Лорен Эстелман Шерлок Холмс и доктор Джекил

Сэру Артуру Конан Дойлу и Роберту Льюису Стивенсону — всего лишь одно приключение в отплату за множество

Если врач сбивается с пути истинного, то он первейший из преступников.

Шерлок Холмс. Из рассказа «Пёстрая лента»

Как эта рукопись попала к издателю

— Это ты тот парень, что написал книжку про Шерлока Холмса?

Как правило, на подобный вопрос я стараюсь ответить с надлежащим сарказмом, однако было в этом посетителе нечто такое, что заставило меня воздержаться от сокрушительного остроумия. Он появился с заднего сиденья чёрного лимузина, такого же длинного, как и подъездная дорожка у моего дома, в сопровождении пары пышущих здоровьем молодых людей с квадратными челюстями и подозрительными выпуклостями в подмышках сшитых на заказ костюмов. Человек, что шёл между ними, обладал невысоким ростом, телосложением вышибалы и чёрной шевелюрой, на которой в свете фонаря на крыльце поблёскивали следы от расчёски. Его гладко выбритую физиономию покрывал ровный загар и венчали чернейшие панорамные солнцезащитные очки, хотя солнце давно уже закатилось. Он выглядел лет на сорок, хотя впоследствии выяснилось, что ему почти шестьдесят. Говорил незнакомец с бруклинским акцентом, и меня так и подмывало передразнить его. Но я не осмелился и спокойно ответил:

— Я редактировал книгу «Шерлок Холмс против Дракулы», если вы это имеете в виду. — Несмотря на его устрашающую внешность, я был полон решимости оставаться хозяином положения. Мне не терпелось возобновить творческий процесс, который прервал визит незнакомца.

Даже не повернув головы, он протянул руку юноше справа, и тот немедленно вложил в неё свёрток в обёрточной бумаге, который незваный гость сунул мне в руки, велев:

— Прочти-ка это.

Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но из глаз его спутников внезапно повеяло таким холодом, что я отступил в сторону, пропуская троицу в дом. Оказавшись внутри, человек посередине завладел моим любимым мягким креслом, другие же двое заняли позиции по бокам от него, безмолвные и непоколебимые, словно подставки для дров в камине. Я бросил тоскливый взгляд на телефон, однако мои шансы добраться до него и воззвать о помощи, прежде чем один из спутников громилы продемонстрирует мне, чем же являются выпуклости на их пиджаках, и нашпигует меня свинцом, были не особо обнадёживающими, да и в любом случае, если уж это было ограблением или похищением, совершалось преступление в столь экстравагантной манере, что, как писатель, я решил: пожалуй, стоит потратить время и поучаствовать в нём до самого конца. Под взорами троицы я уселся на диван напротив и распечатал пакет.

Мне стоило титанических усилий удержаться от стона, когда я прочёл заголовок. Со времени издания романа «Шерлок Холмс против Дракулы, или Приключения кровожадного графа», который я редактировал, из разных уголков мира мною было получено по меньшей мере три «подлинных» рукописи доктора Уотсона. Даже неспециалисту было понятно, что ни одна из них не стоила и бумаги, на которой была состряпана. И я совершенно не испытывал необходимости в ещё одной подобной. Однако, поставленный перед столь убедительным доводом в лице трёх здоровяков, устроившихся в моей гостиной, я принялся читать.

Повторный взгляд на почерк заставил мой пульс участиться. Я потратил слишком много времени на расшифровку предыдущей рукописи Уотсона, чтобы не узнать его небрежные каракули, столкнувшись с ними вновь. Они были нанесены на пергамент, со множеством правок на полях — признаками викторианского педантизма, которые обычно утрачивались, когда сэр Артур Конан Дойл, его друг и литературный агент, переписывал труды доктора для издания. Я немедленно убедился в подлинности рукописи. Совершенно позабыв о незваных гостях, я погрузился в чтение и закончил его, даже ни разу не оторвавшись. Когда где-то часа через три я отложил рукопись, то просто сгорал от любопытства, однако сумел напустить на себя непринуждённый вид и спросить громилу в тёмных очках, как к нему попал сей артефакт. Его рассказ достоин внимания.

В 1943 году моему посетителю, представившемуся Джорджем Коллинзом (то был псевдоним: он дал понять, что мне лучше не знать его подлинного имени), который отбывал тогда пятилетнее тюремное заключение за вооружённое ограбление, предложили сократить срок, поступив на службу в американскую армию. Коллинз согласился и через год оказался во Франции, где принял участие в наступлении после высадки союзников в Нормандии.

Однажды немногочисленный разведывательный отряд, в котором он числился, взял приступом разбомблённый замок, «замочив» укрывавшихся там немцев, и принялся обшаривать руины в поисках необходимых припасов. В пространстве между стенами Коллинз обнаружил истрёпанную связку бумаг, покрытых пылью и перевязанных выцветшей чёрной лентой. Прочтя лишь несколько строчек, он понял всю важность находки и, убедившись, что никто из товарищей за ним не наблюдает, спрятал рукопись в вещмешок.

Тайком расспросив местных жителей. Коллинз выяснил, что в замке проводил медицинские исследования доктор Джон Уотсон (впоследствии удостоенный титула сэра), который в Первую мировую войну состоял в качестве гражданского лица на службе в британской армии. Местность подвергалась массированным обстрелам ещё тогда, и, по-видимому, во время одного из них рукопись провалилась в дыру в стене, а потом, в суматохе последних дней войны, о ней благополучно позабыли.

Как известно, история повторяется. Вскоре по возвращении в Соединённые Штаты Джордж Коллинз женился на любви своего детства и забросил мешок с рукописью в чулан, где она и пролежала в забвении среди прочих военных сувениров более тридцати лет. Мой посетитель признался, что она могла бы оставаться там и по сей день, если бы не популярность другого сочинения, которое мне довелось редактировать.

Когда я поинтересовался, почему он пришёл ко мне, Коллинз впервые соизволил улыбнуться. Зубы его оказались поразительно белыми и ровными — несомненно, работа весьма дорогого дантиста.

— Мне внезапно понадобились деньжата, — объяснил он. — Когда я услышал про книжку о Шерлоке Холмсе, которую ты состряпал, то вспомнил о той давней находке и подумал, что ты, быть может, захочешь сделать — ну что ты там делаешь с подобными вещами — и поделиться со мной барышами. Сам-то я ничего не смыслю в редактировании. Знал я одного редактора, но тот взлетел на воздух в своей машине, когда попытался тиснуть статейку о моём приятеле.

Я объяснил ему, что в издательском бизнесе прибыль отнюдь не скорая, и поинтересовался, готов ли он ждать своей доли несколько месяцев. Улыбка на его физиономии угасла.

— Не, времени у меня совсем нет. А сколько ты можешь дать мне прямо сейчас, нынче вечером?

— А сколько вы хотите?

У озвученной им цифры оказалось слишком много нулей. Я внёс контрпредложение. Тут мой хмурый гость принял и вовсе угрожающий вид. Почувствовав его недовольство, парни по бокам навострили уши, словно псы, предвкушающие команду к нападению.

— Гроши, — буркнул он.

Я собрал всё своё мужество и пожал плечами.

— Это почти всё, что у меня есть. Мне же нужно на что-то жить. Можете расценивать это как первоначальный взнос.

Коллинз звучно поскрёб подбородок.

— Ладно, согласен. Но только наличными.

— У меня нет столько при себе. Возьмёте чек? — Я потянулся за чековой книжкой.

— Я имею дело только с наличными.

— Тогда мне придётся идти в банк, а он откроется только в понедельник.

Коллинз скривился и заёрзал в кресле. После чего, наконец изрёк:

— Ладно, уговорил. Выписывай.

Я так и сделал и протянул ему чек.

— Всё без обмана, — заверил я Коллинза, увидев, как внимательно тот разглядывает полученное.

— Я тебе верю. — Он сложил чек и убрал его во внутренний карман. — Ты не похож на тупицу.

Писательское любопытство взяло во мне верх, и я спросил, зачем моему посетителю так срочно понадобились деньги. К моему удивлению, вопрос его нисколько не задел.

— Дорожные расходы. Одни меня ищут, а другие не хотят, чтоб меня нашли. Так что я взял отпуск. А все деньги у меня вложены в… в мой бизнес. — Он поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. — Хорошенько поработай над этим. Я скоро снова дам о себе знать.

Он развернулся и вышел, вернее, не совсем так: сначала один из его телохранителей, сунув руку в пиджак, выглянул из дверей, как следует осмотрелся, а затем выпрямился и кивнул шефу, после чего они все вместе и удалились. Мигом позже до меня донеслись урчание двигателя лимузина и хруст гравия: машина двинулась в сторону шоссе и уехала. К этому времени я уже схватился за карандаш и принялся за работу.

Похоже, при редактировании вновь обретённой рукописи мне предстояло столкнуться с теми же самыми трудностями, что я испытывал в процессе работы с первой.

Почерк Уотсона, как я уже упоминал, просто ужасен. Но ещё хуже было другое: невообразимое многословие и огромное количество оксюморонов со всей очевидностью свидетельствовало о том, что это был черновик, а потому до передачи текста в набор его необходимо было подвергнуть значительной переработке — переработке, которую, вероятно из-за войны и последовавшей утраты рукописи, Уотсон так и не смог осуществить. Поэтому я взвалил на себя бремя этих исправлений, которые, уверен, внёс бы и сам любезный доктор, не обернись против него время и обстоятельства. И я готов взять на себя ответственность за сие литературное богохульство с должным осознанием того, что там, где подобное было возможно, я оставлял прозу Уотсона нетронутой, в случае же невозможности этого старался придерживаться его характерного стиля. Книга, можно считать, оригинальна на девяносто процентов.

Повесть содержит два значительных открытия, которые могут положить конец ряду неразрешённых споров среди почитателей Шерлока Холмса, в зависимости от того, как они к ним отнесутся. Во-первых, появление Майкрофта, старшего брата Шерлока Холмса, в 1885 году, по-видимому, указывает на то, что Уотсон, описывая свою первую встречу с ним в «Случае с переводчиком», допустил литературную вольность. Поскольку эта первая встреча в силу необходимости предшествовала нижеизложенным событиям, то Майкрофт, будучи представленным Уотсону, просто не мог сказать: «С тех пор, как вы стали летописцем Шерлока, я слышу о нём повсюду». Как известно каждому посвящённому, первая их этих летописей, «Этюд в багровых тонах», была опубликована лишь в декабре 1887-го, то есть более чем через два года после событий, описанных в настоящем отчёте. Если Майкрофт и произнёс сию фразу, то наверняка сделал это при каких-то более поздних обстоятельствах, что не так уж и трудно допустить, поскольку Уотсон, как известно, порой объединял несколько разговоров в один, для придания своему отчёту большей полноты. Вот вам пример: «В последнем деле Холмса» Уотсон утверждает, будто никогда не слышал о зловещем профессоре Мориарти, однако в действительности, как мы видим в предшествующей упомянутому отчёту «Долине страха», он уже весьма неплохо информирован о предмете разговора. Поскольку «Последнее дело» было издано раньше, любезный доктор, по-видимому, решил включить вводное описание Холмсом нечестивого учёного из более раннего случая, дабы не запутывать читателя, понятия не имеющего о существовании профессора. Подобными же соображениями можно объяснять и слова Майкрофта при знакомстве в «Случае с переводчиком», который, как мы теперь видим, должен был произойти до января 1885 года.

Во-вторых, мы наконец-то поставлены в известность относительно alma mater Уотсона, Эдинбургского университета, где он изучал медицину, прежде чем получить степень в Лондонском университете в 1878 году. Данная тема долго была предметом споров среди образованных почитателей Холмса, которые, основываясь на том факте, что во времена Уотсона сие лондонское заведение являлось не учебным, а лишь классификационным центром по дипломам, потратили множество часов на обсуждение, где же холмсовский Босуэлл[1] всё-таки учился. Возможно, именно там Уотсон и познакомился с Конан Дойлом, перед тем как тот окончил этот же университет в 1881 году, и заложил основу деловых отношений, которым предстояло превратить имя Шерлока Холмса в синоним искусства расследования.

Нижеследующее, за моим незначительным вмешательством, представляет собой летопись, собственными словами Уотсона, событий периода с октября 1883-го по март 1885-го (вплоть до настоящего времени полнейшую шерлокианскую загадку), рассмотренных в совершенно новом ракурсе. События эти связаны со странными отношениями Генри Джекила и Эдварда Хайда. Независимо от того, сумели ли Холмс и Уотсон как-либо повлиять на их итог — как и в случае стычки обоих с графом Дракулой в 1890 году, — летопись эта, вероятно, некоторое время будет оставаться предметом споров среди холмсоведов. По моему же мнению, именно упорство сыщика с Бейкер-стрит вынуждало мистера Хайда жить согласно собственному имени.[2]

Что касается Джорджа Коллинза, мне суждено было вновь услышать о нём скорее, нежели оба мы предполагали. Два дня спустя после нашей встречи я прочёл в газете о смерти известного криминального авторитета, расстрелянного вместе с двумя телохранителями тем утром в аэропорту Детройт Метрополитан. Его разыскивало большое жюри — коллегия присяжных, занимавшаяся расследованием загадочного исчезновения знаменитого профсоюзного лидера, и предполагалось, что его заставили замолчать его же дружки-гангстеры. При нём обнаружили билет в Мексику и приличную сумму в специальном поясе для хранения денег. В газете опубликовали фотографию потерпевшего, сделанную два года назад, когда его судили за уклонение от уплаты подоходного налога; на ней мой гость был запечатлён в наручниках, между двумя полицейскими, выглядевшими на его фоне весьма бледно. Хотя имя под фотографией значилось другое, ошибиться было невозможно: та же самая неприятная белоснежная улыбка. Вот разве только очков на этот раз не хватало.

Каковы бы ни были грехи этого человека и сколь бы низменными ни были его мотивы, настоящая книга целиком обязана своим существованием Джорджу Коллинзу, благодаря чему место среди величайших в истории покровителей литературы ему обеспечено. Посему я, рискнув вызвать неодобрение властей, посвящаю данное предисловие его памяти.

Лорен Эстелман Декстер,

штат Мигиган

15 декабря 1978 г.

Загрузка...