хорошо, что стекла «Форда» Лины Ставраки были тонированными. Иначе пассажир на заднем сиденье наверняка привлек бы чье-нибудь внимание.

Лина была по-настоящему деловой женщиной, машина ее была оборудована радиотелефоном. Рытова при въезде в город позвонила знакомому хирургу. Им повезло, хирурга достаточно быстро отыскали.

— Фелочка, — проворковала Рытова, взявшая себя в руки настолько, чтобы не выдавать волнения, — у меня для тебя сюрприз имеется. Не слишком, правда, приятный. Я везу к тебе нашего общего друга, Влада Рогунова. Он в ужасном состоянии, Феликс. И нужна отдельная палата, Фелочка, ситуация нестандартная, ты меня понимаешь. Только в отдельную палату, хотя бы в какую-то крошечную каморку. Вот и договорились. Как пожелаешь, можно и натурой.

Последнее уточнение касалось, очевидно, формы оплаты. Рытова аккуратно убрала стебелек антенны, положила трубку.

— Это семнадцатая горбольница, Женя, — обратилась она к Клюеву. — Ты знаешь, где это?

Клюев с готовностью кивнул. Неплохая больница. Особенно с учетом нынешнего бедственного состояния здравоохранения. Больничный комплекс был выстроен совсем недавно, в эпоху «раннего Горбачева», так что щедрость и размах позднего застоя выплеснулись здесь последними каплями. Начнись строительство лет на пять позже, оно наверняка не завершилось бы и к концу века. А так получились и светлые длинные коридоры, пол которых был вымощен очень симпатичной кафельной плиткой, и палаты, на удивление просторные, а койки в эти палаты словно бы с какой выставки современного-больничного оборудования попали. Связи, «блат», деньги — все пускалось в ход для того, чтобы прооперироваться в семнадцатой или залечить какое-то серьезное заболевание.

Феликс Верховский, высокий, худой мужчина лет сорока, с жутко волосатыми, очень чисто вымытыми руками, с грудью волосатой настолько, что это было заметно даже несмотря на глухой высокий ворот халата салатного цвета, с густыми усищами, блестящей лысиной и печальными темными глазами, выдававшими примесь то ли семитской, то ли кавказской крови, встретил их у входа в приемный покой. Тут же появились две санитарки с носилками-каталкой. Они достаточно легко и уверенно перекантовали Влада из машины в каталку, помощь Бирюкова и Ненашева выглядела просто символической.

— Так вот получилось, Феля, — вздохнула Рытова.

Феля только плечами слегка пожал — подумаешь, дело какое необычное. В последнее время сюда привозили пациентов с серьезными огнестрельными ранениями, расплачивались валютой, оставляли у дверей операционной дюжих «мальчиков», под одеждой которых явно присутствовало оружие, занимали палаты, раньше называемые «люксами». Требовать, как было заведено раньше, извещения «органов» о поступлении пациентов со «специфическими» ранениями теперь уже никому и в голову не приходило. В первую очередь это не приходило в голову Верховскому. Наконец-то он мог заняться непосредственной врачебной практикой и получать за эту самую практику достойную плату.

Через несколько минут Владу сделали рентген. Кости черепа оказались целыми, хотя внутренние гематомы были. Переломов костей не обнаружилось, относительно внутренних органов трудно было что-то сказать. Но то, что у Влада были сломаны три ребра и наверняка повреждена печень, сомнению не подлежало. Больше всего Верховский опасался возникновения перитонита.

— Постараемся вытащить, чего там, — усталая грусть или грустная усталость струилась из его бархатных семитско-кавказских глаз.

—. Наш человек с ним останется, — сказал Клюев как о чем-то решенном, но в то же время таким тоном, который подразумевал, что окончательное решение зависит только от Верховского.

Но Феликс ничего не ответил, только пожал плечами: в первый раз, мол, здесь кто-то остается.

— А когда с ним можно будет поговорить? — Клюев спрашивал не разрешения говорить с пациентом, он интересовался у специалиста Верховского, как тот оценивает состояние этого самого пациента.

И опять Верховский был невозмутим.

— Я думаю, что он завтра сможет говорить. Только вряд ли ему разговоры пойдут на пользу. Гематомы, они, знаете ли, давят в прямом и в переносном смысле, про сотрясение мозга — второй степени это уж точно — я молчу. Добавьте к тому наличие в организме психотропных препаратов, с выводом которых поврежденная печень и, возможно, почки будут справляться медленнее, чем обычно, и вы сможете оценить его состояние.

— Да уж, состояние такое, что не позавидуешь, — Клюев дипломатично употребил расхожую фразу, вследствие чего Верховский так и не понял, собирается ли знакомый пациента навестить последнего завтра.

Костю Ненашева оставили вместе с Владом в одной палате, предоставив в его распоряжение топчанчик, правда, с приличным матрацем и пообещав покормить ужином.

— Ладно, леди и джентельмены, мсье и мадам, товарищи и товарищи, — подытожил Клюев, — комната теперь не такая уж и темная, кошка в ней наверняка есть и, как выясняется, вовсе не черная, а защитного цвета. Жить стало лучше, жить стало веселей, перефразируя дядюшку Джо. Николаич, ты уж потерпи мадам Рытову еще какое-то время... суток. Ты же понимаешь, что обнаружив отсутствие дорогого гостя, они наверняка наведаются к Галине домой, они же дубы, они поезд командой «стой, раз, два» останавливают. Они захотят поинтересоваться, как себя чувствует Галинин суженый-ряженый, который в данный момент весь обезображенный. А я пока верну «тачку» хозяйке. Меня не ждите, позвоню завтра утром.

Клюев не боялся, что его страстную гречанку возьмут в заложницы. Если бы его вела «контора», то вариант подстраховочной засады у Лины не исключался бы. Но в данном случае единственным, кто мог проследить связь Ставраки с ним, являлся Боб. Клюев догадывался, что сейчас Боб не вел игру, а был на подхвате. Значит, его громилы, типа того типа с бабьим голосом, оставшегося в подвале дома за сотню с лишним километров отсюда, наверняка не устроят ему сюрприза. Лина Ставраки может чувствовать себя в безопасности где угодно — в офисе, на квартире, в ее маленьком загородном доме.

Да, господа урки, такого рода засады хороши только для сериалов с участием Катаньи-Плачидо или Делона: вот у нас тут твоя милашка, мы ее трахаем, приезжай по такому-то адресу, может быть, и тебе достанется. Герой-любовник мчится по указанному адресу, а там его вяжут или пристреливают. А вообще-то многие трюки господа доморощенные Корлеоне и слизали с дешевых лент и роликов. «Разборки» их хотя бы взять — средь бела дня, при возможно большем скоплении народа съезжается с десяток «иномарок» и начинается пальба, при которой наверняка достается больше случайным прохожим, чем «крутым» подражателям. Клюев и сам мог считать себя достаточно жестоким, поскольку играл в такие игры, но все же эти дебилы побивали все рекорды по бессмысленности насилия. Нет, врете, подлецы, мог сказать он вслед за классиком, в те же, да вовсе и не в те игры я играю.

А вообще-то черт-те что делается, пресса сейчас может служить учебником для начинающих гангстеров. Кому лень самому что-то придумать или съездить за опытом за три моря, те могут раскрыть газету и — оба-на: во Владивостоке невозможно спустить с корабля самую задрипанную «тачку» из Страны Восходящего Солнца, не заплатив дополнительную «пошлину». В Тольятти невозможно выехать с территории завода на уже купленной отечественной машине, если не «отстегнешь» указанную сумму местной мафии. В городе Говнове юные рекетиры обложили данью водоразборные колонки и отхожие места общего пользования. Учитесь, мотайте на ус, будьте в ногу со временем! Вы все еще занимаетесь фигней, вкалывая фрезеровщиком? Товарищи менты, вы до сих пор выклянчиваете жалкую прибавку, занимаясь самым примитивным шантажом при исполнении служебных обязанностей? Товарищи солдаты и матросы, прапорщики и офицеры!.. Да, вот тут бы надо попросить поделиться опытом Влада Рогунова, он-то не только об офицерах и прапорщиках, но и о господах генералах кое-что порассказать может... Ладно, тьфу-тьфу! Влад пусть побыстрее оклемывается, а мы займемся вещами не в пример более волнительными и приятными.


На сей раз в приемной Лины Ставраки скучал парень лет двадцати пяти, заставивший Клюева сразу же вспомнить Сережу-шкафа из бара Влада Рогунова. Тоже... Селиверст Сталеный местного разлива. Рост под метр девяносто, вес под сто десять, бычья шея, идиотская короткая стрижка и взгляд, выражение которого заставляет предположить, что смотрит на тебя представитель иного биологического вида. Нет, нельзя сказать, что взгляд был излишне тупым или чересчур бешеным. Просто иная особь и все тут. Разумеется, под пиджаком у него угадывается пистолет — конечно же, в кобуре за сорок долларов, размещаемой под мышкой. Либо мент из тех, что охраняют офисы в свободное от основной работы время за дополнительную оплату, либо представитель одной из охранно-сыскных фирм, выбивших себе лицензию на ношение огнестрельного оружия и расплодившихся за последние год-два, словно тараканы у мусоропровода.

Секретарь-машинистка, она же референт со знанием иностранных языков Оля (рост не менее ста восьмидесяти, вес явно меньше семидесяти), набирала какой-то текст на принтере компьютера. Выражение лица Оли заставило Клюева вспомнить расхожее сравнение с собачкой, писающей в скрипку.

«Шкафистый» молодой человек, до того развалившийся в кресле, подтянул ноги, положил левую руку на подлокотник, явно стараясь внушить Клюеву мысль о том, что он очень быстро может из этого кресла выпрыгнуть. Клюев же мягким взглядом выразил — тоже вполне не двусмысленно — сомнение в том, что молодой человек сможет достаточно быстро пустить в дело свои сто десять кило, выращенные при посредстве богатых белками продуктов, спортивных тренажеров и импортных анаболиков.

— Хау а ю, быоти? естественно, «бьюти» могло относиться только к «отпадно» выглядевшей девушке Оле.

— О! — милашка Оля блеснула двумя рядами зубов (тут тебе и реклама зубной пасты, и реклама жевательной резинки, восстанавливающей нарушенный кислотный баланс), блеснула стеклами очков в элегантной оправе и слегка покраснела. — Хум ду ай си! Вас так давно не было видно. Наверное, только из отпуска?

Естественно, реакция на ранний загар. О чем еще можно спросить при наборе фраз, ограниченном так называемыми условностями? Все-таки для Оли он уже старик — возраст чуть ли не вдвое больше. Наверняка она рассказывает в кругу сверстников и сверстниц: «У нашей шефини-шахини фáкер (с ударением на первом слоге, от английского глагола, означающего, между прочим, не только половую связь) — полный атас!» Может быть, для Оли он и не «полный атас», но наверняка что-то близкое к этому определению. Трудно обмануться, наблюдая за ней при встрече.

— Лина Мефодиевна занята сейчас, — поспешила сообщить милашка Оля и еще раз блеснула рекламной улыбкой, позволяющей сделать заключение о том, что у нее не только зубы в порядке, но и нормально функционируют жизненно важные органы и органы внутренней секреции. — Но это нe надолго, — поспешила добавить референт-секретарь, владеющая иностранными языками и знающая основы делопроизводства. Подтекст, насколько правильно его понял Клюев, звучал так: «Вы очень скоро можете ее трахнуть».

И в самом деле, минут через семь из кабинета Лины вышли двое холеных молодых людей, ужимки которых заставляли предположить отклонение в сексуальной ориентации.

Милашка Оля поощрительно улыбнулась Клюеву. Тот лениво, словно его вызывает «на ковер» начальник-старпер для прочтения пошлых нравоучений, поднялся и последовал за обитую с обеих сторон дверь.

Но едва Клюев оказался в кабинете, как он мгновенно преобразился из забитого наемного работника в этакого плейбоя — надо сказать, что тут он переигрывал, излишне «педалировал», хотя и не понимал сам до конца, почему так поступает. Конечно, к Лине он испытывал влечение большее, чем к другим женщинам, но вообще-то, если быть откровенным с самим собой, Клюеву стоило честно признать, что у девяноста процентов мужчин при виде Лины Мефодиевны Ставраки (оригинальное у нее отчество, ничего не скажешь) появлялось желание заняться с ней любовью, не отходя слишком далеко от места встречи.

Что и говорить, Лина была сексапильна (то есть, сексопризывна, если пользоваться дословным переводом). Сейчас она была просто сверхсексапильна, может быть, даже излишне сексапильна.

Кофточка из тонкой шерсти нежнейшего бледно-зеленого цвета открывала мраморно-белую шею, давая одновременно возможность полюбоваться тонкой работы золотой цепочкой и нежной ложбинкой между высоких грудей — чуть-чуть только начинающейся ложбинкой, но о-очень стимулирующей воображение, заставляющей домыслить, что же таится под тонким покровом цвета апрельской травки. Юбка из черной лайки открывала выше половины бедра ноги, обтянутые тонкими лосинами. Куда там ее соплеменнице, олимпийке-барьеристке, куда там вешалкам ходячим из команды супер-знаменитого модельера Карла Лагерфельда.

Клюев очень хищно улыбнулся хозяйке кабинета, неслышно (он проделывал это не один уже раз, убедился, что задвижка замка почти не издает звуков при закрывании) запер дверь. Уж теперь-то из приемной никто не ворвется, даже преодолев преграду в лице дюжего стража.

— Ва-ах, какой ослепительный женщина, — свистящим шепотом произнес Клюев. — Зачем так долго работаешь? Зачем ты вообще работаешь, такой ослепительный?

— Перестань дурочку валять, — снисходительно улыбнулась «ослепительная женщина» — ни дать, ни взять императрица, наблюдающая за ужимками любимого шута.

— Зачем такой обидный слова о себе говоришь, послушай! — продолжал блажить Клюев. — И потом — зачем валять? Просто будем делать наклоны как всегда.

Огромные черные глаза Лины стали еще больше.

— Ты что, чокнулся?

В подобных ситуациях она всегда говорила одно и то же. Это уже превратилось в ритуал.

Кожаная юбка и тонкие лосины не представляли особо сложной преграды для Клюева при стремлении к объекту вожделения, коим являлось мраморно-белое тело нежной гречанки, учитывая то, что сама она охотно сдавалась на милость агрессора. Единственным неудобством для Лины при подобных «упражнениях в наклонах» являлась невозможность издавать крики и стоны, к чему она имела явную склонность при занятиях любовью.

Минут через десять Лина подтянула лосины, огладила юбку и посмотрелась в зеркало.

— Нет, ну ты и в самом деле какой-то бешеный,— сказала она, поправляя прическу и подкрашивая губы, помаду с которых она съела, кусая их.

— Я-а? — тихое возмущение явной напраслиной звучало в голосе Клюева, — Надо хорошенько вспомнить, кто первый начал. Не надо, понимаешь ли, являться на службу в таком виде.

— Ой, в каком виде? Шо ты буровишь? — святая наивность вопрошала устами директрисы коммерческого предприятия. — В каком таком виде?

— Я, конечно, понимаю, что твои деловые партнеры получают удар по мозгам — гормонами, которые в их мозги устремляются бурными потоками. И партнеров можно брать тепленькими. Вон те двое, что сейчас от тебя вышли — у них прямо слюна с клыков капала.

— Какие там клыки? — скривила Лина пухлые губки. —. Им бы мужика — они бы больше возбудились.

— Этого я не заметил, — оскалился Клюев. — Даже если они и гомики, то срочно переориентировались. Линочка, вот ключики от твоего великолепного средства передвижения. Я должник твой неоплатный. Но часть долга постараюсь вернуть уже сегодняшней ночью.

— Сегодня не получится. У меня поезд на Москву в половине десятого вечера.

— Дела? — в голосе Клюева звучало неподдельное уныние.

— Куда же от них денешься?

— Вай-вай, теперь я бедный сиротина.

Похоже, госпожа Ставраки была глуха к его стенаниям. Что же, надо менять тему.

— Лина, я вот о чем хотел тебя спросить — ты не знаешь, куда Влад Рогунов запропастился? Два дня не могу его найти, а он мне нужен.

— Влад?

— Ну да. Неужели ты его не знаешь? У него фирма «Сикрет сервис» — магазин и бар валютный.

— Почему же не знаю? Знаю, конечно, — было совсем не похоже, что госпожа Ставраки несколько минут назад занималась любовью. В любом случае переход от страсти нежной к делам прозаическим не являл для нее даже оттенка стресса — то есть, это ни в коем случае нельзя было сравнить, например, с переходом из теплой постельки в прохладный сортир. — Да, у него что-то случилось...

— Что же именно?

— Какие-то кавказцы на него напали. Стрельба там была. И после этого он пропал. Говорят, вроде бы похитили его.

— Похитили? Похищают обычно с целью выкупа. А он не женат. Родители далеко живут, да они и небогатые люди, Владовы родители.

— Говорят из него самого «бабки» и хотят вытрясти.

— Угу, понятно.

— А тебе он зачем?

— Тоже хотел должок получить, — Клюев улыбнулся самой бесхитростной улыбкой из своего арсенала.

— Видишь, всем он должен, — злорадство сквозило в тоне госпожи Ставраки. — Так, наверное, капиталы и сколачиваются.

«Да нет, деточка, не совсем так. Хотя Влад и принадлежит к одному с тобой роду или виду, животное он все же более совершенное.»

— Да фиг с ним, с Владом, — сказал Клюев, поднимаясь из мягкого кресла с бархатной обивкой. — Невелика потеря для меня и для остальных, если его эти кавказцы и прибьют, не дождавшись «бабок». Ладно, начальница, «тачка» во дворе стоит. До встречи, бай-бай.

«О-очень непростая женщина, — подумал Клюев, выходя из кабинета главы фирмы «Фея». — Готов поклясться, что у нее кроме меня, есть по меньшей мере два постоянных хахаля. Но тем не менее, «Форд» доверила. Н-да...»

Во взгляде прелестницы Оли читалось понимание. Вот, дескать, мы оба в большей или меньшей степени зависим от Лины Мефодиевны. И ты, и я вроде бы и бросить можем ее в любой момент, но в то же время не торопимся этого делать. Впрочем, вполне вероятно, что референт-секретарь думала о другом, глядя на Клюева, и он заблуждался, но ему почему-то хотелось, чтобы все обстояло именно таким образом.

Накачанный страж просто проигнорировал Клюева. Подумаешь, пришел и ушел какой-то посетитель, много у нас таких шляется.

Клюев почувствовал, что он очень устал за сегодня. В первой половине дня он рисковал жизнью сам и лишил жизни другого человека. После обеда ему пришлось устраивать вместе с Рытовой Влада, чтоб он жил сто лет. Потом он выполнял обязанности — альфонса? Если он и нужен этой жадной бабенке, то только «ниже пояса», что называется. Ладно, загадку женщины-вамп Ставраки можно оставить и на потом, тем более, что, скорее всего, никакой загадки она и не представляет из себя. Интересно было услышать от нее про Влада. Что же, тот эффект, на который рассчитывал Павленко и иже с ним, получился. Разумеется, Влад Рогунов пал жертвой «разборки» с кавказской мафией. Скорее всего с чеченской мафией, она же у всех на слуху.

Идти к Бирюкову не хотелось — мало тому Рытовой. Навесил ему на шею дамочку — заботься о ней, Николаич, до неизвестно какого времени. Вроде как подселение. Ладно, очень скоро все прояснится, скоро Влад Рогунов и его бухгалтерша не будут представлять ровно никакого интереса для Павленко и тех, кто за ним стоит, поскольку поймут, что Влад все рассказал кому-то. А тогда все внимание должно переключиться на него, Клюева, и будет фиксироваться на нем до тех пор, пока он не даст понять этим козлам, что интересоваться им либо бессмысленно, либо опасно.

Клюев долго добирался до своего «логова», как он называл квартиру, оставленную ему счастливой и богатой знакомой за чисто символическую плату. Он шел по улице, впрыгивал на ходу в трамвай, ехал в метро, где в самый последний момент выпрыгивал из вагона. И только убедившись на сто процентов, что не притащил за собой «хвост», уже после восьми вечера юркнул за дверь «конспиративной» квартиры. В холодильнике было полбутылки какой-то польской гадости, какого-то «газованого напою». Еще имелись баночка консервированной ветчины, пара ложечек растворимого кофе и горбушка хлеба, давно превратившаяся в сухарь.

Он перекусил немного, выпил кофе, запил все «газованной» мерзостью и сразу же уснул.

Он сменил Ненашева в половине восьмого утра на следующий день. Естественно, перед этим Клюев поговорил по телефону с Феликсом Верховским, который этой ночью провел две операции и чуть не послал его подальше за то, что он прервал только что начавшийся сон.

В больнице все было в порядке, то есть, Влада Рогунова за прошедшую ночь никто не похитил и не убил. Больше того, Влад пришел в себя ровно настолько, что самостоятельно смог доковылять до туалета. Клюев же рассчитывал увидеть человека, лежавшего «под капельницей», с перебинтованной головой, а то и с какими-то трубками в носу, человека, который приходит на короткое время в себя, но и в моменты пробуждения от беспамятства смутно осознающего, кто он такой, и какое нынче тысячелетье во дворе.

— Ну-у, Влад, да ты в прекрасной форме, как я погляжу, — приветствовал его Клюев. Он, конечно, сильно польстил насчет формы. Влад выглядел бледновато. Застиранные пижамные штаны и блеклого цвета майка тоже не красили преуспевающего бизнесмена. Глаз по-прежнему не открывался, разбитые губы покрылись ужасными струпьями, поэтому дикция Влада оставляла желать лучшего.

— Вэня, — прошамкал он, — нафкофко я понимаю, я обяван тебе...

— Ничем ты не обязан мне. Ложись, у тебя ведь сотрясение мозга. Лед прикладывай — самое испытанное средство. Тебе, конечно, трудно говорить, и голова наверняка очень болит, но чтобы эту самую голову вовсе не отделили от туловища, ты мне должен кое-что поведать. Ты должен выбрать между разглашением коммерческой тайны и возможностью рвать цветы и кататься по траве плюс что-то там еще проделывать с женщинами. У меня есть предположения относительно ребят, которые вытащили тебя из бара три дня назад. А ты мои предположения должен либо подтвердить, либо опровергнуть, рассказав в таком случае как же все обстояло в действительности.

Влад поморщился и вновь опустил голову на подушку с клейменной больничной наволочкой.

— Насколько я понимаю, — начал Клюев, — ты неправильно поделился с тем типом, у которого был на даче?

— Почему неправильно? — опять прошепелявил Влад.

— Не знаю. Может быть это ему показалось, что неправильно. Меня не интересует правовая сторона ваших контрактов. Хотя, как я догадываюсь, о каких-либо правах и законах в данном случае говорить бессмысленно, поскольку Павленко что-то воровал, а ты помогал ему сбагривать, «тырбанить слам», как выражаются блатные.

— Ну, можно считать, что все было так,— болезненно сморщившись, подтвердил Влад.

— Влад, это было военное имущество, так?

— Так.

— В том числе и оружие, да?

— Да. — Секунд десять прошло, прежде чем Влад сделал это признание.

— И покупателей для Павленко нашел ты?

— Ничего от тебя не скроешь, — Влад покачал бы головой, если бы мог это делать.

— И покупатели эти были где?..

— В Чечне.

— Вот как... — Клюев помолчал. — А скажи мне, Влад, двадцать второго апреля, то есть, третьего дня, когда на тебя напали, ты ничего не сказал им обо мне? Я имею в виду — телефон, адрес и тому подобное.

— Нет, Женя, клянусь, — Влад не мигая, глядел на него здоровым глазом.

— Верю, верю. Это я сам лопухнулся, как последний фраер. Они тебя, конечно, сразу же спросили, кто эти два шустряка, которые джигитов отметелили?

— Спросили, — печально улыбнулся Влад. — Но я им сказал, что видел вас всего два-три раза, что вы вообще, похоже не местные. Сначала они мне вроде бы и поверили, хотя по башке для острастки дали. А потом на следующий день один из них подошел и сказал: «Что же ты, падла, про лучшего своего друга молчал?» И кулаком изо всей силы в зубы. Следом и Боб появился, что же ты, говорит, про Клюева забыл сказать?

— Да-да, Влад, все правильно, Боб. Говорю же, фраернулся я в тот вечер. Сразу же кинулся к Бобу, к твоему «покровителю». А он, как выясняется, действовал в спарке с твоим другом Павленко. Двойной контроль.

— Да, но я до позавчера и не подозревал, что Боб на Павленко вышел.

— Мне кажется, тут скорее наоборот было — Павленко на него вышел.

— Павленко?

— С чьей-то помощью. Кто-нибудь еще был — кроме охраны — на той даче?

— Был. Но я его не видел. Голос только слышал, он все на Павленко кричал: «Генерал, блин, все дело завалил. Я бы все в два счета уладил. Ни хрена, падла, делать не умеете, а все беретесь командовать. Вот, теперь с этим мудаком чикаемся. Ею прихлопнуть давно пора.» А Павленко возражал: «Знаешь, я вообще жалею, что посвятил тебя в это дело.» «Чего? Ты-то жалеешь, чистоплюй хренов? Ты радоваться должен еще...» В общем, в таком вот духе обмен характеристиками происходил.

— А какой голос был?

— Ну, тенорок такой. Громкий голос, крикливый я бы сказал.

— Ладно, Влад, давай-ка я изложу свою версию полностью. Ты нашел для Павленко «мудрых ребят», то есть мафию в Чечне. Не исключено, что не ты их нашел, а они сами предложили найти надежный источник поставки оружия. А тебе и искать-то долго не надо — вот он, друг Павленко, который барахло всякое тебе самолетами из Германии переправлял при посредстве своих дружков в Западной группе войск и в белокаменной. У тебя — каналы сбыта. Легальные, в виде твоей фирмы, и нелегальные, для которых фирма «зонтиком» служила, «крышей». Валюты ты поднакопил — особенно, когда гуманитарную помощь через шопы да коробейников пустили. Как ты уж «деревянные» тогда конвертировал, твое дело, ты специалист. Важно было, что валюты у Рогунов, Павленко энд компани достаточно поднакопилось. Ее надо было за кордон перевести. Павленко, конечно, не то чтобы совсем уж ограниченный солдафон — для того, чтобы выбиться в командиры, надо кое-какими качествами, кроме понимания устава, обладать — но все же в коммерции понимал не очень много. Он понимал, что надо: а) воровать и б) продавать. А уж в банковских хитросплетениях он вообще мало смыслил. А ты свободный предприниматель, за кордон мог мотаться куда угодно и когда угодно, связи старые у тебя крепкими оказались. Короче, ведение счетов и все финансы вообще Павленко доверил тебе. Вы «сгружали» оружие в Чечню, а «зеленые» оттуда шли на твои с Павленко счета и счета, будем так говорить, еще более солидных армейских чинов. Но в один прекрасный, нет, не прекрасный, в один омерзительный день кто-то из твоих партнеров-армейцев прикинул и решил, что концы не сходятся с концами. То ли ты намухлевал при помещении денег на их счета сознательно, завысив свою долю, то ли ты стакнулся с чеченским другом и часть оружия пустил «налево», то есть, мимо вашей общей кассы, то ли...

—...То ли меня подставили, — прохрипел Влад. — Эти, как ты выражаешься, чеченские друзья. Они несколько раз наличными рассчитывались, а «баксы» фальшивыми оказались, а потом со счетами «нахимичили». И они же, как оказалось, Павленке «дезу» подсунули. Дабиев, собака...

— Дабиев?

— А что, он тебе знаком?

— Знаю я Асланбека Дабиева, — Клюев не мог поверить в такое совпадение.

— Нет, того Зелимханом зовут, — Влад закашлялся. — Падлы, все нутро отбили. Ну да, что «хан», что «бек» — все одно разбойники.

— Ладно, Влад, давай думать и гадать, как нам теперь из этой бодяги выбираться — тебе, мне, Галине, моим друзьям. Тебе, как я думаю, лучше всего отвалить за кордон. Вместе с Галиной. Ты можешь не заботиться о ней постоянно, но шанс выжить ей необходимо дать. Все неприятности у нее возникли только потому, что она близко знала тебя.

— И у тебя, — опять прошамкал Влад, — у тебя все неприятности тоже только из-за меня.

— Ну, я, может быть, даже удовлетворение от этого получаю. «Неприятности — моя специальность», то есть, трабл из май бизнес, как у них говорят. Я без неприятностей спать не могу спокойно. Не везет сегодня, отломится завтра.

Итак, Влад, ты мне должен будешь сообщить все, что тебе известно о механизме пересылки оружия в Чечню. Кстати, что они там с ним делают, с оружием? Его же у них скопилось «выше крыши» после того, как год назад они наших вояк практически разоружили и под зад коленом оттуда вытолкали.

— Они его продают, Женя, — Влад попытался подмигнуть, но это у него плохо получилось, он болезненно поморщился. — Сначала оно попадает в Азербайджан. Воздушным путем. Потом в Иран, курдам, палестинцам. Много куда идет оружие, я толком и не знаю. Скорее всего, счета, с которых нам валюта перечислялась, были подставными. Погоди, Женя, я забуду спросить тебя после: ты вообще-то... откуда про все узнал?

— Из твоей записной книжки и «левого» гроссбуха, Я у тебя под крышкой стола их нашел, верну как-нибудь. А чего не узнал, то додумал с большей или меньшей степенью точности. Ладно. Влад, ты сейчас устал, как я вижу. Отдохни, у нас время еще будет побеседовать на эту тему.

— Ладно, Женя. А за границу мне уезжать надо, ты прав. И Галину я с собой обязательно возьму. Но ведь ты-то останешься здесь. Ты для них будешь, как кость в горле.

— Ну, кто там кость в горле, а кто соломинка в заднице, как выражалась приятельница Швейка, это еще разобраться надо. Ты же будь счастлив, что Павленко тебя не ликвидировал. Его советник верный выход ему подсказывал. Я бы на месте Павленко так и поступил после того, как убедился, что выжать из тебя нечего. Дружеские отношения прекращены, деловые тоже. Ты для него более опасный свидетель, поверь мне. И мой тебе совет — как только окажешься в безопасном месте, подыщи издателя и опубликуй все, что у тебя есть про Павленко.

— Ха-ха-ха, — захрипел-забулькал Влад. — А на следующий день после публикации правительство России потребует моей экстрадиции как государственного преступника. А ведь выдадут, и срок мне дадут максимальный — одному мне. А генералы, как всегда, легким испугом отделаются.

— Ну-у, Влад, ты меня удивляешь! Неужели я должен учить тебя, журналиста, тому, как надо подавать материал?

— Хорошо, — хмыкнул Влад, — я подумаю.

— Вот-вот, подумай на досуге. И мне тогда более складно излагать будешь...

8


Так, в том капонире «мигарь» стоит на боевом дежурстве. В этом, что поближе, тоже МИГ. И почти никакой охраны, заходи и бери, что хочешь. Солдатики спиртягу из него наверняка сливают. И «салаги» сливают, и прапорщики. Так всегда в авиации было. Аэродромная охрана ленива, она вряд ли за час обход совершает. Но при случае, конечно, могут полоснуть очередью. Велика вероятность, что и солдатики из аэродромной охраны тоже пьяны. Главная закавыка — те десять волков в красных беретах, что наблюдают за погрузкой. Скорее всего, они груз и сопровождать будут.

«Антей» загружался основательно. Три самоходных артиллерийских установки, пять БМП и контейнеры, контейнеры, контейнеры, которые погрузчик возил по наклонному трапу в ненасытное чрево самолета.

— Спокойненько загружаются, не торопясь, как будто так и надо, — прокомментировал Ненашев.

— Вот именно — так и надо, — откликнулся Клюев. — Руководит погрузкой какой-нибудь офицерик, самое большее, в звании капитана. Ему и в голову не придет задуматься над тем, кому этот груз предназначен. Тому, кому надо, вот и весь сказ. Столько грузим, сколько надо. Его дело, капитана этого, проследить за правильностью загрузки, за тем, чтобы дисбаланса не было, чтобы при взлете и посадке ничего не поехало и не покатилось внутри. А уж «салагам», которые сейчас пыхтят, круглое таскают, плоское катают, и вовсе вредно голову такими вещами забивать — что, кому да зачем. Экипаж самолета, естественно, в курсе всей стратегии. Каждый в звании минимум подполковника. Этим мужикам за молчание платят. Естественно, в ведомости за эту прибавку к жалованию они не расписываются. Еще они подписали бумагу, что обязуются не разглашать сведения о характере груза, о маршруте — вообще никаких сведений. Это и есть военная тайна. Приказано — и все тут. Как в осажденный Ленинград летали и что-то возили — что именно, фиг его знает. Как-то ящик разбился при погрузке, что-то потекло липкое и сладкое. Оказалось — ананасный сок для товарища Жданова с сотоварищи. Может быть, байка, а скорее всего, что нет. Военный намного менее любопытен, чем гражданский, он свято соблюдает разные уставы, к чему его постоянно призывают лозунги и о чем ему постоянно твердит начальство.

Да, охрана опасна на земле. В воздухе от нее опасности не больше, чем от акулы, выброшенной на берег — важно только не приближаться к ней излишне. Затеять перестрелку в самолете с грузом боеприпасов только псих может, а таких, как известно, в военной разведке не держат. Ладно, ситуация понятна.

Схема переброски груза оказалась простой: самолет держит курс якобы на аэродром в Моздоке, потом резко сворачивает вправо и приземляется неподалеку от Грозного. Здесь он быстро разгружается и возвращается. Дудаевские «соколы», разумеется, его пропускают, российская ПВО не реагирует. Рейсы почему-то совершаются только ночью.

Они проследили за двумя рейсами, а с той стороны за приземлениями самолетов следили люди Тенгиза. Оба раза самолеты приземлялись на одном и том же аэродроме. На третий и встретить бы не мешало.


— Алло, Тенгиз, я тебя приветствую! Тенгиз, мой кунак Дабиев как себя чувствует? Очень хорошо, что у него челюсть заживает, надо мне будет кое о чем расспросить его. Тенгиз, мы завтра утром вылетаем. Приготовь там все. Я с другом в этот раз.

— Алло, девушка! Ксюшу можно? Не работает сегодня? Ох, как жаль, красавица! Откуда я знаю, что вы красавица? По голосу слышу, сердцем чувствую. А Валя есть? Тогда Валю мне, пожалуйста. Да-да, меня на всех хватит. Валя, я так рад слышать твой голос. Очень бы хотелось увидеть тебя живьем. Па-анимаешь, какое дело, срочно в Тбилиси нужно, завтра утром. Валя, отговорок не принимаю. Только я не один, товарищ со мной будет, постарайся, заранее благодарен.


Как только из пункта загрузки поступил сигнал — нажал кнопку на портативной радиостанции Бирюков — с аэродрома под Тбилиси поднялся небольшой самолет и взял курс на север. До цели, то есть, до места выброски десанта самолет должен был преодолеть около ста двадцати километров. Последние тридцать километров были особенно опасными — до Грозного недалеко, могли подняться в воздух истребители, могла быть задействована зенитная артиллерия.

Но сначала были горы: зеленые ущелья, изумрудные долины, серые в надвигающихся сумерках альпийские луга, по-дневному ярко сияющая вершина Тебулосмты. Самолет очень низко прошел над вершиной, казалось возьми он чуть влево, и зацепит крылом за гребень, торчащий из зеленой массы ледника. Внизу с запада на восток четко пролегал Скалистый хребет, словно и не было минимальной высоты, словно географическая карта лежала внизу. Самолет следовал за рельефом местности, всегда выдерживая минимальное расстояние от поверхности — метров триста, не больше. А когда началось плоскогорье, высота полета снизилась вообще до двухсот.

Предстояло довольно сложное развлечение — прыжок на сверхмалой высоте. Высота — двести метров или чуть больше. С каждой минутой аэродром приближался. Подлетишь на расстояние меньше, чем двадцать километров, рискуешь нарваться на огонь зениток, а если выбросишь десант слишком далеко от аэродрома, ему предстоит совсем непростая задача — пробираться по незнакомой, кишащей боевиками территории на своих двоих или используя попутный транспорт. Попутный транспорт резоннее всего угнать.

Теперь в группе Клюева, считая и его самого, было десять человек. Новым был Ненашев и еще трое — люди Гвирии, а пятеро — те же, что действовали под Гудаутой недели две назад. И здоровяк Дато, и громила Клим, и неулыбчивый, со свернутым набок носом Андрон, и приятель его Косяк, и другой грузин Важа. Скорее всего, что это не имена или фамилии — клички. Неважно, как кого зовут, важно, что группа проверенная. И хотя на дело идут, как всегда, не из спортивного интереса, Тенгиз платит по обычной таксе, но дело предстоит — из ряда вон. Надо угнать большой транспортный самолет с территории, как ни крути, занятой противником. Это во-первых. А во-вторых, самолет принадлежит России.

Замигала синяя лампочка. Все поднялись и сгрудились у люка. У всех по одному парашюту, раскрытие принудительное, следует накинуть вытяжной тросик на леер, тросик вырвет парашют из ранца, заставит его раскрыться. Второй парашют на высоте в две сотни метров просто не успеет раскрыться. Но всем в группе пришлось подобные упражнения проделывать не единожды.

Первым у люка стоит Клим, самый тяжелый, к нему Дато прислонился. Клюев только пятым в этой очереди стоит, не самый тяжелый, но и не самый легкий. Впрочем, никто их не взвешивал, на глазок распределили очередность.

Люк раскрылся, свежий ветер ворвался, и тут же раздался гнусный голос сирены, хлестнувшей по нервам.

Один, второй, третий... Улетают и сразу — вспышка белая, быстро исчезающая в сумерках.

Клюев приземлился неплохо. Поле. Когда-то было вспаханным, теперь заросло буйным разнотравьем. Условия для десантирования почти идеальные, неровности незначительные. Клюев сразу пошел вперед, парашют только скомкал и притоптал. Если их сейчас никто не увидел — хорошо. А завтра утром, если все сложится, как надо, их след уже наверняка простынет.

Минут через десять группа была в полном сборе, все приземлились безо всяких осложнений. Теперь уже Клюев двигался впереди. Побежали — не то, чтобы трусцой, но и не на полную катушку. До аэродрома еще километров двадцать, если полностью не вложиться в первые полчаса, самолет и без них может улететь. Вооружение у каждого приличное — по триста автоматных патронов, гранаты и гранатометы.

На пути возник поселок, через него шоссе проходит. Шоссе — это иногда очень даже неплохо. Как в данном случае оказалось. Автобус появился из-за поворота. Клюев первым на середину выбежал, в свет фар. Пан или пропал. Ничего не видно, нельзя определить, кто в автобусе находится, может быть, такие же, как он — с головы до ног увешанные оружием. Здесь такие не в диковинку. И Клюев не в диковинку. В следующий момент он тебя ограбить или убить может, но не остановить автобус нельзя.

А в автобусе оказалось гражданское население. Мужчины и женщины, детей не было. Похоже, смена с какого-то предприятия возвращалась, сегодня понедельник, первый день после майских праздников, может быть, они по старой памяти еще и празднуют. Теперь они пешком пойдут дальше. Никто особенно не возмущался, даже водитель — не в первый раз, похоже, с ними такое случалось. А может, от других слыхали, что в случае протеста очень большие неприятности случиться могут. Умный на чужом опыте учится.

Автобус дал им фору минут в сорок, как минимум. Вот они, огни аэродромные, в километре, не дальше. Машину они оставили в леске, сами рванули через поле. На сей раз оно оказалось вспаханным. Ограды, как таковой, не существовало: столбы с остатками колючей проволоки кое-где. Наверняка и коровы сюда забредают.

Но в остальном аэродром вполне нормальный. Башня радионаведения, капониры, ангары. Взлетно-посадочная полоса в полном порядке, не разбита и травой не поросла. Самолетов только почти не видно. Так, старье какое-то вроде МиГ-19 в углу жмется. Нет, этих «птичек» нельзя назвать готовыми к преследованию истребителями.

Люди по аэродрому ходят, поближе к ангарам, там пространство освещенное. Народа немного, человек пять- шесть, но внутри, наверное, еще есть. Груз-то немалый, такими силами явно не справиться.

Им пришлось ждать больше часа. Наконец, с западной стороны послышался ровный гул. Похоже, звук все услышали: двери ангара медленно раскрылись, оттуда выехал тягач, два погрузчика, появились еще люди. Всего Клюев насчитал человек пятнадцать. Вооружены были очень немногие. Очевидно, они здесь чувствовали себя в полной безопасности.

Самолет сделал два круга и пошел на снижение. Далеко справа на взлетно-посадочной полосе показалось его тупое рыло, подсвеченное снизу светом аэродромных огней. Вот тяжелая махина подкатила на уровень аэродромных построек, остановилась. Лопасти пропеллеров еще крутились, образуя в свете прожекторов фантастические серебряные блюдца, колышущиеся среди густой синевы. Никто из находившихся на аэродроме не понял, откуда взялись эти люди в пятнистых комбинезонах, с автоматами, с гранатометами. Эти неизвестные вроде и вели себя вполне мирно: без единого крика или угрожающего движения подбежали к спускающемуся трапу, очень лихо вспрыгнули-взлетели на него, не успел он еще и бетонки коснуться.

На пути у пришельцев случайно оказались трое из охраны, они отлетели в стороны, словно тряпичные куклы. Никто толком не успел понять, что же происходит, как на охранников в упор глянули дула автоматов и гранатометов.

— Ребятки, — негромко, но отчетливо произнес один из ворвавшихся в самолет, черноусый, смуглолицый, — одно неверное движение с вашей стороны — и мы все вместе взорвемся к чертям собачьим. Так что давайте без дураков. Кладите оружие на середину и бегом на выход.

Неизвестно, что сыграло решающую роль: то ли очень убедительное обещание взорвать самолет к чертям собачьим, то ли то, что охранники приняли их за чеченцев из какой-то враждебной группировки. Поди разберись, они тут все воюют. Наверное, аэродром захватили, а может быть и весь этот район.

Кроме того, неизвестные, ворвавшиеся в самолет, заняли очень удобные позиции: никто из них не стоял в проходе, у каждого за спиной оказался либо ящик, либо контейнер. Попробуй стрельнуть — взлетишь высоко-высоко, а назад опустишься по частям.

Охранники бросали автоматы и выбегали по трапу наружу. Один из пилотов открыл дверь, и тут же в подбородок ему уперся ствол автомата. Мгновенно в кабине оказалось четверо крепких парней, готовых изрешетить летчиков в любое мгновенье.

— Отцы-командиры, — сказал один из них. — Полет продолжается. Если вы хотите остаться в живых, конечно.

— Кто вы такие? — попытался выяснить командир корабля, плотный мужчина лет сорока, одетый в пятнистую форму с тремя темно-зелеными звездами на погонах. Мощный удар под дых заставил его сначала согнуться, потом упасть на колени. Второй пилот, схватившийся было за кобуру на поясе, получил ощутимый тычок стволом автомата в шею.

— Мужики, — зловеще-укоризненно произнес черноусый главарь террористов, — давайте без дураков. Заводите мотор по новой. Летим.

— Куда летим? — вполне деловитым тоном осведомился третий пилот, еще не подвергшийся физическому воздействию, но видевший, что произошло с его коллегами.

— На юг летим, командир, строго на юг. Минут через десять после взлета на радиомаяк пойдете.

Тем временем остальные террористы успели поднять люк-трап, задраить другие люки.

Все находившиеся на аэродроме ошеломленно наблюдали, как вновь начинают вращаться винты, как тяжелая машина разворачивается и ползет к началу взлетно-посадочной полосы. Растерянность и непонимание обстановки сыграло свою роль — первые выстрелы послышались только тогда, когда самолет отрулил на несколько сотен метров.

Только когда самолет оторвался от бетонной полосы, Клюев испытал нечто, похожее на чувство облегчения. Не пешком же отсюда было выбираться, в самом деле. Перевалы тут высокие, и хотя люди Гвирии хорошо знали маршрут, «прогулку» в Грузию легкой нельзя было назвать.

— Мы уже из коридора вышли, — в голосе командира корабля слышалось презрительное превосходство специалиста над профанами.

— Не звезди, мудлон! — оборвал его Клюев. — Из коридора ты вышел, когда не в Моздок полетел, а в Чечню. Мне помнится, отсюда последний российский офицер год назад вышел. Вам-то что здесь делать? Вы какому царю, какому отечеству служите?

Полковник промолчал.

Командование округа, казалось, не проявляло никакого интереса к судьбе исчезнувшего транспортного самолета.

— Наш самолет был захвачен в Моздоке террористами, — повторял полковник Симонов — так, оказывается, звали командира.

— В таком случае очень странно, что вас заставили лететь не в Грозный, а сюда, на территорию суверенной Грузии, — ответил ему человек, представившийся полковником информационно-разведывательной службы республики.

— Мы обманули их, пролетели Грозный.

— Послушайте, но это же смешно. Либо они никогда в жизни не летали, ни на каких воздушных средствах, либо плохо учили географию еще в средней школе. Так плохо, что не знают расстояние от Моздока до Грозного. Кроме того, у нас есть достоверные сведения о том, что ваш самолет совершал посадку в Чечне, на аэродроме южнее Грозного.

Проходило время, но, хотя дело и получило широкую огласку — информационно-разведывательная служба устроила брифинг для всех иностранных журналистов, аккредитованных в Грузии — официальные круги России никак не комментировали это происшествие. Ясно, шестерни государственной машины крутились вовсю. О «заблудившемся» самолете наверняка знали на Смоленской площади, знали в Белом доме, знали в Кремле. Несколько депутатов Верховного Совета выступили с заявлением, обвиняя военное командование в коррупции, в разворовывании имущества. Но не последовало никаких официальных протестов в адрес Грузии по доводу захвата самолета террористами, не раздавалось никаких требований о выдаче угонщиков. Создалось впечатление, что о самолете и его экипаже просто забыли. Как забыли и об оружии, которое откуда-то и куда-то направлялось.

Клюев ожидал, что теперь-то сместят кого-то из высших чинов хотя бы той армии, которой принадлежал угнанный самолет. Нет, глухо. Никаких упоминаний фамилии Павленко, командующего армией. Как всегда события развивались, повинуясь логике абсурда. Был самолет и не было самолета. «Самолет был обстрелян и удалился в сторону океана» — так прокомментировали официальные масс-медиа события десятилетней давности. Но то происходило во времена дремуче-тоталитарные, сейчас же Клюева вдохновляли последствия дерзновенного перелета и не менее дерзкой посадки Руста — тогда Соколов буквально на следующий день был смещен с поста военного министра генсеком Горбачевым. Конечно, по масштабу данный инцидент, возможно уступает приземлению «Сессны» на Красной площади, но ведь времена теперь изменились в сторону гласности. Уже выступил по «Свободе» Тенгиз Гудава, уже умный и острый на язык Михаил Соколов прокомментировал на тех же волнах реакцию Москвы на случай с «ничейным» транспортным самолетом. Но власти, что называется, не подтверждали и не опровергали все, что говорилось и писалось об этом событии.

Разумеется, информационно-разведывательная служба Грузии не стала слишком долго удерживать экипаж самолета. Офицеров депортировали в Россию. Можно было бы ожидать, что хотя бы командование округа, в составе которого находилась армия, в которой, в свою очередь, числился транспортный самолет с оружием, по неофициальным каналам попытается получить свое имущество обратно — хотя бы машину, без груза. Ничего подобного не случилось.

Полковник Гвирия только пожимал плечами. Что же, затраты на операцию по захвату самолета окупились более чем с лихвой.

9


Утром восьмого мая генерал-лейтенант Павленко был разбужен телефонным звонком.

— Алло! — рыкнул он спросонья.

— Тридцать два-тридцать-сорок шесть? — прощебетал приятный женский голосок.

— Да, — ошалело подтвердил Павленко, начиная догадываться, что кто-то звонит ему по междугородному телефону.

Но приятный голосок вообще сообщил нечто сенсационное:

— Сейчас с Берлином будете говорить.

— А?!

— Привет, генерал, — теперь уже звучал мужской голос. Чисто звучал, словно кто-то параллельным телефоном воспользовался, трубку аппарата в прихожей поднял. И знакомым Павленко этот голос показался, до невероятности знакомым.

— Ты-и?!

— Да, как слышишь, я.

— Откуда?..

— Из Берлина, генерал, из Берлина. Я что, разбудил тебя? Долго спишь, генерал, у вас уже девять часов. Хотя сегодня и суббота, но я бы и в субботу пораньше поднимался — на твоем месте. Потому что, возможно, у тебя хлопоты кое-какие предвидятся. Быстро я здесь оказался, правда? А я уже четыре дня в Берлине нахожусь. Итак, Павленко, я должен тебе заявить, что ты самый большой мудак из всех, что существуют на земном шаре. Если бы проводились конкурсы среди мудаков, ты занял бы второе место. Ты спрашиваешь, почему только второе?

— Почему? — машинально спросил Павленко.

— А все потому, что ты — мудак. С кем ты вообще связался? С бандитом Дабиевым и уголовником Альтшулем. Так вот, относительно последнего я тебе кое-что хочу сообщить. Побег из твоего роскошного загородного дома устроил мне он. Не веришь? А ты сам подумай, кто еще так быстро смог бы меня там отыскать? За сто с лишним километров? И сообщить кому-то, где я конкретно нахожусь?

— Слушай, ты все врешь, — поспешно перебил собеседника Павленко, — там ничего не было подстроено, там перестрелка была...

«Мать-перемать! — спохватился он. — Что же это я такое несу? По международной линии! Не проснулся еще, дурака кусок!»

И он резко замолчал.

— Не боись, Вася, — собеседник словно понял его состояние. — Я тебя записывать не стану. Придет еще время, будут разные компетентные органы писать твои показания относительно того, как ты понял постановление правительства о том, что армия должна заниматься коммерческой деятельностью. Так вот, человек Альтшуля был предупрежден, его и били-то для вида. Пристрелили ведь твоего человека. Тебе же рассказали, наверное, как там все происходило. И ведь он наверняка исчез, тот подчиненный Альтшуля, что вместе с твоими солдатиками меня охранял. Тебе, наверное, интересно, почему Альтшуля «сдаю»? Он вроде бы моим вызволителем был, а я его вот так, со всеми потрохами... По зрелому размышлению я нахожу, что цена, которую он тогда заломил, была непомерно высокой. Когда он ее заломил, цену-то? А еще до того, как твои идиоты у меня в баре бездарный спектакль устроили. Он меня заранее предупредил, что меня, дескать, попугать хотят. Но он мог бы за все своя благодеяния и не требовать столько. Впрочем, все вы там одна шайка. Если тебе удастся достать журнал «Штерн» с материалами о воровстве в Западной группе войск, то ты там найдешь и свою фамилию, и фамилию Дабиева. Ты нынче знаменит. Пока. И большой привет Альтшулю.


Борис Альтшуль, или Большой Боб, как его называли в определенных кругах, пребывал в мрачном настроении. Что-то происходило в последнее время.

Беспокоил его давний друг-недруг Мудров. Боб за глаза называл его Мудловым. Познакомились они двенадцать лет назад, еще при правлении бровастого генсека. Боб тогда только силу набирал, прищучивая завмагов, барменов, заведующих «пивными точками». Лохи отдавали Бобу Бобово без особых душевных переживаний, потому что таксу он установил почти щадящую — любая «пивная королева» за пару дней закрывала финансовую брешь в своем бизнесе, которую пробивал Боб за целый месяц. То есть, в месяц она только два дня работала на Боба. Конечно, ей приходилось еще несколько дней работать на свое начальство, на БХСС, всякие инспекции, но у нее оставалось более двух третьих от наворованного — Боб это знал. Он сам три года в торговле прокрутился. Хорошие были годы, судьбоносные, если уж на то пошло.

Начал он с рубщика мяса. Подвал, колода, тяжелый топор-тупица, цинковый желоб, по которому в его подземелье туши спускали, лифт, на котором мясо в торговый зал поднимали — вот и весь его мир. За несколько месяцев он наловчился делать то, чего другие рубщики за годы не могли освоить. Физическая подготовка много значила, сохранилась, никуда не пропала бычья сила, координация, выносливость. Не те качества, конечно, что в двадцать пять лет были, но все же... Рубщиков учат орудовать тупицей, заставляя колоть вдоль спичку, положенную на колоду. Одну спичку — тюк! Другую — тюк! Боб сколько угодно спичек мог расколоть. Надо очень точно попадать в одно и то же место, иначе половина мерзлой туши в крошево превратится, пока разрубишь ее на куски. Куски тоже с большой изобретательностью надо вырубывать, чтобы наверх, в зал к лопуху-покупателю поменьше мяса уходило, побольше жил, костей и жира, чтобы вместе с первым сортом в одном куске обязательно присутствовал третий.

Конечно, значительная часть «навара» создавалась там, наверху.

Спиленные гири, хитрая «химия» с весами, тяжелая оберточная бумага — много способов существует, чтобы чинно-благородно у покупателя изъять процентов десять-двадцать из суммы покупки и отправить в свой карман.

Присматривался Боб, всему на лету учился. Заведующий, Семен Михайлович Гурвиц, поднял его в прямом и в переносном смысле — из подвала в кабинет, из рубщиков в замы. Совсем неплохо зажил Боб на исходе четвертого десятка своего земного существования. Он только догадывался раньше, что можно именно жить, а не влачить существование, что он делал раньше, вкалывая, как последний фраер. Жалкая спортивная стипендия, потом прибавка к нищенскому окладу тренера в двадцать-тридцать целковых за «квадрат» мастерской. А теперь он за три дня имел столько, сколько раньше за месяц. Расходы и запросы, естественно, иные теперь стали, приоделся Боб, «Жигуленок» новенький в новеньком кооперативном гараже как-то по-волшебному образовался, девки молодые любить его стали.

И понесло, понесло Боба с Семеном, пьянки через день да каждый день — не дрянь местного разлива, естественно, хлестали, а благородную водку из бутылок с редкими тогда винтовыми пробками, с надписью на этикетке «Мэйд ин ЮССАР», на экспорт идущую или для наших, за границей работающих, как утверждал Семен. Еще они коньячок пили.

Вот среди пьянок он и отбил у Семена пассию. Если по справедливости рассуждать, она сама от него отбилась, от Семена. Семену тогда за сорок уже было, а «зеркальной болезнью» он уже лет пятнадцать как страдал, брюхо огромное, рыхлое, три подбородка, прыщи какие-то на щеках. И потел Семен вдобавок ко всему постоянно. Так что бабы, скорее всего, на его деньги только и клевали. Как и Беллочка. Молодая девка, лет двадцати с небольшим, а спала с мешком, набитым дерьмом и деньгами.

А Боб тогда в формяге еще был, на нынешнюю толщину сверхмерную — никакого намека. Центнер мышц, алкоголем еще не разъеденных. Потенция — куда там жеребцам историческим вроде Казановы или Потемкина с Разумовскими. Белла на него смотрела, как мышь смотрит на кусок сыра. Чего ж тут удивительного — в мужике за километр сексуальная мощь чувствуется. Короче, во время четвертой или пятой встречи они бурно совокупились. Потом пошло-поехало. Осторожничали, конечно, от Семена скрывались. Да ведь шила в мешке не утаишь.

Ох и люто на него Семен стал смотреть! Боб сразу понял, что пора от благодетеля сматываться. У Гурвица все везде схвачено, он мог сдать Боба со всеми потрохами в момент упрятать на несколько лет в «зону».

И ушел Боб, хотя и жалел, конечно, на первых порах. Но потом решил, что на Семене свет клином не сошелся, он и сам кое-что за три года стал из себя представлять, связями немного оброс, опыт приобрел. Но потом выяснилось, что жалел Боб не зря. В один торг сунулся, в другой — не нужен нигде. Вот она, спайка торгашевская. Во всем миллионном городе не нашел бывший спортсмен Альтшуль работы по вновь приобретенной специальности.

Что ему делать оставалось? На большую дорогу выходить? А почему бы и нет? Он с них, с бывших хороших знакомых, что потом, когда он с Гурвицем поцапался, морды при встрече воротили, и начал. Припугнул слегка — опять заулыбались, наворованным делиться стали. Ясное дело — не ментам же жаловаться, не зарплату же он у них отнимал.

Потом он подпольный бордель открыл. Тут уж фантазию, выдумку надо проявлять было. В те времена существовали уже, конечно, валютные путаны и сутенеры при них кормились, как положено. Но до размаха периода «поздней перестройки» было ой как далеко. А Боб путан заставил в одном направлении работать — иностранцев обслуживать, студентов нефтедолларовых стран в основном. Доллар по официальному курсу тогда шестьдесят копеек стоил, а по неофициальному, «чернорыночному» — раз в десять больше. Дело-то не в цене даже, а в том, что и тогда «зеленый» можно было заставить работать на себя, «крутиться».

Совсем Боб разошелся тогда. Мало ему показалось «честно», то есть, путаной в постели заработанного, он еще и клиентов шантажировать стал, некоторых его подручные просто грабили. Схема простая: застает «на хате» якобы кавалер свою подружку с хахалем. Подружке в морду: «Ах ты сука! С кем изменяешь — с черножопым!» Хахаля — к стенке. «Кто такой, падла? Своих не хватает, наших телок трахаешь?! А ты знаешь, что можешь из Союза за это в двадцать четыре часа вылететь?»

Иностранцы знали, что могут и вылететь, что с так называемыми правоохранительными органами лучше и не связываться, посему безропотно отдавали «хлопцам» Бори Альтшуля всю имевшуюся наличность, а если «хлопцам» денег казалось мало, они могли сорвать с жертвы медальон золотой или перстенек заработать.

Но круги по воде пошли. Иностранцами-то «контора» занималась, у которой тоже свои интересы имелись, «контора», несмотря на высокую зарплату, не только антисоветскую деятельность в зародыше давила, не только экономические диверсии пресекала, там народ тоже приработков искал.

Троих «хлопцев» и путану на месте преступления взяли, дело вечером происходило, а ранним утром следующего дня и Боба из теплой постельки вытряхнули.

И подполковник Мудров рассказал Бобу всю его биографию. Особенно подробности — за последние шесть лет, когда он, Семена Гурвица оставив, свое собственное дело завел. Времечко горячее на дворе стояло, кагэбешник страной правил, головы поумнее да похитрее, чем у Боба, летели, почем зря. Всех хватали, всех сажали.

Здорово тогда Боб перетрухал. Мудров с ним запросто говорил, безо всяких там интеллигентских штучек-дрючек:

— Лет восемь тебе по «валютной» статье светит, а этого достаточно для того, чтобы ты воли вообще не увидел — в хороших поиграть не дадут, скорее в «петухи», в «обиженные» определят. И еще любую статью, вплоть до измены Родине, навесить можем. Любой прокурор будет требовать максимальный срок по этой статье, а любой суд требование прокурора с превеликой готовностью удовлетворит, так что и «червонцем» может дело не ограничиться.

У любого советского человека выбора не существовало, когда «контора глубокого бурения» сотрудничество предлагала, а уж для Боба это было единственным условием спасения.

Тех троих «хлопцев», что с поличным повязали, закололи заточками в следственном изоляторе. Уж кому они так не понравились, установить не удалось. Для Боба их пример был еще одним предостережением наперед.

И дал он расписку, и стал информировать Мудрова обо всем и обо всех. И об «авторитетах» рассказывал, точнее, письменные отчеты составлял. И о фарцовщиках, около «Березки» крутившихся, и о торгашах, и о ментах. Кстати, Боб заметил, что менты к нему как-то уважительнее стали относиться, чувствовали, наверное, что в «конторе» у него друзья имеются, хотя таких друзей, как Мудров-Мудлов, надо было, по известной присказке, «за... да в музей». Тяготился Боб этой дружбой, хотя и свыкся потихоньку, и преимущества извлекать наловчился.

Но, когда в девяносто первом в столице шухер возник, искренне желал поражения гэкачепистам, радовался, когда «железного Феликса» с пьедестала сбросили. Теперь и Мудров-Мудлов власти над ним иметь не будет.

ГКЧП проиграл, Мудров исчез с горизонта Боба. Почти два года не было о нем слуху. И вдруг — звоночек.

— Не узнал, что ли? — тенорок надтреснутый мудловский. — Ты уж генералов не обижай, коль ефрейтором стал. Короче, разговор есть. Ты за последнее время, небось, разучился уже отчеты писать. Я могу старые показать, вспомнишь.

— А если я не приду? — Боб представил себе этого шпендика, этого замухрышку и заскрежетал зубами от ярости. Шалишь, падла, прошли те времена, когда можно было командовать, теперь он сам кем хочешь покомандовать может, а скрытая угроза показать старые отчеты — не Бобу, конечно, «авторитеты» — его не пугает, у него авторитета побольше, чем у кого-либо теперь имеется.

— Ты помнишь тех троих педерастов, которых заточками «пописали» в восемьдесят третьем? Ты думаешь, если сейчас демократия, то можно во всем до беспредела доходить? Ты всех мудрее хочешь быть? На хитрую жопу, сам знаешь, штука с винтом имеется.

И ведь читал про эту хреновину Боб, про львенка в львином стаде — в прайде. Как только львенок на свет появился, увидел всех, кто вокруг него, так в его львиной башке и втемяшивается: это все — старшие, их слушаться надо. Точно такая же память у Боба о Мудрове в восемьдесят третьем году осталась, когда Мудров, тогда подполковник еще, а впоследствии он генералом стал, над ним изгалялся, как хотел. Он мог тогда заставить Боба сапоги себе лизать. Не носил, правда, сапог Мудров, все в модных импортных штиблетах щеголял. Нет, свежа память, оказывается, внутрь только загнала, гнетет и ноет, как старая рана на погоду. Про раны-то Боб понаслышке знал, а вот травмы его старые и к погоде ныли, и так, без видимой причины, иногда о себе напоминали.

Злился Боб, конечно, когда с Мудровым на встречу ехал. Троих ребят с «пушками» прихватил, как всегда. Мудров сразу «вычислил», что охрана Боба при оружии.

— Да ты охренел просто, Аль Капоне гребаный, — сквозь зубы цыкнул. — Вот прикажу на тебя «спецуру» напустить, поглядим тогда, чего твои урки стоят, Пусть на улице останутся, не могу рожи эти зэковские наблюдать, тошнит.

Боб охране знак сделал, осталась охрана у автомобиля. Шпендик Мудров Боба за собой повел, спинку свою узенькую как бы подставляя. Хлипким таким же, как и десять с лишним лет назад был, остался, но и не постарел вроде бы ни капли, а ведь ему уже здорово за пятьдесят.

Боб тогда шел за ним и думал: одну левую на плешь ему положить и в землю загнать. Что он, Мудров, сейчас Бобу сделать может? Возможно, что все россказни о том, что «контора» сохранила все свое влияние и свою силу — блеф. Пугали ею всех, пугали, а она даже памятник своему главарю отстоять не смогла.

Но Мудров словно мысли его прочел. Как только они в особняк тот двухэтажный зашли — с вывеской какой-то трастовой компании на входе — так Мудров и начал распоряжаться, словно он там самым главным был. Мордовороту на входе знак ручкой сделал, секретарше, стерве размалеванной, тонкой, как кишка, тенорком своим надтреснутым: «Кристиночка, два кофе изобразите», Бобу указал на вход в кабинет — прошу, мол.

В кабинете обстановочка — разве что по видику, где про «деловара» с сотней миллионов долларов в загашнике рассказывают, только и можно увидеть, когда офис миллионера показывают.

Боб и сам уже давно в бедных не числился, да и посмотреть кое-что успел, за кордон три раза выезжал, но тут по части роскоши — полный беспредел. То-то они, падлы, козлы вонючие, простого советского лопуха за сто пятьдесят целковых в месяц пахать заставляли, а сами хапали. И позже, когда перестройку-перестрелку затеяли, тоже хапать продолжали. И теперь хапают — наверное, побольше, чем он, Боб, при всем его заработанном авторитете, имеет. Хозяева жизни, хрена ли тут еще говорить.

Шпендик Мудров Бобу на кресло указал. Шикарное кресло, кожаное. Кишка-секретарша тут же кофе подала. Едва она, тощим задом виляя, вышла, как Мудров и выдал:

— Слыхал я, ты с ментами крепко задружил. К Ковалеву, генералу областному, чуть не ногой дверь в кабинет открываешь. Ковалев тебе может такое позволить: он хозяин, а ты — самая верная его овчарка, которая овечек стережет. Или я ошибаюсь?

Ощетинился гаденыш, зубки свои мелкие показал.

— По глазам твоим вижу, что ты так не думаешь, Альтшуль, источник Кудряшов. Думаешь, что ты с Ковалевым теперь на равных. «Полицмейстер мешать мне не хочет, а захочет — прихлопнем и ша». Помнишь, песенку такую

Мишка Япончик распевал? Ладно, к делу давай. У тебя подопечный есть, некто Владислав Рогунов. У него две лавочки: магазин «Сикрет-сервис» и бар «Магнолия». Видишь, знаю я кое-что о твоей теперешней жизни. Так вот, за этим Владом необходимо повнимательней следить.

— Не понял. — Бобу не понравилось, что ему просто приказывают, не спрашивая его мнения, Не те времена. Тот же Ковалев себя столь нагло не ведет, даром что генерал-майор. И потом, в самом деле непонятно, что означает — повнимательней следить.

— А что тут понимать? Ты его приход-расход контролируешь? Если к примеру, год назад он по пять тысяч «баксов» в месяц зарабатывал, а теперь вдвое больше огребает, ты же с него налог, или как ты там его называешь, прежний взимать не станешь?

И зыркнул на Боба глазками своими желтыми. Боб промолчал тогда.

— Или у тебя все доходы от силы удара зависят? — опять Мудров ощерился. — Посильней стукнешь — побольше выскочит. Так, конечно, проще, а самое главное — ума большого для этого не требуется. Однако так можно и до смерти ненароком зашибить курочку, которая золотые яички несет. Как государство наше, непомерные налоги установившее, и половины их не собирает.

Боб молчал, только сопел и ворочался.

— Хорошо, — Мудров, наконец, перестал выпендриваться и перешел к делу. — Недовольны Владом некоторые мои друзья, которые с ним общий бизнес делают. Решили контроль над ним усилить.

— И как же я его могу проконтролировать, если он, считай, из-за кордона не вылезает? — прохрипел Боб.

— Сколько он чего привозит из-за границы — это наша забота, а твоя — проследить, сколько он здесь продает и по каким ценам.

— А какой мне от этого интерес?

— Самый прямой: мы тебе будем сообщать, сколько он продавать должен и по каким, приблизительно, ценам, а ты соответственные отчисления с него получать будешь. Ты ведь даже не представляешь себе, сколько у него «зеленых» на иностранных счетах имеется, а мы тебе и это можем сообщить.

На том Мудров-Мудлов разговор и завершил. С год назад разговор состоялся. Конечно, за Владом уследить трудно было, какую-то часть доходов он от своих друзей и от Боба, соответственно, прятал. Но Боб таксу повысил, Влад и словом не обмолвился, стал «отстегивать» больше.

И вот несколько дней назад Мудров опять вызвал его к себе.

— Слушай, — сказал, — мы решили все-таки немного прищучить нашего общего друга. Так что ты в курсе событий должен быть. Шухер случится небольшой в заведении Влада, ты не вмешивайся.

А в тот вечер, когда шухер случился, к нему в ресторане Владов друг и подвалил, волчара, тоже «конторщик» бывший. И стал Боба расспрашивать, не знает ли он, кто на Влада «наехал» да почему. Боб и сам не мог понять, зачем он это сделал, но взял вдруг и позвонил Мудрову сразу же, как тот волчара ушел.

— Это ты очень хорошо сделал, — похвалил Боба Мудров. — Как, говоришь, его фамилия?

На следующий день они Владу что-то типа очной ставки устроили. Боба попросили поехать — вот именно, что попросили: Мудров с ним почти вежливо разговаривал и очень уважительно. Ехать долго пришлось, на самый берег Азовского моря. Влад, надо сказать, очень удивился, когда Боба увидел. Его, Влада, метелили уже почем зря, видать, «бабки» хотели вытрясти. Боб подумал, что они мудаки, что у него Влад в полчаса бы раскололся, соловьем бы пел. Сам он, конечно, руки марать не стал бы, но звери-специалисты у него есть. Об этом он и сказал тем фраерам.

— Нам он живым и не очень изувеченным нужен, — хозяин дачи так сказал.

— Так его до пояса только и изувечат, бубенцы без наркоза оторвут и всех делов-то.

Тут хозяин дачи на Мудрова зыркнул: кого, мол, притащил сюда. Ясно, суки, всю жизнь жар чужими руками загребали, теперь тоже норовят, а компания тех, кто жар для них гребет, им не подходит. Но Мудров Боба в сторону отвел и сказал:

— В случае, если ты нам его расколоть поможешь, пятьдесят тысяч «баксов» твои.

— А гарантии какие? — Боб сразу спросил, с этими гадами ухо востро держать надо.

— А мы договор составим. Между нашей трастовой компанией и... кем-нибудь из твоих поднадзорных, одним словом. У кого печать, счет в банке имеется и прочее подобное. Мы и бумагу сейчас же составим, будто эта фирма нашей фирме уже услуги оказала, а наша обязана выплатить по договору, который мы задним числом нарисуем.

Конечно, этот Мудров мог запросто «кинуть» его, но у

Боба кое-какие соображения насчет этого дела появились. В тот же день бумаги написали, Боб юристам хорошо заплатил, чтобы все чин по чину было.

Мудров его предупредил:

— Надеюсь, ты не будешь таким идиотом, что станешь с трастовой компании деньги требовать до выполнения нашего с тобой уговора.

Твое дело надеяться, козел, а мое дело требовать или не требовать. Я-то справки навел — из «конторы» ты еще в девяносто первом ушел. Потому что турнули тебя. А подельник твой — вообще армейский генерал, его дело пушки-танки. Фиг вам, а не «сотрудничество».

Он, конечно, подставил тогда Волоху для «отмазки» — вот, мол, выполняю условия договора. Но в тот день Влада кто-то и отбил и увез с генеральской дачи. Понятно, чья это работа была: того «конторского» волчары, Владова кореша. С него, Боба, теперь взятки гладки: из кого теперь что вытряхивать? Не из кого. А договор — вот он, как надо составленный, со всеми подписями, Со всеми печатями. И бумага о том, что условия договора выполнены, тоже присутствует. Пятьдесят «штук» — вообще-то и не деньги, о такой малости говорить не стоит, трастовая-херастовая компания отдаст их, не поморщившись — один только офис ее раз в пять больше стоит. Но важен сам факт, будут они знать, кто чего стоит. Надо только выждать несколько дней, а потом начинать качать права.

И вот через неделю после того, как Влада у них «увели», Бобу позвонил Мудров, к себе позвал:

— Зачем? — Боб спросил.

— У тебя бумаги кое-какие остались.

— Правильно, остались. И что из этого?

— Ты их должен вернуть.

— Слушай, ты, пидер, я вообще никому ни хера не должен, усек?

И трубку бросил. Посмотрим, что он сможет теперь сделать, этот козел вонючий. Но на всякий случай Боб в кабаках бывать перестал. На время. А на воскресенье вообще решил уехать из города, в загородный свой дом.

У него и в городе домишко ничего. Переоборудовал коммунальную развалюшку довоенных еще, наверное, времен в красавец особняк. Раньше тут несколько семей жило, керосиновые горелки жгли, на кухне лаялись. Вообще-то архитектура у развалюшки ничего была, арка внизу. Боб вместо арки гараж оборудовал, комнатку отдыха, которую правильнее комнатой охраны называть надо бы. Сам Боб наверху, на втором этаже размещался. Крепость получилась, да и только. Ворота в гараже, как и положено, стальные, открываются дистанционно, электронным «ключом». Рядом дверь стальная, через нее по лестнице можно на второй этаж проникнуть. Изнутри, из дома в гараж можно попасть через ту же комнату отдыха-охраны.

Гараж огромный получается. Так ведь и «тачка» какая — «линкольн таункар», танк самый настоящий.

Восьмого мая, в субботу, Боб загнал свой «танк» в гараж. Пощелкал кнопочками на дистанционном открывателе, проверяя, надежно ли заперты ворота, вышел вместе с охранниками. Те остались в своей комнате, а Боб по лестнице к себе поднялся. Очень удачно все же комната охраны размещалась, из нее оба входа в жилое помещение контролировались — через гараж и непосредственно через входную дверь с улицы.

Боб отпустил дежурную шутку относительно того, что от кого-то пахнет, только он не поймет никак — изо рта пахнет или ноги пахнут, и подался к себе.

Из нескольких комнаток-пеналов на втором этаже были сделаны две очень просторные комнаты, ванная и нечто среднее между холлом и лоджией — помещение, протянувшееся по всей длине фасада. Наружная стена этого помещения была почти полностью стеклянной. Прочное, толстое стекло, хотя и не пуленепробиваемое. Боб любил постоять здесь и посмотреть на город сверху — дом располагался на вершине пологого холма, и отсюда была видна большая часть города.

Едва Боб вошел в спальню, как зазвонил телефон. Боб поднял трубку, но ничего не услышал.

— Вот козлы! — он швырнул трубку на аппарат.

Потом он включил телевизор, плюхнувшись на необъятный кожаный диван и поигрывая кнопочками дистанционного управления. По телевизору была та же тягомотина, что и каждый день.

Боб поднялся с дивана, подошел к бару, достал бутылку джина, налил щедрую порцию в большой стакан с толстым дном, вернулся на диван. Скучно, зря он еще сегодня не выехал за город. Боба никогда не посещали мысли о тщете существования, о бренности жизни человеческой — его мозги просто не работали в таком режиме. На него нападали — он оборонялся, его хотели обмануть — он умел это предусмотреть и жестоко наказать обманщика, обманув его еще более коварным и безжалостным образом. Можно сказать, что Боб ни к чему не был привязан в этой жизни, кроме самой жизни. Он очень любил есть, пить, ловить кайф, совокупляться с женщинами, но в то же время он прекрасно понимал, что все это надо вырывать у других, был готов к этому ежедневно, ежечасно, догадываясь, что существует достаточно много желающих вырвать радости жизни у него.

Этот Мудров-Мудлов все-таки раздражал Боба, приходилось о нем думать. Ишь, шпендик, чего вздумал — командовать им. Надо на них, на сук, «наехать», на эту трастовую компанию. Боб только на днях навел справки и обнаружил, что они никому не платят. Он в момент их придавит, у него под началом десятка три отчаюг, способных глотку перегрызть, не задумываясь. Они, конечно, не какие-то там выдающиеся каратисты, хотя спортсмены среди них есть. Спорт, он тоже звериное в человеке развивает. Особенно борьба и бокс. Мудеж-звездеж про благородство в спорте можно оставить тем, кто о настоящем спорте понятия не имеет.

Да, у него в команде головорезы, волки. И стремление у них одно, как у волка, крысы, акулы — сожрать. Человек, он такое же стремление имеет, только многие его скрывают, те же, у которых его и на самом деле нет — шлак, объедки, труха, они этой жизни недостойны.

Вот бы кого еще к себе перетащить — Клюева. Волчара из волчар. Десятерых стоит. Они в кабаке у Влада шестерых «черных» отметелили — не фиг делать. Но не пойдет Клюев к нему. Один на льдине. Ладно, не кланяться же этому волчаре в самом деле.

А трастовой-херастовой лавочке он карачун сделает. Завтра надо будет встряхнуться, как следует, потрахаться от души. Боб набрал номер Ларисы, содержательницы самого престижного в городе борделя. Как таковой, бордель в строго определенном месте не существовал, Лариса просто сидела у телефона, принимала заказы и рассылала путан на «рабочие точки». У Ларисы был очень хорошо поставлен медицинский контроль — немудрено, ведь до того, как занять это престижное место, она работала в кожвендиспансере и сохранила все связи. У Ларисы товар на любой вкус: двенадцатилетние девчонки, перезрелые матрены, лесбиянки, мазохистки. Заведение Ларисы можно было назвать элитарным из-за круга заказчиков. Ее телефон знало достаточно огромное количество клиентов.

— Лариса, ты меня узнаешь? — лениво пророкотал Боб, едва услышал в трубке контральтовое «алле».

— На что я тогда гожусь, если тебя узнавать перестану, Боб? Какие заботы?

— Заботы такие, что мне назавтра нужны две... нет, лучше три телки помоложе.

— Куда им прибыть и когда? — деловито спросила Лариса.

Боб назвал свей адрес и время — девять утра. То-то завтра будет встряска. Повезет он этих сучек к себе на дачку, разденет догола, искупается, шашлыков пожрет...

Заснул рано, часов в одиннадцать, хотя обычно раньше часа спать не ложился. Проснулся в половине восьмого, сам сварил себе кофе, принял душ. Спустился к охранникам. Те, похоже, дрыхли всю ночь оба — рожи какие-то уж чересчур опухшие и глаза, как у бешеных тараканов. «Дурь, что ли курили или наглотались чего?» — недовольно подумал Боб. Раньше за этими двумя он такого не замечал.

Он вышел в гараж, удовлетворенно оглядел сверкающий в лучах ламп дневного света «танк», поглядел на часы — половина девятого. Нет бы этим звездюлинам явиться пораньше. Не явятся. У Ларисы все тик в тик. Опоздать на минуту не посмеют, но и на полчаса раньше ни за что не явятся.

Боб открыл дверцу автомобиля и, ощущая спокойное удовлетворение от того, что вся эта громадина принадлежит ему, нажал на кнопку дистанционного открывания ворот.

В следующее мгновение нестерпимый свет и нестерпимый грохот навсегда ослепили и оглушили его...

Три свеженьких девчушки, школьницы-семиклассницы, прибывшие по распоряжению Ларисы к девяти утра на указанное место, застали здесь милицейское оцепление и не очень густую толпу зевак. Особняка, выкрашенного в красивый зеленый цвет, как описывала Лариса, не было. Груда кирпичей, стальных балок, палок, обрывков жести и прочей дребедени.


— Ну, генерал, теперь твоя душенька довольна? — Мудров швырнул на столик перед Павленко газету, свернутую таким образом, чтобы нужная заметка сразу бросилась в глаза. Заголовок: «Снова взрывы». «Вчера в... районе, был взорван дом одного из руководителей преступных группировок Бориса Альтшуля, известного в определенных кругах под кличкой Большой Боб. По предварительным данным вместе с Альтшулем погибли два его телохранителя. Как сообщил начальник городского управления...»

Павленко поднял глаза от газеты.

— Вот, генерал, как бывает, когда за дело берутся профессионалы, — Мудров просто исходил самодовольством. —. Это не то, что твои «куски» — спецназовцы. Все дело провалили к хренам собачьим.

— Но ведь это был твой план!

— План мой, да люди твои! Дорвались, бля, до демократического правления, все рулите, все вы теперь сами решаете, генералы хреновы!

— Ты, между прочим, тоже генерал, — хмуро заметая Павленко.

— В отставке, е-мое! — взорвался, брызгая слюной, Мудров. — Я для вас — отставной козы барабанщик. Как же вы, суки, все быстро забываете. Каждый норовит кусок оторвать да сразу его сожрать, далеко и не отползая. Ну вот, ты и наелся. Где теперь твой компаньон? В Европе. То-то он перед отъездом корешу своему, Клюеву этому, всю подноготную ваших совместных шахеров-махеров и выложил. Точно — выложил. Иначе кто бы это твой самолет из Чечни да в Грузию угнал?

— Ты думаешь, это все он? — в тоне Павленко чувствовалась неуверенность.

— Думаю?! Я не думаю, я в этом уверен, бля! — Мудров хлопнул точеной, некрупной ладонью по столу.

— Откуда ты можешь это знать?

— От верблюда. Призвание у меня такое — все знать. Вы бы хоть моих советов слушались, если сами ни хрена не умеете.

— Надо было тебе при деле оставаться.

— Задницу вовремя не успел кое-кому лизнуть. Вы же радуетесь, хапаете беспредельно. Ну, а если завтра все кувыркнется к гребаной матери? Изловчитесь следующему лизнуть? Эх, матерь вашу... «Нужна объединяющая идея!» — все, демократы гребаные, верещите. А идея, получается, одна — воровать. Так ведь и воровать скоро нечего будет, все растащили, ведь все сразу воруют.

— Раньше, что ли, по-другому было? — хмыкнул Павленко.

— А что ж раньше?.. Равенство-братство-справедливостъ — это, конечно, херня на постном масле, в это разве что идиоты только и верили. Все поровну не должны от жизни получать. Корпоративные интересы должны существовать — у тех, кто получает от жизни больше. А нынче, какая, к фигам собачьим, корпоративность? Кто в лес, кто по дрова — это в

Рассее и понимается под демократией. Я же не мракобес какой-нибудь, я понимаю, что вперед надо двигаться, я сам в свое время застоем-запоем возмущался, я радовался, когда Юрий Владимирович у руля встал — вот так, как он, надо было реформировать все. Нельзя в Рассее демократию устраивать, ети вашу мать! Не прививается в Рассее демократия, климат здесь не тот. Разве за верхушкой массы пошли, потому что они называли себя демократами? Хер с маслом! Из кое-кого демократ, как из дерьма пуля. Народ в некоторых нутром нового царя почуял. — Мудров сжал жилистый кулак. — Они, блин, всем еще покажут, какие они демократы, попробуй только у них хоть ма-аленький кусочек власти оттяпать. Для них Россия ни хера не стоит, им только власть бы удержать — не козлы разве, а?! Попробуй, с другой стороны, что-нибудь им поперек сказать — живо от паровоза отцепят. Для них своих нет...

— Дались они тебе, — Павленко поморщился. — Других, что ли, забот нету?

— Забот у меня, наверное, поболе, чем у тебя.

— Неужели?

— Ужели. Небось, ты утраты переживаешь? Бойцов тебе погибших жалко? Не жалко тебе их, я тебя знаю. А потом, профессия у них такая — помирать. Сейчас к убитым все привыкли-то. Добра тебе наворованного жалко? Как же — целый самолет увели. Выгоды утерянной жалко? Жалко, конечно, тут я тебе сочувствую. И шум может возникнуть. Ну да на шум сейчас тоже внимания никто почти не обращает. Не боись, к документам никто не допустит, слишком большие задницы прикрыть надо. А без документов даже если Влад твой кукарекать будет — голословные обвинения получаются, и весь хер до копейки. Нет, если ты вдруг решишь с саморазоблачением выступить... По Останкинскому каналу, ха-ха, или по Российскому. Ну, это уж хохма будет. Не горюй, не придет тебе такая блажь в голову никогда, я тебя, сукиного сына, знаю. Но я тебя предупреждаю: будешь еще заниматься самодеятельностью — будешь сам расхлебывать!

— Послушай, Владимир Викторович, но ведь у тебя у самого проколы случаются...

— У меня? — Мудров прищурился. — Ну-ка, ну-ка, интересно послушать, когда же и где же?

— Но ведь Альтшуль. — твой «кадр».

— Вот что я тебе скажу, — Мудров сделал многозначительную паузу, — Василий Васильевич: я не очень верю в то, что Альтшуль помог твоему деловому партнеру драпануть. А в клочья я его разнес потому, что заблажил он, запсиховал. С агентами такое случается, только выражается это у всех по-разному: кто сильно раскаиваться начинает, кто спивается до смерти, а Альтшуль загордился. Я гордых не люблю, я сам, знаешь ли, гордый. Я, если хочешь знать, моральное удовлетворение получил, когда лидера этого, вонючку пархатого, загрохал.

10


Вернувшись из Грузии, Клюев сразу же направился к себе на квартиру. На ту самую квартиру, где он постоянно бывал днем, но не ночевал. А вот фиг тебе, генерал Павленко, живу я здесь! Квартира мне принадлежит, я ее, можно сказать, потом и кровью заработал, я в нее и вселился-то, когда мне тридцать стукнуло. Я ночевать здесь буду.

Хорошее это было ощущенье, ночевать — все равно, что заниматься любовью на матраце, под которым лежат гранаты. Но прошла одна ночь, другая, никто не потревожил Клюева на его «официальной» квартире. Может быть, он излишне перестраховался вообще — заведя себе «логово», а в отношении Павленко слишком осторожно вел себя в частности — очень уж всерьез его воспринимали?

Нет, опасность затаилась где-то рядом, лежала, как приготовившийся к прыжку зверь, чье затаенное дыхание можно услышать, если только хорошенько прислушаться. Прыгнет зверь, обязательно прыгнет. И произойдет это скоро, вот-вот. Надо опередить зверя...

Просидев почти безвылазно двое суток дома, Клюев позвонил Бирюкову и Ненашеву, пригласил их к себе.

— Вот что, господа старики, — начал он без лишних предисловий, — я тут крепко поразмыслил на досуге и пришел к выводу, что господина-товарища Павленко надо дожать. Иначе он дожмет меня. Почему я вам это рассказываю — про свои заботы? Я не до конца уверен в том, что его люди знают вас по именам как моих сообщников, но в то же время...

— Жень, — перебил его Ненашев, — ты к чему такую хреновину несешь? «Уверен, не уверен.»

— Ну, наверное, я не должен вовлекать вас...

— Да ты нас уже вовлек, — теперь заговорил Бирюков. — И не валяй дурака, Костя прав. Мы же должны действовать вместе. Что касается меня, например, то мне начинает чертовски нравиться... быть вовлеченным.

— А про меня и говорить нечего, — добавил Ненашев. — Так что давай к делу, командир.

— К делу, так к делу, — вздохнул Клюев. — Вот вам Павленко Василий Васильевич, одна тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Генерал-лейтенант, командующий армией. Удачная карьера, Афган он за нее благодарить должен. Подполковником попал туда в восемьдесят шестом и генерал-майором вышел в составе той самой 40-й, «ограниченного контингента».

— Крутоватый подъем, — восхищенно покачал головой Ненашев.

— Да уж, крутоватый. Он, Павленко, десантник, Рязанское высшее заканчивал. Но насчет боевых наград за Афган — с этим у него весьма негусто, одно Красное Знамя перед самым выводом. А он ведь комбатом туда попал. Это сержанту надо что-то выдающееся совершить, чтобы его орденом наградили, а подполковнику его подчиненные славу зарабатывают. Готов спорить, что у него «крутые» связи были — «контора», ГРУ. И оружие он «духам» наверняка уже тогда продавал, а «зеленые» со своими покровителями делил.

— Ну, Жень, это ты загнул, — недоверчиво сказал Бирюков. — Тебя послушать, так все вообще в анекдот превращается. Знаешь, как Мюллер попросил Штирлица проверить Кальтенбруннера на предмет того, что последний мог оказаться русским шпионом. Штирлиц, по своему обычаю, и шарахнул объект проверки бутылкой по башке. Кальтенбруннер от такой неожиданности и выдал по-русски: «Бля!» Штирлиц остолбенел: «Ни хера себе!» А Мюллер зашипел на них: «Да что вы, мужики, совсем охренели, что ли?»

— Эх, Николаич, жизнь-то часто похлеще анекдота получается, только из-за несуразности ее не смеяться, плакать приходится. А насчет таких, как Павленко, то тут по известной поговорке выходит: кому война, кому мать родная. Одни гибнут, становятся калеками, их после ада войны ждет ад кромешный так называемой мирной жизни. А другие ловят миг удачи, везут «тачки», видики, «баксы», шмотки. Ты в эту теорию, конечно, не очень веришь, Николаич, но люди постоянно воюют за место под солнцем, друг с другом воюют. Разница между тем, что условно называется войной, и тем, что условно называется миром, заключается только в интенсивности. А Павленко — зверюга хитрый, подлый и коварный.

— Ладно, командир, хватит теории, — перебил его Ненашев — Где у этого зверя логово и что оно из себя представляет?

— Шестой этаж в девятиэтажном доме, отсутствие пожарной лестницы, охрана внизу, в вестибюле, охрана на лестничной клетке — в квартире напротив мальчики-спецназовцы живут.

— Да-а, — протянул Ненашев, — тут в лоб никак невозможно, надо что-нибудь... поизвилистей придумать.


Хитровато планировались российские города в последние десятилетия — рядом с самой оживленной центральной улицей или проспектом, где и транспорт идет сплошным потоком и народа — не протолкнуться, вдруг обнаруживается такая тихая, не очень широкая улочка, усаженная липками, каштанами, елками — в зависимости от широты, на которой стоит данный город. Здания на таких тихих улочках еще более солидны и величественны, чем на центральных, но народу не в пример меньше на них, потому что нет там универмагов, кинотеатров, гастрономов, а есть строгие таблички значительных учреждений, управлений разного рода, а то и иностранных представительств. У входа в такие здания можно часто видеть унылых милиционеров или подтянутых молодых людей в штатском, стальные ворота с многолетними наслоениями масляной краски на них открывают солдатики, обутые в «кирзу» и одетые в униформу, которая всегда почему-то выглядит не слишком чистой и недостаточно выглаженной. Правда, в последнее время на солдатиках появились шнурованные высокие ботинки, элегантная форма в пятнистых разводах и лихие беретики. Равно как и с табличками вроде «Областное управление внутренних дел» стали если не соседствовать, то располагаться на незначительном удалении таблички типа «Совместное российско-германское предприятие «Тильда»».

По одной из таких улиц и катила в восьмом часу вечера черная «Волга» со служебным номером. Вел автомобиль военный с погонами старшего прапорщика, а рядом с водителем восседал мужчина, чей вид уже указывал на то, что звезды на его погонах — на одну меньше, чем у старшего прапорщика — были именно звездами, а не звездочками: аккуратное золотое шитье и четкие «зигзаги». Генерал новой формации: лицо хотя и полноватое, но не обрюзгшее, очень молодое — на вид никак не больше сорока, дымчатые очки в модной оправе, прическа, которая могла скорее принадлежать политику, мелькающему на телеэкране, или преуспевающему бизнесмену. Никакого сравнения с носителями лампасных штанов хрущевско-брежневских времен: у тех и физиономии были либо сверхупитанно-бабьими, либо не отличались от физиономий «кусков»-сверхсрочников, ворующих портянки, тушенку и солянку. Очки на таких физиономиях смотрелись хуже, чем пресловутое седло на сакраментальной корове. Единственное, что роднит нынешних лампасоносцев с их предшественниками, стриженными под бокс — выражение власти во всем облике.

Вот и этот генерал, небрежно-величественно восседавший рядом с молодым, спортивного вида старшим прапорщиком, казалось, излучал энергию, заставляющую на расстоянии людей, носивших форму даже пять или двадцать лет назад, невольно искать большим и указательным пальцем наружный шов брюк, соединять пятки вместе, а носки раздвигать на ширину воображаемого ружейного приклада.

Мужичонка — стремительно лысеющий блондин с макаронно-картофельным российским брюшком, выпирающим из расстегнутой халтурно скроенной и до наглости небрежно сшитой зеленоватой китайской куртки — служил лет двадцать пять назад, то есть, в незабвенном — для него лично и многих других незабвенном — шестьдесят восьмом. Служил он на западе бывшего Союза, на свою беду служил в танковых частях и очень переживал, как бы его не послали в Чехословакию.

Так что мужичонка, увидев черную «Волгу» с генералом на переднем сиденье, когда эта «Волга» притормозила на красный сигнал светофора, невольно подобрал пузцо, развернул плечи и выпятил подбородок, хотя ему самому казалось, что он уже после дембеля, последовавшего осенью того же шестьдесят восьмого, манал-трахал всех старшин, офицеров, генералов и маршалов.

Все последующие события, развернувшиеся на глазах у тихого носителя халтурной китайской куртки и не менее похабных зеленых штанов, напоминающих элемент застиранного больнично-пижамного комплекта, заставили его забыть обо всем на свете. Стоявший неподалеку синий БМВ — не по делу стоявший, то есть, в неположенном месте (и куда нынче менты смотрят) — вдруг взревел-форсанул, выскочил на проезжую часть перед «Волгой», да ведь и выскочил-то не по-людски, боком, так что «Волга» не смогла его объехать.

Из «БМВ» в момент выскочили три парня — широкоплечие, гибкие, высокие, в пятнистых комбинезонах, перехваченных широкими офицерскими ремнями, в высоких черных ботинках, в черных масках с прорезями для глаз. Эти трое как-то сразу оказались рядом с «Волгой», и стекла со стороны водителя и со стороны генерала треснули и осыпались. Напавшие ткнули чем-то в лицо сидевшим в «Волге», и те сразу же отключились.

Мужичонка прирос к месту — во, блин, вляпался! Он же ближе всех, он же, едрена вошь, самый, что ни на есть из свидетелей свидетель. У этих, что в масках, автоматы короткие через правое плечо перекинуты, под рукой висят — чуть на спуск нажми, повернув автомат в сторону самого ближнего свидетеля, и дырок в нем будет штук двадцать самое меньшее. Сразу вспышкой блеснуло воспоминание: один на броню влезал, АКМС с откидным прикладом как-то не по-людски болтался на боку, стволом вниз и назад, а другой танкист внизу стоял, хлебалом торговал. За что уж тот первый зацепился, мать его ети, только шарахнул «калашников» короткой очередью, и несколько пуль калибра 7,62 тому, что внизу, в грудь попали. Минуты не прошло — концы отдал.

Что же делать?! Упасть, покатиться, побежать? Куда бежать, блин, место открытое, достанут — не фиг делать.

Но эти трое не стали в него стрелять, не стали решетить. Генерала под мышки схватили, как тряпку почти невесомую, в БМВ свой с затененными окнами швырнули, сами запрыгнули и с места — по газам! Резвая машина, зараза — сразу вроде как растворилась.

Номера-то, конечно, успел запомнить. Не наши, не русские номера — букв много, цифири поменьше и без черточки цифирь, сплошняком. Но тотчас же забыл случайный свидетель номер, забыл, какая цифирь была, какие буквы — что-то изнутри, из самых глубин естества заставило: «Забудь!» Осталось только смазанной картиной в памяти: букв вроде как аж четыре, цифр вроде бы три, еще сверху буква в кружке, то ли немецкая, то ли китайская буква — не вспомнить.

Мужичонка в зеленом испуганно оглянулся по сторонам — а кто же видел его, кто указать может: вот этот низенький, плешивый ближе всех стоял, шагах в десяти, он должен был номер запомнить, и марку машины, и всех, кто там был!

Но... Следовавший за «Волгой» темно-вишневый «Форд» так резво ее обминул, успевая под зажегшийся зеленый свет, что мужичонка подумал: либо сдрейфили, как и он, ребятки в «Форде», либо заодно с этими пятнистыми были.

По тротуару по его стороне парень с девушкой шли — равнодушные до удивления, этим как и не в новинку происшедшее, будто телевизор их к подобным картинкам приучил: из машины — прыг, руки заломили, мордой об асфальт — хрясь, наручники — щелк. Так ведь не рэкетиров мордатых повязали, мать-перемать, генерал-лейтенанта при погонах и лампасах.

Вон и курву старую, что с противоположной стороны улицы сквозь очки таращится, это происшествие тоже, видать, очень удивило. Она, паскуда, точно звонить сейчас кинется, хоть и долго исправный телефон-автомат искать придется. Прапор-то, как оклемается, сообщить никуда не сможет — один из ребят в масках у него из «Волги» телефон с потрохами вырвал и с собой уволок.

Ощущая противную дрожь во всем теле и привкус металла во рту, свидетель поспешил поскорее нырнуть в пространство между двумя соседними домами.


Автомобиль, рассекая плотный, еще более сгустившийся перед грозой степной воздух, мчался по грунтовой дороге.

— Все, — удовлетворенно сказал Бирюков, — американско-канадская, она же российско-украинская граница осталась позади. Как это мы ее не заметили, а?

— Это все из-за того, что она прозрачная, — хмыкнув, Клюев по-прежнему сосредоточенно глядел вперед. — Уже, наверное, километра три по сопредельной Хохляндии проехали... Как там наш пассажир, Костя?

Пассажир, плотный мужчина лет сорока, одетый в рубашку с коротким рукавом, в свободные широкие брюки, крепко спал на заднем сиденье.

— В кондиции пассажир, — Ненашев пододвинулся к спящему мужчине и пощупал пульс на сонной артерии. — Часов пять еще наверняка продрыхнет.

— Вот и ладушки, — кивнул Клюев, — тиха украинская ночь, таможенники дрыхнут, менты тоже, а для вертолетов у них «горючки» нет, поскольку энергетический кризис.

Где-то далеко впереди молния, ветвясь, воткнулась в землю, отчего степь осветилась дивным голубоватым светом.


— Хорошо, Василий Васильевич, значит, говорить вы не желаете? В таком случае вы умрете. Но как герою мы вам умеретьне дадим — будете по-прежнему очень крепко связаны,прикреплены вот к этому дивану, который при всем вашем желании не сможете сдвинуть с места. День будет проходить за днем, искать вас здесь вряд ли кто додумается. Ведь мы не в России, Василий Васильевич.

— А где же мы? — голос Павленко звучал хрипло, но непонятно было, пугает он кого-то или сам боится.

— О-о, все вам расскажи и покажи. Может быть, в Грузии, а может быть, в Молдавии. Допустим, что я и сам толком не знаю. Итак, двигаться вы не сможете совсем, кричать — тоже. Что вы сможете? Писать и какать в штанишки. Таким вас здесь и найдут — через полгода, когда вернутся хозяева квартиры. Хотя вам может и повезти — в случае, если сюда заберутся воры. Случайность может вас спасти, шанс у вас есть,но мизерный, надо признать.

— Вы за это ответите, — хмуро произнес Павленко.

— Перед кем, Василий Васильевич? Вы же сами не верите в то, что говорите. А ведь вы можете спастись. Для этого, как я уже говорил, требуется совсем немного: рассказать, каким образом вы расхищали армейское имущество, как продавали оружие в Чечню, кто были ваши сообщники. Учтите, что у нас есть достаточно много сведений о вас.

— Чего же, в таком случае, вам еще надо?

— Подтверждения, Василии Васильевич, подтверждения и чистосердечного признания — письменного и устного. А сейчас мы вам дадим укольчик. Спать вы после этого не сможете, это я вам гарантирую. Вы почти сутки проспали уже, да и после у вас времени предостаточно будет, чтобы отоспаться — если вы будете чувствовать себя достаточно комфортно, конечно.

... Этот тип, похоже, знал, о чем говорит и что делает. Какой там сон — через полчаса Павленко охватило чувство страха, невыносимой тоски, отчаяния. Он закричал бы, если бы не кляп-повязка. Профессионально, гады, закрепили, как ни верти головой, как ни трись подбородком, все равно ее не стащить. Крупные слезы текли из глаз и исчезали, впитываясь в ткань повязки.

До чего же все безнадежно, он так и умрет здесь. Глупо умирать здесь, глупо умирать за кого-то. Если он даже что-то расскажет или напишет, это не может служить доказательством в суде, он знает. Откуда-то из глубины подавленного сознания кто-то словно пытался докричаться: «Не делай этого, не смей!» Но голос заглушали новые волны тревоги, отчаяния, накатывающие неумолимо, заставляющие плакать, мычать и дергаться.

Утром опять появились эти трое.

Один из них снял повязку и спросил Павленко:

— Вы согласны сделать то, о чем мы вас просим?

Непонятно почему, но Павленко помотал головой.

— Хорошо, еще укольчик.

К вечеру Павленко чувствовал себя гораздо хуже, чем алкаш с большого «бодуна». Он панически боялся приближающейся смерти, он знал, что мучения его будут еще более ужасны, нежели в предыдущую ночь. Он страстно желал хоть на минуту забыться сном, не получалось. Только кошмары какие-то возникали — четко, словно галлюцинации. Кто-то что-то проделывал с его женой, детьми, непонятно что, но ясно нечто страшное, неестественно страшное. Кто-то распиливал его самого на части, вынимал мозг из черепа, мял его, отчего Павленко становилось безмерно тоскливо и в то же время стыдно...

... Яркий свет, вспыхнувший в помещении, заставил его зажмуриться.

Лицо, ненавистное, пугающее и в то же время очень желанное, словно он столько лет стремился увидеть вновь это лицо.

— Как мы себя чувствуем? — прозвучал голос. Ах, как он ненавидел — любил этот голос. — Еще укольчик, да?

Павленко энергично замотал головой.

Человек ослабил повязку-кляп.

— Я все сделаю, как вы скажете, — Павленко вспыхнул, словно ребенок, — я все сделаю, я все сделаю.

11


Бирюков уже целую вечность не был в Москве. То есть, был-то он в конце восьмидесятых годов, но за прошедшие пять лет не город — мир изменился.

Из автомата у Курского вокзала Клюев позвонил своему знакомому Беклемишеву, благо тот еще не выбрался из дома.

— Старик, приветствую тебя, желаю видеть сию же минуту, — сказал Клюев.

— У меня те же мысли и пожелания, — пробасила трубка. — Где ты?

— На площади перед Курским вокзалом. Со мной еще двое ребят.

— Значит, так, — уверенно произнес Беклемишев, и

Клюев подумал, что его московскому другу по-прежнему чужды сомнения и колебания. — Влезайте в метро, дуйте до «Бауманской». Надеюсь, тебе не надо объяснять, что ехать следует по радиальной, провинциал несчастный. На «Бауманской» выйдете через центральный вход, не через боковой, будете меня ждать напротив входа.

Они проехали всего один перегон, хотя и достаточно длинный, поднялись наверх. Ждать Беклемишева пришлось совсем недолго. Из резко затормозившего «джипа-чероки» их окликнул густой бас:

— Евгений и компания! Живо на борт!

Бас принадлежал мужчине лет тридцати пяти с густой серебристой недельной бородой. Мужчина был широкоплеч, могуч, ручища его, протянутая Бирюкову для рукопожатия, была огромна, хотя и вяловата на вид. Но только на вид — ладонь Бирюкова словно в тиски попала. Беклемишев искоса зыркнул на Бирюкова, словно наблюдая произведенный эффект.

— Елкин пень! — покачал головой Клюев. — Ты, Кирюха, с этой растительностью на Паваротти смахиваешь, или, пуще того, на Джанфранко Ферре.

— А это что еще за чайник — Джин?..

— ... Франко Ферре? Известный модельер, — пожал плечами Клюев.

— Вот я и спрашиваю: что за чайник, модельер этот? — Беклемишев втащил любовавшегося им Клюева в машину. — Вид у тебя бледноватый, бандит. Плохой коньяк, кофе, шлюхи, глисты?

— Все в комплексе, — мрачно ответил Клюев.

— То-то я и гляжу. Ну, садитесь, разбойники! Особое приглашение, что ли, требуется, — прикрикнул Беклемишев на Бирюкова и Ненашева, которые замешкались при посадке.

«Джип» зарычал и понесся вниз по улице в направлении Дворцового моста.

— Эй, полегче, — предостерег приятеля Клюев. — Еще менты остановят.

— Меня?! — взревел Беклемишев? — Ну ты, бандит, даешь! Пива не хочешь? — он кивнул головой в сторону парка, и Бирюкову вспомнилось, что когда-то, очень давно, этот парк называли Булонским лесом.

— Ладно, продолжал рокотать Беклемишев, — ты, Женька, объяснил приятелям своим, друзьям-разбойникам, куда я вас везу? Я вас в Лефортово везу, — он на мгновенье обернулся назад. — Добро пожаловать в лучший следствешшй изолятор.

— Типун тебе на язык, старый раззвездяй, — устало пронес Клюев. — Ты лучше скажи, во-первых, что это у вас за буза на праздники была — с убийством и членовредительствами? А во-вторых, откуда у тебя такой кабриолет? Угнал или добыл дешевым вымогательством?

— Отвечаю на второй вопрос: автомобиль добыт тяжким и упорным трудом. На первый вопрос ответить затрудняюсь, потому что мне подобные вещи и на фиг не нужны, я политикой сроду не интересовался. Кстати о политике — ты Тенгиза давно встречал?

— Вот это уж точно — кстати, — покачал головой Клюев.

— Какое же отношение Тенгиз к политике имеет?

— Ну, разное, — хохотнул Беклемишев. — У них же тоже воюют.

— Значит, ты в курсе его дел?

— Я? Откуда?

— Неужели тебе Тенгиз не звонит?

— Звонит, почему не звонит. Но я мало что про его дела понимаю. Он, наверное, по долгу нынешней службы обязан хранить государственную тайну, — теперь Беклемишев выглядел неожиданно серьезным, словно актер, который по ходу спектакля вдруг сменил амплуа. — Так вот, насчет кабриолета: деньги на него мне дали добрые и богатые люди, я теперь работаю на мощную финансовую группу.

Беклемишев лихо бросил «джип» в узкий проход между старинными домами Немецкой слободы, въехал в тихий, заросший высокими липами дворик.

— Вот моя деревня, вот мой дом родной, — объявил он. — Кам офф, ребятки! Вываливайтесь!

Подождав, пока все покинут автомобиль, Беклемишев с треском захлопнул дверцу. Только теперь Бирюков с Ненашевым смогли полностью оценить его габариты. Рост никак не меньше метра девяносто, вес килограмм сто десять — при практически полном отсутствии живота. Если он не добился в молодости хотя бы уровня кандидата в мастера в метании диска или вольной борьбе, значит, он и в самом деле раззвездяй, как охарактеризовал его — хотя и в шутку — Клюев.

Жил Беклемишев в квартире на третьем этаже. Входная дверь у него открывалась хитрейшим образом, с помощью магнитного ключа. Обстановка в единственной огромной — квадратов двадцать пять, как минимум — комнате указывала на то, что женщина здесь отсутствует, либо присутствует в течение короткого промежутка времени, не позволяющего заняться переустройством или наведением элементарного порядка.

— Вон там у меня, ребятки, клозет, — указал Беклемишев, — а на кухне в холодильнике пиво «Будвайзер».

— Ага, значит, одно из двух; либо кроме «Будвайзера» там ни хрена больше нет, либо кроме «Будвайзера» ничего нельзя трогать, — резюмировал Клюев.

— Поговори у меня еще, — прорычал Беклемишев.

— Удивительное дело, про чукчей анекдоты травят, про евреев травят, про шотландцев и хохлов тоже, а вот про москвичей почему-то нет анекдотов, — Клюев уже был на кухне и шарил в беклемишевском холодильнике. — А ведь они того стоят, москвичи. Оригинальная нация, отличающаяся тем, что в своем шотландско-хохляцком сквалыжничестве они по-чукчански простодушны, но сами при этом полагают, будто хитры и изобретательны, как евреи. Кирюха, здесь я обнаружил еще какое-то дерьмо в жестяных банках.

— Это консервированные сосиски, — почти обиженно отозвался Беклемишев.

Бирюков с Ненашевым рассмеялись, позабавленные пикировкой старых приятелей.

Потом Ненашев — естественно, «как самый молодой, легкий и быстрый» был снабжен самыми подробными инструкциями относительно расположения ближайшей «винной лавки».

— К и рюха, у нес к тебе дело очень щекотливое, — сказал Клюев, едва за Ненашевым захлопнулась дверь. — Видик у тебя, надеюсь, функционирует?

— Угу, — кивнул Беклемишев.

— Тогда для начала мы тебе один фильмец прокрутим.

Он извлек из «безразмерной» дорожной сумки кассету, вставил ее в видеомагнитофон. На экране возникло изображение. Мужчина с погонами генерал-лейтенанта, вида усталого, если не сказать помятого, небритый, рассказывал очень скучным голосом про то, как продавалось какое-то вооружение, кому оно продавалось, сколько за товар платили, кто платил и каким образом.

Прослушав исповедь военного столь высокого ранга в течение приблизительно десяти минут, Беклемишев выключил магнитофон.

— Понятно, — он почесал растительность цвета «соль с перцем» у себя на лице. — О том, кто его... интервьюировал, нет смысла спрашивать. Ты его по какой причине прищучил,

Евгений: корысти ради или из спортивного интереса? — тон его заранее исключал правдоподобность версии со спортивным интересом.

— По причине спасения собственной задницы, а также задницы Валерия Николаевича, присутствующего здесь, — сухо ответил Клюев. — Кому это будет более всех интересно: генеральной прокуратуре, МВД или военному министерству?

— Министру обороны это будет интересно только в том случае, если этот хмырь и его начальство — не его ставленники. В противном случае он всю разведку на уши поставит, чтобы наказать обидчиков этого генерал-лейтенанта. Одно дело, когда журналисты вякают, например, о том, будто в Западной группе войск воруют — журналистов военные достаточно четко посылает на три буквы, потому как у журналистов нет достаточно веских доказательств. И другое дело, когда генерала, да еще в такой должности похищают террористы и неизвестно что над ним проделывают, добиваясь признаний. — Беклемишев сорвал крышку с банки, сделал богатырский глоток и продолжал. — Милиция будет рада раскрутить это дело на всю катушку, как и прокуратура, но... Весь фокус будет заключаться в том, насколько эффективно они смогут распорядиться вашим материалом. Предыдущие примеры, честно говоря, не вдохновляют. Вон сколько они вожжаются с Якубовским, с «генералом Димой», а тот тем временем жирует в Канаде в компании Левы Лещенко и кладет с прибором на всех оставшихся здесь. Я думаю, вот что сделать надо: передать компромат в прокуратуру и МВД после того, как об этом будет знать Рудецкой. Он сейчас, конечно, никто и звать его Шурик-дурик, но шуму и треску в силу особого к нему внимания средств массовой информации Рудецкой в состоянии произвести много. Терять ему нечего, он сейчас с Хасбулиновым удалым задружил с тоски, а тот рассейским парламентом вертит, как хочет. Суммируя все то, о чем я только что трепался, могу сказать, что резонанс значительный может получиться. Валютные махинации — это статья нехорошая еще при коммунистах была и сейчас за баловство подобного рода по головке не погладят, потому как завидовать еще больше стали. Очевидно переживают, если кто более других хапнул, зорко друг за дружкой следят. Генерала этого обгаженного, конечно, в жертву принесут, но пинать и его особенно больно не станут, потому как времена сейчас демократические, головы за воровство не рубят.

Вернулся Ненашев, который приволок четыре бутылки «Смирновской». Хозяин дома выбор не особенно одобрил, но и попрекать тоже не стал. «Смирновская» пошла в ансамбле с консервированными сосисками, зеленым горошком — тоже, естественно, консервированным — и зеленым луком.

После второго стакана Беклемишев снял откуда-то со шкафа — при его росте это выглядело так, будто средний человек берет что-то с книжной полки — радиотелефон и стал разыскивать какого-то Волкова, попеременно набирая номера. С четвертой или пятой попытки ему удалось достичь намеченной цели.

— Я же тебе говорил, что у нас длинные руки, — пояснил он собеседнику, очевидно, пребывавшему в состоянии восторженного удивления — натурального или искусственного. — Ладно, кончай комедь ломать, щелкопер. У тебя есть шанс выжрать на дармовщину и еще кое-что поиметь. Учти, стоит тебе появиться у меня позже, чем через полчаса, и ты пролетишь.

Незнакомый Волков, которого Беклемишев честил щелкопером, оказался тележурналистом. Богатая кожаная куртка рыжего цвета с множеством застежек, карманчиков и клапанов, белоснежная сорочка с галстуком, ухоженная рыжеватая борода — волосок к волоску, не в пример беклемишевскому мху на камне — терпкий запах дорогого одеколона и дорогих сигарет.

Волков очень подробно расспрашивал о существе дела, потом очень осторожно начал обосновывать свой будущий отказ дать делу продолжение собственными силами.

— Юра, еть твою мать! — перебил его Беклемишев и трахнул огромной волосистой пятерней по столу, отчего у собравшихся сразу возникло впечатление, будто на верхнем этаже грохнулся на пол рояль, до того подвешенный к потолку. — Я же тебя, бля, сучару, не прошу самого в этом предприятии участвовать. Вы там, в вашем Останкино — все позажирались. Не надо лишний раз убеждать меня в этом. Лично для меня нет никакой разницы между Минаковой и шакалом Карнауловым — для них, как и для тебя, основной задачей является оторвать кусок пожирнее, не гнушаясь никакими средствами. Но если ты к завтрему не предоставляешь моим друзьям парня, у которого остались совесть, азарт и нормальная потенция, я тебе кости переломаю.

Лицо Беклемишева побагровело — не столько от выпитой водки, сколько от ярости. Куда подевался трепач и рубаха-парень. Даже Бирюкову с Ненашевым сделалось не по себе.

Клюев же благодушно улыбался в усы, словно присутствовал при самой милой застольной беседе. Зато Волков, что называется, потерял лицо. Он жалко, угодливо улыбался, стараясь, впрочем, сделать вид, что смятение, им испытываемое — ненастоящее, театральное.

— Значит, договорились, — Беклемишев посмотрел на Волкова тяжелым взглядом. — Завтра утром — в крайнем случае до полудня — ты звонишь сюда и сообщаешь координаты малого, который займется этой проблемой.

Волков расплылся в улыбке — слишком широкой и радушной для того, чтобы быть естественной.

— Да в чем дело, Кирилл? — и укор, и обида, и всепрощение слышались в его голосе. — Были случаи, когда тебя подводили?

— Были, — вздохнул и тут же досадливо поморщился Беклемишев.

— Когда же это?

— Ладно, хватит трепаться, — он щедро плеснул в стакан Волкова.

Тележурналист пробыл недолго, потом, не забыв извиниться, убыл по каким-то неотложным делам.

Клюев, ухмыляясь, спросил хозяина дома:

— Кирюха, а ты не слишком круто с ним обошелся?

— Этот сукин сын — муж моей двоюродной сестры. Это ее дело — что она в нем нашла. Может быть, то, что зарабатывает он, козел, прилично. Сейчас туда реклама, видал, как хлынула — будто всю российскую канализацию разом прорвало. А Юра нос всегда четко по ветру держал, у него в августе девяносто первого сильнейший приступ радикулита случился, гораздо сильнее, чем у Мишки в Форосе. Некоторые дураки высунулись — вроде Стефанова, который с благородной дрожью в, голосе за гэкачепистов задницу драл, другие — вроде Элина — по бумажке читали, что им начальство приказало. Результаты всем известны. А Юра, значит, тогда срочно занемог, забюллетенил. После же, при демократии да при его связях он такими делами закрутил-завертел, что ему башку всерьез отвернуть пообещали. И не токмо пообещали, но уже и приступили к отвинчиванию, потому как Юра, пообещав исправиться, не исправился. Обхезался тогда Юра с ног до головы. Мне бы он на фиг не нужен, да сестру жалко, хотя она и дура порядочная. Вытащил я Юру из-под «наезда», разобрался по-свойски с «наезжавшими», уши нескольким пообломал. Не один я, конечно, действовал, ребятки мои помогли. Вот такие, значит, делапрошлые. А парня нужного он вам разыщет, информации у Юры — ни в один компьютер не влезет.

Потом Беклемишев вызвонил кого-то из российской прокуратуры, договорился о встрече.

К вечеру хозяин дома стал собираться:

— Наша служба и почетна, и трудна. Вы, разбойники, оставайтесь, чувствуйте себя, как дома, только девок сюда всяких нежелательно приводить. Спать будете, где придется — один на кровати, другой на тахте, третий либо на полу, либо на раскладушке — она на балконе стоит. Я под утро вернусь.

— Железный мужик, — покачал головой Бирюков, — когда Беклемишев покинул их.

— Еще бы, — подтвердил Клюев. — Он на гранатомет, глазом не сморгнув, пер. И очень сожалел потом, что ему осколками гранаты штаны в клочья посекло. «Кто же мне теперь убытки компенсирует?» — только и сказал. Про осколки в ногах даже и не упомянул — так, мелочь, недостойная внимания. А однажды такую дверь собою вышиб — никто никогда бы и не подумал, что ее чем-то, кроме взрыва, одолеть можно. Бедолагу террориста, что за этой дверью спасения искал, потом с полчаса в чувство приводили. Еще бы — летит на тебя этакая дубовая махина, обшитая железом. Он, террорист, никак не ожидал, что дверь на него прыгнет, а когда сообразил, что же такое происходит, на спуск нажал, но очередь из «Калашникова» в потолок ушла, потому как дверь его не только по рукам, то и по всему организму крепко ударила.

Беклемишев оказался прав: информацией его родственник Юра обладал обширнейшей, В девять утра Юра позвонил и сообщил, что через час у метро «Измайловский парк» гостей будут ждать ребята из «Комсомольской правды».

— А вы уверены, что это как раз то, что нам нужно? — с сомнением в голосе спросил Клюев, которому Беклемишев передал трубку.

— А что же вам нужно? «Масонские новости»? «Правда»? «День»? «Куранты»? Нет уж, поверьте мне, эти ребята бульварщины не допускают. Добросовестный сбор материала, никакой бульварщины, никакой «клубнички».

— О’кей, договорились, — Клюев решил довериться беклемишевскому родственнику.

На встречу они поехали всем кагалом, как выразился Беклемишев, не пожелавший отдыхать после бессонной ночи.

Что вы будете в общественном транспорте тереться? Того и гляди, обчистят, Сейчас, знаете, какие «щипачи»? Молодые девки, лет по шестнадцать-восемнадцать, ни в жизнь про таких не подумаешь, что они тырят. Пальчики нежные, гибкие, обработают по высшему классу. К тому же в метро нынче то пожар, то авария, то еще какая-нибудь хреновина, того и глядишь на встречу опоздаете.

«Джип-чероки» пролетел по Госпитальному валу. Когда они проезжали через железнодорожный мост, Бирюков устало подумал, сколь затейливо и прихотливо все же плетет вензели судьба — еще несколько лет назад Казанская дорога вызвала бы у него чувства умильные, этакие сопли в сахаре получились бы в стиле ретро, но сейчас он уже абсолютно чужой и чуждый в этом городе, да и в его окрестностях. Здесь все изменилось, даже контингент проживающих, похоже, сменился каким-то странным образом. «Наверное, я не удивлюсь, если, пройдя по старым адресам, вдруг обнаружу, что люди, которых я помнил, вообще никогда не существовали.»

На Измайловском шоссе Беклемишев вел себя, как полицейский из американского боевика, у которого отняли значок и табельное оружие, который разбил свой автомобиль, а теперь вынужден преследовать преступника, доведшего его до столь бедственного положения, на чужой машине. Он нарушал все существующие правила дорожного движения, разве что только на встречную полосу не выезжал.

Подъезжая к парку, Беклемишев сбросил скорость и сказал, обращаясь к Клюеву:

— Жень, я могу спорить на дюжину шампанского, что эти «крутые конспираторы», назначившие вам встречу у черта на куличках, привезут за собой «хвост». Посему я останусь в тени, а вы поглядите там повнимательней. Пришлете их ко мне, а сами «хвост» поищете.

Девушка и парень, стоявшие у станции метро и разглядывающие площадь в поисках чего-то или кого-то, на конспираторов явно не походили. Весь их облик, все движения и жесты говорили о том, что они прибыли на свидание.

— Испортила их гласность, — покачал головой Ненашев. — Совсем они себя безмятежно чувствуют.

— А может быть, — предположил Бирюков, — они чувствуют себя неуловимыми Джеками: не потому Джек неуловим, что молниеносно выхватывает «кольт», лихо скачет на мустанге и знает тайные тропы, а потому он неуловим, что никому на фиг не нужен. На масс-медиа просто перестали обращать внимание. Они просто задают вопросы, ответы на которые всем и так известны: «Вы воруете, господин мэр? Вы берете взятки, господин вице-премьер? Правда, что вы нахапали на пять поколений вперед, товарищ генерал?» Народу очевидно, хочется, чтобы десятку-другому журналистов свернули башку, только тогда информация из уст последних получит право называться правдивой.

— Твои рассуждения, Николаич, правильны, — сказал Клюев. — А во всякой правильности должна быть исключительность. В виде исключения из правил головы все-таки кое-кому отрывают. И эти желторотики, очевидно, являются кандидатами в список исключений. Посмотрите направо. Будь я не я, если вон те два типа не отреагируют на контакт газетчиков с кем-либо. Костя, ты сейчас подойдешь к ним и скажешь, чтобы они шли к «джипу».

Ненашев пошел к зданию станции, изображая человека, которому некуда девать свое время и который все же энергично решает эту проблему. Он подошел к какому-то мужчине, что-то спросил у него, потом завел разговор с девицей в будке-шопе, перешел к газетному киоску и только после этого подошел к паре, стоявшей около входа в метро. Он побыл рядом с ними совсем недолго, но Клюев с Бирюковым заметили, как мгновенно отреагировали на это двое молодых людей, раньше вроде бы изнывавших от безделья у стоянки автомобилей.

— Ага, — удовлетворенно констатировал Клюев, — состоялось.

Парень и девушка, едва Ненашев отошел от них, сразу пошли в направлении входа в аллею, где притулился «джип». Один из наблюдателей снялся с места и последовал за парой, словно бы держа поднадзорных на невидимой нити. Другой подошел к синему «Мерседесу», наклонился к нему.

— Сейчас он должен сесть в машину, — Клюев словно бы читал инструкцию. — Правильно, сел.

«Мерседес» медленно выкатился на шоссе, которое уже пересекли парень с девушкой и следующий за ними наблюдатель.

И тут рядом с Клюевым и Бирюковым остановился оранжевый «Форд-мустанг».

— Женя, — негромко окликнул Клюева незнакомый парень в тонких очках, высунувшийся в открытое окошко, — кликните третьего и побыстрей садитесь ко мне. Кирилл так велел.

— Ай да затейник! — Клюеву секунды хватило на то, чтобы оценить ситуацию. — Девки-карманницы, пожары в метро, — все повторял он, уже сев в машину. — Ведь все просчитал, хитрованец! Итак, наблюдение за наблюдателями?

— Угу, — кивнул парень за рулем.

Разумеется, «джип-чероки» рванул с места, как застоявшийся верблюд — всякие сравнения с лошадью тут были бы неуместны, учитывая внешний вид беклемишевского автомобиля и повадки его хозяина.

— Кирюша, — водитель немного наклонился к микрофону, закрепленному на приборной доске, — эти двое «Мерса» за свой не признают?

— Нет, — проскрежетал бас Беклемишева, — говорят, впервые видят.

— Если бы повнимательнее по сторонам смотрели, глядишь, и не в диковинку бы им этот красавец показался. Ладно, в таком случае можно и поиграть с шустряками.

Беклемишев гнал «джип» по Народному проспекту. Машин здесь было не очень много, автоинспекции пока что вообще не встречалось, хотя на последнюю Беклемишев вряд ли обратил бы какое-либо внимание. «Мерседес» следовал за машиной Беклемишева на дистанции метров в сто пятьдесят, не приближаясь особенно, но и не отставая настолько, чтобы потерять преследуемого из вида.

— Вайс гайз, — послышался голос Беклемишева, немного искаженный радиотелефоном. — Мудрые ребята, говорю, а? Ладно, сейчас мы финт сотворим.

После поворота на улицу Вольную «джип-чероки» вильнул на обочину и резко затормозил. «Мерседесу» не оставалось ничего другого, как проехать мимо, правда, уже заметно сбросив скорость. «Джип» сразу же круто развернулся и рванул в обратном направлении, а «Мерседесу» перекрыл дорогу неизвестно откуда взявшийся «Форд-мустанг». Сделав несколько безнадежных попыток обойти то ли придурка, то ли нахала, «Мерседес» опять повернул в сторону Измайловского парка.

— Кирюш, он, похоже, попытается проскочить по Измайловскому шоссе, — сказал водитель «мустанга».

— Ни фига у него не выйдет! Возвращаемся домой, ребятки.

Минут через двадцать «ребятки» уже были на квартире Беклемишева. Жарков и Мелентьева — имена весьма знакомые даже для жителей российской глубинки, а уж для москвичей, даже не участвующих в разного рода «тусовках» и презентациях» и прочих мероприятиях, предусматривающих кроме «халявного» потребления напитков и закусок еще и обмен самыми свежими новостями и сплетнями, эти имев были знакомы более чем, по выражению Беклемишева.

Когда Жарков стал показывать свое журналистское удостоверение, Беклемишев совсем по-свойски хлопнул его по плечу:

— Брось. Андрюха. Если бы я не знал, ребятки, кого везу, я бы так не спешил.

— Да уж, — покачала головой Мелентьева, — сроду мы с такой скоростью не ездили.

Сразу перешли к делу. И Жарков оказался настолько осведомленным по части нелегальных поставок оружия на Кавказ, что Клюев даже приувял. Стоило ли прилагать столько усилий, чтобы в лучшем случае дать материала на пару газетных абзацев, а в худшем — только подтвердить информацию, полученную, как принято выражаться, из других источников.

— Да нет, зря вы сомневаетесь, — сказал Жарков, посмотрев кассету и ознакомившись с письменными показаниями Павленко. — Ваши сведения как раз тем и ценны, что они представляют документальный материал. Это все обязательно пойдет в номер — в послезавтрашний. Фамилия Павленко вместе с фамилиями его покровителей будет названа.

Журналисты попрощались. Лева — так звали водителя «Форда-мустанга» — подбросил их опять к Измайловскому парку. Оказывается, они добирались туда на редакционных «Жигулях».

— Что же, первый тайм за вами, — прогудел Беклемишев. — Не подвел Юра, сукин сын. Теперича, значит, секонд тайм. Ты, Женя, собираешься эту кассету в прокуратуру отдать и...

— И... — удрученно ответил Клюев.

— То-то и оно, что не дело. Как минимум еще одну копию надо сделать.

— Не очень я, понимаешь ли, этим делам обучен, — Клюев пожал плечами.

— Вестимо. В зубы кому-то дать или пристрелить кого-то — ума много не надо.

— Ты уж меня, похоже, совсем за полудебила держишь.

— За «полу», но не «совсем», — признался Беклемишев.

— Скажи спасибо, что я у тебя в гостях, и что ты полуинвалид.

— Лучше такой полуинвалид, как я, чем такой... Короче, дальше по тексту. Давай-ка, пока время есть, перегоним на моей «Соне».

Когда кассета была переписана и запись проверена, Беклемишев нашел, что внешний облик Клюева совсем не подходит для визита к высокому должностному лицу.

— Нет, серьезно, для пивной ты одет вполне презентабельно, для сходняка типа кинофестиваля «Кинотавр» или «Киношок» тоже сойдешь, но даже в приличный кабак — там, где голые девки, расстегаи и шампанское в ведерках со льдом, тебя в таком виде не пустят. Штаны мятые, куртка засаленная, туфли стоптанные. В твоем Сыромятино, среди бандитов и рэкетиров, твоих дружков, ты, возможно, пользуешься авторитетом. Но здесь, мой друг, Москва, столица России. Здесь, как нигде, встречают по одежке.

— Кончай трепаться, Кирюха. Ты хочешь предложить мне свой фрак?

— Я не могу тебе его предложить, потому как в нем ты будешь выглядеть очень жалко по причине твоего хлипкого телосложения.

— Нет, ты не можешь предложить мне его по причине отсутствия оного предмета.

— Ладно, добудем мы тебе одежонку, — Беклемишев поскреб густую щетину на подбородке.

Взяв радиотелефон и пощелкав кнопочками, он заговорил голосом служебно-озабоченным.

— Здравствуй, Александр Павлович. Послушай, в интересах дела надо срочно одеть для официального визита молодого мужчину. Нет, дело в том, что он... в форме. В военной форме, да. Полковник он. Молодой полковник. Ну я не знаю, как там отнесутся, ведь для них — что военный, что милиционер. Да что вы, он летчик. Хорошо, Александр Павлович, я ваш должник. Рост у него сто восемьдесят сантиметров, размер... пятидесятый размер. Ну да, сто. Спасибо, Александр Павлович.

Отключившись от незнакомого Александра Павловича, который «не Слава Зайцев, но все-таки», Беклемишев критически оглядел приятеля.

— И ботиночки у тебя хреноватые. Ладно, двинем за зипунами.

По пути они заехали в какой-то дом моды. Зеркала, мрамор, бархатные драпри, кожаные кресла, роскошные ковры — в такой обстановке Клюев не то чтобы терялся, но слегка скучал. Беклемишев же, несмотря на свой не очень салонный облик, не ощущал и подобия скованности. Он сразу обратился к какой-то молодой женщине, показавшейся Клюеву по меньшей мере референтом министра или переводчицей МИДа.

— Анжела Валерьевна, я от Александра Павловича... Да,

Анжела Валерьевна. Заранее благодарен, Анжела Валерьевна. Идемте, Евгений Федорович.

— Ну, брат, ты даешь, — шепнул Клюев Беклемишеву, когда тот тащил его в какую-то комнату вслед за великолепной Анжелой Валерьевной.

Здесь, когда Анжела Валерьевна удалилась, Клюев переоделся в свежий «андер-вер», как обозвал это Беклемишев то есть, в нижнее белье, белые шелковые носки, ослепительно-белую сорочку, шелковый галстук и костюм из великолепной шерсти светло-синего цвета.

— Во, блин! — восхитился Беклемишев. — Хорошо, что я тебя побриться заставил. Теперь ты как Ван Дамм в Каннах выглядишь. Но туфли у тебя все одно хреноватые. Ладно, у нас тридцать пять минут осталось до времени официального визита, а мы тут топчемся... Куда ты свои обноски денешь? Все в ту же сумку? Там же у тебя суперразоблачительный материал, нищеброд. Жалко тебе своих тряпок? Как это в чем? В этом великолепии и останешься. «Баксов» пятьсот все стоит — по их меркам даже, без учета таможенных сборов, лицензий и прочего воровства. Да-да, костюмчик твой, навсегда. Форэва, гай, андэстенд? Ладно, сквалыга хренов, прячь свои лохмотья поскорее, сматываемся отсюда.

Уже в автомобиле, несущемуся по Садовому кольцу, Клюев попытался выяснить, каким образом костюм останется в его безраздельном и бессрочном пользовании.

— Да что ты привязался, елкин пень? Оказал я услугу этому Александру Павловичу, теперь он мне услугу оказал. И я тебе сказал, да. А ты мне, в свою очередь — позволил на себя, такого, полюбоваться. Может быть, у меня сексуальная переориентация произошла. Ладно, кончай трепаться, слабоумный. Перекладывай свой компромат вон в тот кейс. Кейс там оставишь. А как ты себе все это представляешь — ты к нему вошел, бумажки вынул, кассету вынул, а кейс с собой обратно унес? А он куда все это положит? Ох, Тьмутаракань, мать-перемать! Ты к заместителю генерального прокурора идешь, тебя туда по высочайшей протекции пропускают. Не по моей, разумеется, протекции. Ты, блин, и «пушку», кажется, в новые штаны переложил? Молодец — к заместителю генерального со «стечкиным» идешь! Конечно, конечно, ты бы и сам сообразил. Только когда? После того, как я тебе напомнил. Не дрейфь, там в вестибюле дежурный, он пропуск выпишет, он же и объяснит, на какой этаж и в какую комнату. Ах, ты и в этом случае сообразил бы? Со стрельбой туда вломиться — это бы ты сообразил.

Входя в строгое здание на Кузнецком мосту, Клюев испытывал двойственное чувство. С одной стороны — он несет материалы, разоблачающие преступников, да еще каких преступников! Но с другой — протекция, «высочайшая протекция», как выразился Беклемишев. Словно он за сервелатом или коньяком с черного хода в магазин вошел. Или квартиру обход очереди получать пришел. Неладно все в России устроено. Впрочем, во всем мире, наверное, тоже до совершенства далеко.

«А вдруг в самый последний момент выяснится, что высокое должностное лицо не было предупреждено? Тогда-то и спросят, что это за съемка такая, почему генерал в мятой форме. Что же, объяснять, почему его в гражданской одежде везли, а форму в багажнике держали? Объяснять, что похищали генерала в интересах безопасности Российской Федерации? С чьей санкции? С чьего позволения? Вот тут-то и замести могут. Уж мне-то за все мои действия столько статей «навесить» можно — до конца дней не отсидеть.

Но все опасения Клюева как-то сразу рассеялись, когда он, не ожидая ни минуты в «предбаннике», был представлен пред светлы очи. Точнее, очи оказались темными. Китель светло-синий, форменный, три больших звезды в петлицах.

— Евгений Федорович? — предупредительно протянутая сухая и холодная ладонь.

И опять зародились сомнения у Клюева. А ну как тормознут для выяснения деталей. По коридорам-то отсюда еще можно уйти, охрана здесь хилая, но тогда уж точно все ищейки России, все волкодавы ее, все овчарки, специально обученные, пойдут по его следам.

Не был задан вопрос Клюеву, каким путем были получены столь откровенные признания у командующего армией, генерал-лейтенанта. И даже вопрос о том, где Клюев служит, в какой государственной организации, не был задан.

Как посетитель, вошедший в святые святых и произнесший заветное: «Я от Деремея Жлобеевича» получает то, о чем он некоторое время назад и помечтать не мог бы, так и Клюев был подробно расспрошен только о содержимом кейса, только о том, что ему известно о делах Павленко и некоторыx его сообщников. Конечно, Клюев понимал, что недостаточно просто произнести, как магическую формулу, имя почетного Деремея Жлобеевича, чтобы открыть заветную дверь. Сам Деремей Жлобеевич должен быть удовлетворен и заинтересован. И еще кто-то, зависящий от него. И еще кто-то, не зависящий сейчас, но могущий оказаться в зависимости завтра.

А на Клюева, как на несуществующего поручика Киже, может пролиться золотой дождь монаршей милости. Если бы он хотел сделать политическую карьеру, этот визит, несомненно, явился бы некой отправной точкой, началом взлета. Но Клюева никогда не интересовала карьера.

Итак: кейс оставлен в высоком кабинете, хозяин которого молод (не больше сорока на вид, резко все же омолодился верховный российский чиновник), выглядит очень неплохо, и в ближайшие несколько лет, значит, Кондратий его точно не настигнет. Надо еще надеяться на то, что он достаточно крепко сидит в своем кресле, и что содержимое кейса позволит ему усесться еще прочнее. Во что угодно мог поверить Клюев, но только не в то, что чиновник будет руководствоваться какими-то эфемерными побуждениями типа заботы о благе отечества. Нет, все гораздо пошлее и приземленнее. Недаром современного человека называют наряду с другими определениями еще и человеком играющим. По причине относительной достаточности пищи, тепла и самой заботы о добыче того, другого и третьего смещены если не на задний, то хотя бы на второй план, на первый же выходят азарт, чувство престижа, амбиции. Разумеется, инстинкты всегда будут управлять человеческими поступками, как управляет марионетками кукловод, одетый в черное и стоящий в глубокой тени, Однако, чем выше человек поднялся над себе подобными, тем меньше он подвластен зову инстинктов — он научился их частично подавлять. «Подняться выше» не подразумевает служебную лестницу. Недаром чувство власти считают таким же основным человеческим инстинктом, как, например, половой. Бровастый Ильич не переставал совокупляться с особями женского пола чуть ли не на смертном одре — своем, разумеется одре. То же самое делал и Лаврентий Павлович. Не имея возможности насиловать других, он онанировал в присутствии охраны в камере смертников.

Да, все эти брежневы и берии вырвались вперед и вверх, первыми дорвались до кормушки, до раздаточного окошка, до лоханки с теплыми помоями и парным человеческим мясом только потому, что переразвитый инстинкт самосохранения вел их. Человек с тремя звездами в петлицах, из кабинета которого вышел Клюев, как ни крути, должен был принадлежать к такой же породе. Но он, как показалось Клюеву, производил впечатление игрока, получающего удовольствие скорее от процесса игры, чем от конечного ее результата. Красивая игра иногда плохо заканчивается (увы!), но чаще она приносит победу.

— Ну, чаво? — встретил Клюева Беклемишев вопросом из расхожего анекдота.

— Чаво, чаво... Да ничаво, — ответил Клюев, хотя положение свое он считал более завидным, чем положение персонажа того анекдота. — В общем-то вроде все трэ бьен, мольто бене и вери велл.

— Надеюсь, ты про журналистов не упомянул?

— А он и не спросил.

— А если бы спросил, тогда бы ты наверняка раскололся, — Беклемишев, похоже, не делал предположения, он утверждал вроде бы.

— Разумеется, — буркнул Клюев. — Ты лучше ответь мне на банальный вопрос, стратег, — что это за рыдван плетется за нами?

Они уже пересекали Бульварное кольцо, а бежевый «Вольво», пристроившийся за ними еще на Кузнецком мосту, держался на одном и том же расстоянии от «джипа».

— Колымага? — вроде бы рассеянно спросил Беклемишев.

— Ты анекдот помнишь о мужике, читавшем газету в то время, когда его жена стирала?

— Помню, а что? — насупился Беклемишев.

— Так вот, тот мужик оторвался от чтения и заметил жене, что ее, мягко говоря, трахают. Жена изобразила крайнее удивление; «А ить и пра-авда!» Это я про «Вольво».

— А ить и пра-авда! — передразнил Беклемишев. — Когда спишь только с одной чужой женой, то знаешь, откуда ожидать подлянку, а когда с несколькими, то положение усложняется. Не такой уж я заурядный парнишка, чтобы мне никто внимания не уделял. Достаточно, знаешь ли, плохих ребят, желающих из чувства ревности и зависти испортить мне здоровье.

— Ясно. «В меня влюблялася вся улица и весь Савеловский вокзал. Я знал, что мной интересуются, но все равно принадлежал». Так, что ли?

— Что-то вроде того.

— А чему больше завидуют плохие ребята — твоему здоровью, твоей удачливости в делах или твоей бешеной популярности?

— Пошел ты в задницу!

— Только в том случае, если тебе удастся оторваться от «Вольво». Моя «пушка» где?

— Там же, где была и раньше — в твоих штанах.

— Блестящая острота. Бон мот, как гутарют в Париже.

— При чем тут острота? В заднем кармане твоих вонючих старых портов, а они вон на заднем сиденье валяются.

Клюев перегнулся через спинку сиденья, достал «стечкин».

— Как ты думаешь, — спросил он Беклемишева, — в «Вольво» едут менты, «контора» или плохие ребята? «Тачка» казенная или угнанная?

— Собственная, купленная на кровные «зеленые», заработанные тяжким трудом чистильщика унитазов в российско-мавританском СП.

— А лихо тот плохой парень водит, — заметил Клюев, —. я имею в виду того, что «Вольво» ведет.

— Может быть, — проворчал Беклемишев. Посмотрите направо. Там — Пятницкое кладбище.

Он резко свернул направо и проскочил под светофор в тот момент, когда желтый сигнал сменился красным. Потом «джип», лихо понесся вдоль полотна железной дороги.

— В самый раз в Сокольники удирать, — сказал Клюев.

— Чую я, ставки в предстоящей игре будут покрупнее, чем сегодня утром в Измайловском парке.

Его предположение подтвердилось довольно скоро, когда Беклемишев понесся вниз по Ростокинскому проезду. Здесь машин было мало, а при взгляде направо рябило в глазах от буйного смешения белого и зеленого цветов — стволы березок и молодая листва. Вот здесь-то, в этом идиллическом месте, из «Вольво» и шарахнули автоматной очередью, к счастью, только слегка задевшей крышу «джипа».

— Ну, педерасты, — заскрипел зубами Беклемишев, — совсем обнаглели. Сейчас начнем разбираться по-крупному. Слушай, метрах в трехстах отсюда будет небольшая полянка. Я сброшу скорость и резко дам вправо, через пешеходную дорожку. Ты, как только на травку въедем, вываливайся.

— Лады, — Клюеву не надо было растолковывать, что следует делать после того, как он «вывалится».

Когда «джип» пересек пешеходную дорожку, Клюев крепче ухватил рукоятку пистолета, резко распахнул дверцу и изо всех сил оттолкнулся ногами. Пролетев по воздуху метра три, он привычно убрал голову, подставляя прыгнувшему навстречу травяному ковру сначала плечо, потом лопатку и согнутую колесом спину. Против ожидания, ничего твердого на земле не оказалось — ни пенька, ни камня. В нос ударил запах травы, перепревших листьев и еще чего-то, неуловимо связанного с майским лесом.

«Это май-чародей, это май-раздолбай веет свежим своим опахалом», — вспомнил Клюев свою прибаутку, получившуюся от глумления над классикой. Трава сочная, костюмчик за полтыщи «баксов» испорчен безнадежно. Плохие ребята должны за это понести наказание.

Клюев укатился за ближайший куст и встал на правое колено. Через несколько секунд появились и плохие ребята. «Вольво» последовал примеру беглецов и тоже вырулил на полянку. И здесь действия преследователей стали напоминать дешевый боевик. Автомобиль затормозил, из него выпрыгнули два темноволосых парня в спортивных костюмах, держа в руках короткоствольные автоматы. Они не придумали ничего лучшего, как, идя во весь рост, попытаться расстрелять «джип» и его водителя. То ли они были настолько неопытны, то ли настолько самонадеянны, но по сторонам они не смотрели и на Клюева, следовательно, не обратили внимания. А тот, тщательно прицелившись, короткой очередью в голову — под спортивной курткой мог оказаться бронежилет — свалил сначала одного стрелка, затем тремя одиночными выстрелами успокоил второго.

Беклемишев палил из своего «кольт-агента» тридцать восьмого калибра скорее для того, чтобы убедиться в безвредности незнакомцев, пожелавших из черной зависти подорвать его драгоценное здоровье. Он расстрелял весь барабан.

— Фраер ты, шериф, — бросил Клюев, наклоняясь над одним из преследователей. — Это твои «клиенты»? По Кавказу, говорю, ты специализируешься?

Беклемишев только ошалело помотал головой.

— Что это у них за хреновины? — он указал стволом револьвера на оружие кавказцев.

— Ага, не все, выходит, ты знаешь столичный житель, — удовлетворенно констатировал Клюев, — Это, дядя, мэйд ин Чечня. «Борс» называется, то есть, «волк» по-ихнему. На основе «узи» слепили. Ворованным, видишь ли, не довольствуются, развивают свой ВПК. Но ты же видишь, какое дерьмо этот «Борс».

Они быстро обыскали «Вольво». Ничего, кроме десяти с лишним тысяч рублей в ручной сумке, двух запасных магазинов к автоматическим пистолетам и двух кожаных курток не было обнаружено.

— Один и тот же почерк, — сказал Клюев. — Таких ребят можно теперь встретить на всех меридианах, от Минвод до Лос-Анжелеса, штат Калифорния. Исполнители, мать их так. Приехали, «замочили», получили гонорар, вернулись родной аул. Давай-ка отсюда сматываться поскорее.

Беклемишев быстро вывел «джип», кузов которого был прострелен в нескольких местах, из леса. «Вольво» сиротливо стоял на полянке. Прозвенел-пролязгал трамвай в сторону Останкино, тучка собиралась брызнуть мелким дождичком, парень с девушкой брели вдоль леса. Никто ничего не заметил.

«Джип» покатил через Сокольники. Тучка, пришедшая с севера, все-таки догнала его. Асфальт потемнел, потом заблестел. Донеслись раскаты грома.

— Сегодня четверг? — спросил Клюев.

— А? — Беклемишев машинально бросил взгляд на часы. — Да, четверг, тринадцатое.

— После дождика, значит, в четверг.

— О чем ты?

— О том, что ты грозился оторваться от «Вольво» и оторвался-таки. После дождика в четверг.

— Я еще до дождика оторвался.

— Только с моей о-очень активной помощью.

— Можно подумать, я без тебя не сделал бы этого.

— Сделал бы, кто же спорит. Слушай, Кирюха, не томи душу, скажи, что это были все же твои «клиенты». Я без малого месяц в бегах, прыжках и кульбитах. У меня складывается впечатление, что это ннкогда не кончится. Вроде бы я никому уже и на фиг не нужен, всех успел «засветить». Что они, из мести меня теперь «достают»?

— Я, знаешь ли, ничего не понимаю, — сокрушенно признался Беклемишев. — Как на меня такие дилетанты могли «наехать»? Ведь щенки, придурки.

— Верно, щенки, придурки. Но она при всем желании — нашем желании, естественно, — уже не смогут сказать, кто же их послал. Дождь смывает все следы.

— Но они явно не из той «колоды», в которой тасуются те мальчики, что вели меня сегодня утром, — уверенно заявил Беклемишев.

— Очень даже может быть, — согласился Клюев. — У тех и рожи вроде бы рязанские, насколько я успел рассмотреть. Ты, Кирилл, подумай все-таки: существует ли кто-то, кто мог на тебя этих щенков натравить?

— Да вроде бы существует, — нехотя буркнул Беклемишев.

— Во-о! Слава те, Господи, разродились! А то — «дилетанты, как могли?» Колись, поведай, кому не угодил, у кого изо рта кусок севрюжины вырвал?

— Да вроде бы, получается, у главного чеченца России, — Беклемишев блудливо улыбнулся. — Есть у него своя преторианская гвардия — из земляков его. Они моим работодателям досаждают. Нет, там дело не в примитивном вымогательстве...

— Понимаю, когда счет идет на сотни миллионов, это ужe не вымогательство, а защита интересов.

— Bpoдe того, — хмыкнул Беклемишев. — Так вот, несколько дней назад я с группой товарищей, как говаривали в старину, вежливо намекнул джигитам, чтобы они со своими «ксивами» и дерьмовыми полномочиями катились куда подальше. Выходит, джигитам это не понравилось.

— Выходит, я из огня да в полымя. Нигде приюта нету. А все из-за того, что друзья у меня такие неблагополучные.

— Да уж — не подарок, — согласился Беклемишев.

Во Внуково они добрались на том же «джипе-чероки». Беклемишев по-хозяйски прошел через служебный вход и через несколько минут вынес три билета.

— Ну, балдеете, провинция? — спросил он, наблюдая реакцию гостей на изменение в зале аэропорта.

— Не очень, честно говоря, — пожал плечами Бирюков. — Когда-то все здесь казалось более значительным, более серьезным, а сейчас... Бейрут какой-то.

— Газеток-то достаточно накупили, «комсомолок»? — теперь уже Беклемишев обращался к Клюеву. — Читайте, наслаждайтесь — вот, мол, мы весь этот скандал затеяли, с нашей подачи все завертелось.

12


Они сидели у Клюева. Май, выдавшийся очень дождливым, подходил к концу. Дожди не кончались. Низкие свинцовые тучи беспрестанно мчались со скоростью курьерских поездов.

— Теперь я понимаю, — сказал Ненашев, возвращаясь с балкона, — почему в Финляндии «сухой закон», а в Швеции водку по карточкам выдают. При такой погоде спиться — не фиг делать.

— Да, а еще говорят — демократия, — покачал головой Клюев. — Какая же это, на фиг, демократия, если людям запрещают спиваться. Садись-ка лучше, Кистентин, продолжим наши игры.

«Игры» перевалили зенит. Три пустые бутылки из-под шампанского и две из-под «Смирновской» стояли под столом.

— Нет уж, — покачал головой Ненашев, — я лучше еще воздухом вольным подышу.

— Ну, дыши, набирайся сил, завтра тебе в исполком идти.

Вот уже больше недели они «пробивали» разрешение на открытие частного охранно-сыскного бюро, «подключив» все возможные и невозможные связи и знакомства, но ощущали, что прут на бетонную стену.

— Да, ребята, все не так, все не так, как надо, — тряхнул головой Бирюков. — Ждут нас хлопоты бубновые, пиковый интерес. Та ли жизнь сейчас у Влада Рогунова.

— Хо-хо-хо, Николаич! Завидовать счастливым значит делать себя еще более несчастным.

— Это кто сказал?

— Это я сказал. Афоризм, наверное. Я же тебе про Влада рассказывал. Для счастливой жизни тоже талант специфический нужен. Вот он сейчас, небось, где-нибудь на Канарах, Багамах или Сейшелах отдыхает «в пополаме» с Галиной Петровной. Наслаждается окружающим великолепием. А мы бы себе наверняка весь кайф испортили, томясь от безделья, горевали бы о том, что дни быстротечны, что все проходит... Брось счастливчика в воду и он выплывет с рыбой в зубах. Это чья-то пословица, кажется, это не мой афоризм. Влипни сейчас Влад в какое-нибудь дерьмо снова, и судьба опять пошлет ему избавление, как в свое время послала ему нас. Но ты не грусти особо — не одним нам плохо. Другой наш хороший знакомый Павленко послан в отставку. Я же тебе «Красную звезду» показывал?

— Ты уже в третий раз об этом спрашиваешь. Показывал.

— Разве в третий? Забывчив я становлюсь.

— Забывчив. Но Павленко, похоже, получше нашего все равно устроился.

— Да, вроде бы занял непыльное местечко в какой-то трастовой компании.

— Траст означает доверие, — поднял указательный палец Бирюков. — Лично я, например, такому мерзавцу никогда бы не доверился.

— Существует масса народа, которая Павленко мерзавцем не считает — хотя бы потому, что не осведомлена о делах его прошлых. И она, эта масса, охотно доверяет ему и подобным ему свои средства.

— Массы хотят быть обманутыми.

— Именно, — подхватил Клюев, — и это не мазохизм, это скрытая тяга к...

Он не договорил, потому что раздался страшный грохот. У Клюева и Бирюкова возникло впечатление, что во входную дверь пальнули из гранатомета. Они одновременно вскочили и увидели направленные на них дула укороченных автоматов.

Сильный удар в солнечное сплетение, да еще тренированной ногой, да еще обутой в тяжелый ботинок с толстой твердой подошвой, хоть кого заставит на мгновенье — если не на более длительный промежуток времени — как бы выпасть из реальности. Бирюков как раз и схлопотал такой удар. Но за эту долю секунды рефлекторно успел принять санчин-дачи, «железную стойку». В шоу с демонстрацией восточных единоборств о бойца, принявшего такую стойку, обычно ломают ручки от лопат и прочие длинномерные предметы. Поэтому Бирюков не свалился на пол, не отлетел к противоположной стене, кувыркнувшись через стол, он только качнулся и немного отъехал, скользя на подошвах, как стойкий оловянный солдатик. Усилием воли он заставил себя сделать вдох и словно в розовато-сизом тумане увидел перед собой голову в черной маске, почти полностью закрывающей лицо — только глаза и часть переносицы были видны. Холодные, светлые, пустые глаза.

Бирюков продолжая неотрывно смотреть в эти раскаленные от ярости глаза, наугад ударил ребром стопы в то место, где должно было находиться колено левой ноги человека, только что ударившего его. Противник наносил Бирюкову удар правой ногой, поэтому она отодвинулась назад, оставаясь какое-то время на весу. Весь вес приходился на опорную левую ногу, которую очень точно подрубил Бирюков. В следующий момент он уже взлетел над поверженным противником и, захватив в прыжке скрещенными ногами голову и шею другого человека в черной маске, потащил его за собой на пол.

Сбоку от Бирюкова грохотало и рушилось, слышались треск и надсадное дыхание, звуки наносимых ударов. Значит Клюев еще функционировал.

Тесно, не развернуться. Бирюков попытался откатиться к двери, но не сумел этого сделать — гора тел навалилась на него, придавила непомерной тяжестью к полу. Опять пошли в глазах фиолетовые круги. Надсаживаясь, Бирюков приподнял навалившуюся на него массу, упершись в пол руками и ногами, встал на четвереньки и тут же получил страшный удар по голове — сбоку, за ухом, ближе к шее...

Он не знал, сколько времени пробыл в сплошной тьме, но, как оказалось, не так уж и долго — кто-то защелкивал на его руках, отведенных за спину, наручники, кто-то орал над ухом истошным голосом:

— Лежать, сука!!!

Бирюков не понял, к нему ли это относилось, но в следующий момент ощутил сильный удар под ребра — если бы бьющий мог как следует размахнуться, последствия были бы более ощутимыми. Чья-то рука схватила его за волосы, в затылок уперся ствол автомата. Скосив глаза вбок, он увидел луч яркого света (откуда?!) и глазок телекамеры.

«Бред какой-то», — Бирюков почувствовал, что выпитые водка и шампанское уже не действуют на него расслабляюще, не туманят сознание, осталась только некоторая тяжесть в мышцах, да учащенное сердцебиение. Впрочем, сейчас трудно было понять, от чего сердцебиение — от спиртного или от чрезмерного напряжения. В голове гудело так, словно недавно внутри черепа взорвалась граната.

Две пары сильных рук оторвали его от пола, а тот, третий, что держал автомат сзади него, не отступал, и Бирюков чувствовал дуло, упирающееся в затылок.

«Во что-то мы влипли», — спокойно и вроде бы безучастно констатировал Бирюков, увидев, что Клюева тоже держат несколько человек в черных масках и темной форме. У Клюева была сильно рассечена бровь, кровь заливала скулу и щеку.

Но Кости Ненашева не было видно. Бирюков почувствовал непонятное облегчение — словно он сам освободился, а не был скручен.

Человек с телекамерой приблизился и теперь направлял объектив прямо в лицо Бирюкова. Бирюков врезал ему в пах кин-гери правой ногой, и камера нырнула куда-то вбок и вниз. Сзади Бирюкова сильно ударили по голове, сразу стало горячо на затылке. «Кровь, — спокойно подумал он, — а могли бы и пристрелить, псы».

Потом его поволокли в прихожую, далее — в открытую дверь, вниз по лестнице. Мелькнуло испуганное лицо какой-то толстой старухи: очки в роговой оправе, седые волосы.

«Падлы, в носках вывели, туфли в прихожей так и остались!» — Бирюкова этот факт взбесил и одновременно немного встревожил. Но он тут же заставил себя не растрачивать эмоции попусту, не тратить сил.

Его затолкали в машину, въехавшую задом на тротуар — словно пасть черная раскрытая. Бирюков шагнул по инерции, получил под дых, почти никак на удар не среагировал, хотя удар был нанесен достаточно умело, и упал на сиденье. В следующий момент рядом свалился Клюев, прокомментировав данное событие:

— Вывели болезного, руки ему за спину и с размаху кинули в «черный воронок». Не дрейфь, у нас пока все благополучно складывается, — последние слова он произнес шепотом, приблизив губы к уху Бирюкова.

Захлопнулась дверь, и микроавтобус покатил, на удивление ровно, без тряски и без толчков. Бирюков сразу вспомнил события, вроде бы стершиеся уже в памяти: приходилось ему лет пятнадцать назад трястись в милицейском «газике», когда везли в отделение. Незабываемые минуты — иначе и сказать нельзя.

Ехали недолго, торможение было резким, Клюев опять навалился на Бирюкова и быстро сказал:

— Ерунда, скорее всего в райотдел «ментовки» привезли.

Их споро вытащили из микроавтобуса и потащили ко входу в здание. Бирюков краем глаза успел заметить: 15-е отделение милиции. Вводили их в здание со двора, не с улицы. Коридор, лампы дневного света, стены окрашены масляной краской, казенные запахи.

Комнатка, в которую их бросили, больше всего подходила под определение «кутузки» — маленькое зарешеченное окошко высоко под потолком, под одной стеной пол приподнят сантиметров на тридцать-сорок, образуя подиум. Здесь, очевидно; проводят ночи задержанные.

— Да, Николаич, нам повезло, мы в обычном райотделе, — сказал Клюев, едва в двери с «глазком» проскрипел ключ. — Запомни, здесь нас не могут держать больше трех суток, даже если и «подтасуют», под какое-то ранее возбужденное уголовное дело. Дольше нас могут держать в двух случаях: если прокурор сочтет собранные против нас сведения достаточными для того, чтобы мы превратились в подследственных, или если нас запишут в «административно арестованные», то есть, в «декабристы», «суточники». Но для того и другого им нужен, как минимум, остаток сегодняшнего дня и ночь. Так что поживем покуда в неизвестности.

— Костя молодец, — сказал Бирюков. — Куда-то он исчез.

— Будем надеяться, что исчез, — шепотом произнес Клюев, — на балконе стоял, повезло ему. А нас скоро должны начать вытаскивать на допрос, время идет, семьдесят два часа остается.

Он оказался прав, не прошло и четверти часа, как загремел ключ в замке, появился милиционер и сказал:

— Бирюков кто?

Бирюков поднялся с импровизированных нар.

— На выход, — милиционер произнес это таким тоном, словно предупреждал: всякие расспросы и вообще разговоры со стороны задержанного абсолютно исключаются.

Бирюков вышел в коридор, здесь оказался еще один милиционер, который легонько подтолкнул его в спину и скомандовал:

— Вперед!

По сравнению с омоновцами это обращение вообще можно было считать вежливым.

Его отвели в комнату, где стоял письменный стол, стул привинченный к полу прямо перед ним, вешалка. Самая заурядная комната. За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим, в рубашке с расстегнутым воротом и ослабленным узлом галстука, его пиджак висел на спине стула. Мужчина кивком велел конвоиру Бирюкова выйти, так же, кивком указал на стул и начал допрос:

— Имя, фамилия, отчество?

— Бирюков Валерий Николаевич.

— Год рождения.

— Одна тысяча девятьсот пятьдесят третий...

Почти бездумно перечисляя свои анкетные данные, Бирюков попытался осмыслить свое положение. Да, аховым его назвать пока что нельзя, тут Клюев прав...

— Где вы были шестнадцатого апреля этого года? — этот вопрос заставил Бирюкова словно бы очнуться.

— Естественно, я не помню этого, — ответил он. — Сегодня ведь уже двадцать шестое мая.

Услужливая память несколько некстати подбросила анекдот: «Где вы были двадцатого января этого года? — Не помню. — А двадцатого марта? — Здесь, у вас, отвечал на вопрос, что я делал двадцатого января этого года».

— Что же, — усмехнулся следователь, — могу вам напомнить. Шестнадцатого апреля этого года вы находились у дачного поселка Южный.

— Южный?

— Ну да, он так называется. И вы были там не один. С вами был Клюев Евгений Федорович и еще несколько человек.

«Ага, вот оно что! Женька тогда еще рассказывал про вызов к Широкову. Неужели опять эта тягомотина начинается?

— Да, я там был вместе с Клюевым и еще несколькими... своими знакомыми. Но я не могу со всей определенностью сказать, что это было шестнадцатого апреля.

Загрузка...