ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Аргамаков со своими подчиненными были правы. Многие искали устоявший перед хаосом уголок. Конечно, не все желали встать в ряды его защитников, многие мечтали лишь отсидеться, пока в других местах все само собой образуется.

Так и свободу люди воспринимают по-разному. Для кого-то это право жить в свое удовольствие, для кого-то – возможность полнее исполнить свой долг. И пусть последних всегда меньшинство, однако они все-таки есть.

Но как же их не любят остальные!..


Дни становились не только длиннее, но и теплее, и можно было понемногу увеличивать переходы. Кони уже втянулись в работу, не приходилось переживать за них, опасаться, что четвероногие помощники не вынесут тягот.

В остальном же даже молодая трава и недавно распустившиеся на деревьях листья не могли улучшить настроение едущих. Дорога в радость, когда на душе покой. Но этой весной покой существовал лишь для равнодушной к людям природы… Даже это было под вопросом.

– Я думаю, деревню нам лучше объехать. До захода солнца еще далеко.

Сухтелен, не слезая с коня, внимательно разглядывал карту, а потом не выдержал и выругался:

– Черт бы побрал этих топографов! Двадцатый век на дворе, а приличной карты своей земли сделать не удосужились! И притом мы же их дисциплину в училищах проходим! Ну, куда идет вот эта тропка?

Он кивнул на отходящий от проселка вытоптанный след.

– Кто ж знал, господин подполковник, что нам по собственной земле блуждать придется? А местные и без карт все вокруг знают. – Зарастающий светлой бородкой круглолицый Раден позволил себе едва заметную улыбку.

– Угу. Сейчас у них и спросим. Заодно проверим, остались на родной земле Сусанины или перевелись к чертям собачьим, – кивнул худощавый подполковник.

– Куда ж они денутся? Вестимо, остались. Я даже подозреваю, что все лешие из сказок, которые кружат путников, это не кто иные, как прямые предки нашего героя. Вполне нормальные люди, работящие, семейные, лишь о дороге их спрашивать лучше не стоит.

– Вам бы писателем быть, господин ротмистр. На манер Жюля Верна. Цены бы вам не было. – Сухтелен несколько резко сложил бесполезную карту и засунул ее в сапог.

Планшет никак не вписывался в образ.

Все девять человек во избежание ненужных столкновений были переодеты солдатами и лишь на дне мешков хранили до лучших дней погоны и ордена. Притом на саблях офицеров оставались на своих местах Анненские темляки, а у Радена вместе с Анненским еще и Георгиевский.

– Рискнем. Не первый раз нам блуждать по всяким Лукоморьям и прочим сказочным местам. – Раден первым повернул коня на тропинку.

Остальные последовали за ним. Шесть офицеров, вахмистр Желтков, два денщика. Все верхом, при винтовках, да плюс еще повозка, в которой везли нехитрый скарб и небольшой запас продуктов.

Жалкие остатки полка с более чем двухвековой историей…

Ехали не первый день, насмотрелись всякого и потому были постоянно настороже.

На большой войне было намного легче. Четко знаешь, где свои, а где – противник. А тут вроде свой русский мужик, а ты постоянно поглядывай, как бы он исподволь не попытался напасть, не углядел вдруг в проезжих солдатиках белую кость.

И ведь углядывали ставшим звериным чутьем, нападали, словно родная земля в одночасье превратилась в заколдованный злобный мир, населенный всевозможной нечистью.

Только почему словно?


Слова о блужданиях оказались справедливыми. Тропинка петляла посреди чащоб, едва не завела в болото и лишь под самый конец смилостивилась, провела людей по самому краю.

Сухтелен, высокий, с вытянутым аристократическим лицом, лишь покачивал головой, прикидывая величину получившегося обхода.

– Черт! Зря мы так поехали, – наконец вымолвил он.

– Самые прямые дороги ведут в ад, – не согласился с ним Раден. – А туда нам явно не надо.

Он служил с подполковником уже восемь лет, с того момента, когда был выпущен в полк, и все это время их отношения были самыми дружескими.

– У меня устойчивое чувство, что ад сейчас везде, – вздохнул Сухтелен.

На этот раз возражений не последовало. А скоро лес распахнулся, и глазам открылось большое поле, в конце которого виднелась деревня.

Все это было много раз видено, привычно и тем не менее навевало неясную тревогу. И вроде для нее не было причин, очевидной угрозы, но все-таки всадники застыли, не решаясь двигаться дальше.

– Дождь будет, господа. Видите, как затягивает? – Поручик Стогов кивнул на горизонт, на котором заклубились тучи.

– Скорее – ливень. По ранам чую, – кивнул Раден.

Барон был ранен четырежды, причем трижды – в одной атаке, и теперь частенько играл роль живого барометра.

Сухтелен задумался. Ночевать под дождем в поле не хотелось. И люди, и лошади достаточно устали, и такая ночевка не могла принести им нормального отдыха.

– К черту! В конце концов, деревня как деревня, – вздохнул подполковник. – Нам ведь только переночевать, а с рассветом сразу пустимся дальше. Только ведите себя естественнее, господа. Без всяких благородных замашек.

– Для кого-то так называемые благородные замашки как раз и являются естественными, – не сдержал улыбки Раден. – Ладно, молчу. И вообще являюсь самым разнузданным солдатом родом из Тмутаракани.

Сухтелен лишь покачал головой и тронул коня.

С виду деревня выглядела вполне обычной. Никто не пытался перегородить въезд (бывало и такое) и вообще не шумел.

Отряд, разумеется, заметили, и крестьяне высыпали на площадь узнать, с чем пожаловали служивые.

– Здорово, мужики! Заночевать у вас можно? – выкрикнул Раден, не слезая с коня.

– А кто такие будете? – раздался голос из толпы.

– Сами не видите? Дембобилизованные, – нарочито исковеркал слово ротмистр. – Вот, теперя до дому пробираемся.

– Знаем мы таких! А потом от вас сплошное безобразие! – выкрикнул тот же голос.

Раден посмотрел на говорившего. Им оказался здоровенный нагловатый мужик явно призывного возраста, и ротмистр резко ответил:

– По себе, что ли, судишь? Чай, пока до дому добирался, немало набедокурил по дороге?

Собравшиеся дружно заржали. Видно, нрав односельчанина был им прекрасно известен. Другое дело, что все проказы, относившиеся к чужим, воспринимались здесь как молодечество, а к ним самим – преступление.

Обычная людская двойственность, многократно усилившаяся на фоне всеобщего развала.

– Тоже мне, желают ангелами показаться! – после некоторого молчания отозвался мужик.

Пока шла эта короткая перепалка, Сухтелен внимательно осматривал деревню. Точнее, ту ее часть, которую можно было увидеть не сходя с места.

Избы были так себе, ни особого достатка, ни крайней нищеты. Обычная картина нечерноземной кондовой Руси.

Впрочем, избы подполковника особо не интересовали. Дорогой офицеры предпочитали постоянно находиться вместе, и уж если останавливаться на ночлег, то в отдельных строениях, расположенных подальше от основных домов.

Дважды подобные меры предосторожности спасали жизнь, позволяли отбиться от переменчивых в своих настроениях местных жителей, решавших ночной порой поживиться за счет случайных гостей. История любит повторяться, потому приходилось и дальше следовать этому правилу.

И сейчас Сухтелен углядел на отшибе у самой кромки подступавшего с другой стороны к деревне леса большой, явно заброшенный овин. Особых удобств он не сулил, да офицеры их и не искали. Была бы крыша над головой…

– А везете с собой что?

И этот вопрос был знаком. Мужики каждый раз прикидывали, есть ли возможность поживиться, или риск будет неоправдан. Все же проезжие вооружены и, защищая свое добро, вполне могут пустить оружие в ход.

С тех пор как не стало закона, правым оказывался сильнейший, и наверняка не один бывший солдат из этой деревни по дороге домой прихватил себе все, до чего смог дотянуться. И хорошо, если подобный грабеж обошелся без крови!

– На продажу – ничего! – отрезал Раден.

Его правый глаз слегка косил, что в сочетании с рассекающим лоб шрамом и неаккуратной бородой придавало барону разбойный вид.

– Послушайте, мужики, а овин у вас там пустует? – вступил в разговор Сухтелен.

Небо было затянуто уже наполовину, и приближающийся дождь заставлял ускорить течение переговоров.

– Пустой, да вам-то что? Мы оружных в своей деревне не потерпим. Мало ли чего у вас на уме! – объявил внешне довольно благообразный мужик, вполне похожий на старосту.

– Так какая это деревня? Он же за околицей!

– Все едино, рядом. Ночью пойдете шарить по избам. Вас эвон сколько, и все при винтарях.

– А что нам, с голыми руками до дому переть? Тогда при удаче без штанов дойдем, а нет – сгинем по дороге, – откровенно усмехнулся Раден.

– Нет, вы сдайте оружие миру на хранение, тогда милости просим! Утречком же перед дорогой мы его вам возвернем в целости и сохранности, – невинно предложил «староста».

Такой плохо скрытый интерес сквозил в его плутоватых глазенках, что часть офицеров не выдержала и рассмеялась. Желтков, юмора не ценящий, машинально потянулся к кобуре и лишь в последний момент отдернул руку.

– Ладно, мужики. Пошутили, и будя. – Раден старательно имитировал простонародную речь. – Не боись, нам ваша деревня без надобности. До своей бы добраться. Мы до утра из овина даже вылезать не будем. Что вам, пустого сарая жалко?

На площади загалдели. Судя по репликам, крестьянам было жалко не овина, а себя. Мало ли вооруженных людей бродят по дорогам, и поди разбери, что у них на уме: честное желание провести ночь под крышей или желание пощупать баб и пограбить мужиков? Чужая душа – потемки. Но ежели пришельцы оставят свое оружие, то вполне можно совершить христолюбивое дело: предоставить нежданным гостям ночлег.

– Да поймите, мужики! Я с первого дня на фронте. Мне без винтовки – как без портков! – запальчиво выкрикнул Раден.

– А коли ты – тать, али того хуже, офицер? – выкрикнули из толпы, и остальные согласно завопили.

Даже самому крепкому терпению бывает предел. Рука ротмистра вцепилась в ремень, готовясь сдернуть винтовку с плеча.

И тут свое веское слово сказал Желтков.

Вернее, не слово, а довольно пространную тираду, воспроизвести которую не смог бы никто.

Крестьяне замолкли, пытаясь переварить услышанное. Несколько человек зашевелили губами, силясь запомнить речь, да куда там! Здесь надо как минимум иметь врожденный талант, да плюс к нему послужить для практики сверхсрочным вахмистром, а еще лучше – боцманом.

Ни вахмистров, ни боцманов в деревне не нашлось.

– Короче, мы ночуем, а утром покидаем вашу деревню к чертовой матери, – подытожил Раден, направляя коня к овину.

Они успели как раз вовремя. Долго собиравшийся дождь хлынул так, словно в дополнение ко всем бедствиям с сегодняшнего вечера начинался второй всемирный потоп.

Или это небо пожелало притушить полыхавший по всей земле пожар страстей?

Если последнее верно, то цель была достигнута. Мужики проворно разбежались под крыши, и деревня мгновенно опустела.

В овине поместился весь отряд. Даже телега вошла в распахнутые ворота, и не надо было переживать за вещи.

Но и оставшись наедине, кавалеристы ничего обсуждать не стали. Они молча расседлали лошадей, так же молча дали им обнаруженные внутри остатки сена и лишь тогда поужинали сами.

На ужин были только хлеб и сало. Да разве в разносолах счастье? На фронте тоже порою приходилось довольствоваться малым, и ничего, от голода никто не умер.

От льющихся водопадов было темно, хотя ночь еще не наступила. И холодно от сырости было. Сейчас бы для полноты счастья разложить хоть небольшой костер! Вот только огонь будет привлекать ненужное внимание, а к чему оно?

Так и легли по разным углам, кому где повезло. Не все: хоть земля и родная, приходилось выставлять часового, и от этой повинности был не освобожден даже старший по званию Сухтелен.

Остальные спали, держа винтовки под рукой, как привыкли спать в последнее время. На войне было легче, а здесь и не знаешь, где и когда подстережет тебя опасность.

Однако вопреки ожиданиям ночь прошла спокойно. К полуночи утих ливень, и лишь лужи да грязь напоминали о несостоявшемся потопе.

В деревне было темно и тихо. Не доказательство, конечно, однако, с другой стороны, конкретных причин для нападения у местных жителей не было.

Да кто их сейчас разберет!

Тишина тишиной, но спящие проснулись сами без команды еще до света.

– Седлаем все разом и уходим ко всем чертям, – коротко распорядился Сухтелен.

Это были едва ли не первые слова, прозвучавшие в овине за долгую ночь.

– Вроде тихо, – отозвался стоявший на часах Стогов и нерешительно посмотрел на едва различимого подполковника.

Он не мог решить, относится приказ седлать к нему или нет?

– Ничего не случится. Чем быстрее уйдем, тем лучше.

Сухтелен не обратил внимания на явное противоречие между двумя фразами.

Очень уж хотелось как можно скорее оказаться подальше от негостеприимного селения!

Чувство это обуревало не одного подполковника. Остальные торопливо принялись за дело, а чтобы было половчее, даже сняли с себя винтовки.

Попробуй повозись со сложной конской амуницией в полутьме, да еще с драгункой за плечами!

Это была вторая после снятия с поста часового ошибка Сухтелена.

От распахнутых ворот грянул нестройный залп из нескольких ружей, и внутрь ворвалась целая толпа мужиков.

Случившееся было настолько неожиданно, что подготовиться к отпору кавалеристы не успели. Кое-кто выхватил саблю, только использовать ее в тесноте и темноте оказалось практически невозможно, и офицеры были буквально смяты.

Лишь Стогов, волею случая оказавшийся у окна, не отдавая себе отчета, перевалился через него и оказался снаружи. Один из мужиков выстрелил ему вдогонку, что только подстегнуло поручика в его отчаянном бегстве…

Остальные были обезоружены, избиты, связаны.

Победители выволокли из овина коней, оружие, телегу и прочую добычу, закрыли ворота, подперли их снаружи, а на окно набили крест-накрест пару досок.

– Влипли, – подытожил ситуацию Раден.

Остальные молчали, и только корнет Мезерницкий, самый молодой из отряда, изредка стонал. Он был ранен пулей в грудь первым предательским залпом.

Зато снаружи вовсю галдели. Мужики при свете наконец наступившего утра разглядывали добытое, громко возмущались бедностью своих пленных, а заодно и обсуждали, что делать с захваченными людьми.

Чаще всего мелькало предложение «расстрелять». Оно находило поддержку не у всех, и эти сердобольные предлагали свои варианты. К примеру, повесить, чтобы не тратить патронов, а то и просто прирезать или отвести к протекавшей неподалеку речушке и там утопить.

Больше всего старались давешний здоровяк и благообразный «староста».

Пленным оставалось только прислушиваться да гадать, какое из предложений одержит верх.

Скоро к спорящим присоединились пришедшие из деревни бабы, и шума стало значительно больше.

– Что будем делать, Константин Михайлович?

Вязали мужики неумело, и Желтков сумел освободиться от пут.

– Что? – Сухтелен лежал совершенно безучастный, переживая случившееся.

Вахмистр повторил свой вопрос, сноровисто развязывая своего командира.

Через несколько минут кавалеристы были свободными. Только дало им это очень мало. Перевязали раненого Мезерницкого, а в остальном…

Оружия у них не было, выбраться наружу оказалось невозможным. Оставалось, как и прежде, прислушиваться к спорящим снаружи крестьянам да радоваться, что Стогову удалось уйти вместе с самым ценным, что вез с собой небольшой отряд.

А снаружи бушевали страсти. Народ разошелся не на шутку. Судя по звукам, дело едва не дошло до драки, и это при том, что в основном в уничтожении гостей мнение было единым. Не было единства лишь в способах.

Утро окончательно вступило в свои права, а спор все не утихал. Прошло немало времени, пока крестьяне окончательно выдохлись и решили сделать перерыв не то на ранний обед, не то на поздний завтрак.

Толпа у овина рассосалась. Лишь несколько человек остались охранять арестованных: они что-то тихонько бухтели да не без шума поедали принесенную им на пост еду.

Покормить офицеров никто не догадался. Или решили, что нечего тратить продукты на потенциальных покойников. Людей, как и свиней, перед забиванием кормить не принято.

День выдался не по-весеннему жарким. Своенравная природа решила напоследок порадовать обреченных людей, молча ждущих решения своей участи.

В сердцах теплилась надежда, однако она была настолько крохотной, что о ней всерьез не стоило и поминать. За последнее время кавалеристам пришлось быть свидетелями многих расправ, бессмысленных и жестоких. Так почему в их случае дело должно было обстоять иначе?

Между тем площадка перед овином понемногу стала наполняться вернувшимися крестьянами. Еда привела их в добродушное настроение. Не настолько, чтобы помиловать нежданных гостей, однако достаточное для более спокойных разговоров, без криков и взаимных обвинений.

Беседа немного покрутилась вокруг способов по переправке путешественников в мир иной и плавно переключилась на раздел захваченного имущества.

И тут что-то произошло.

По вполне понятным причинам, гусарам было не до анализа собственных ощущений. Навалившуюся сонливость каждый приписал усталости и нервам, но подумал, что подобный казус приключился исключительно с ним.

Опасность помогла справиться с внезапной истомой. Напряжение воли… и на ее место пришла привычная готовность к борьбе.

Снаружи стали стихать голоса, и наступила непонятная неожиданная тишина.

Раден осторожно выглянул в щель в воротах, пригляделся и с явным недоумением повернулся к своим сослуживцам:

– Похоже, все спят.

– Как?!

Поверить в это показалось невозможным. Сначала Желтков, затем Сухтелен приникли к щели и отодвинулись с тем же непониманием.

– Точно. Спят.

– Знаете, господа, вы не поверите, но я бы тоже сейчас был бы не прочь вздремнуть, – признался Ларионов.

– Побойтесь Бога, корнет… – говоря это, Раден едва удержал зевок.

Гусары переглянулись. Что означала всеобщая сонливость, было абсолютно непонятно, однако ничего хорошего нести она не могла.

– Надо выбираться отсюда, пока нас черти не взяли, – Сухтелен, как командир, первым оформил в слова общее ощущение, а Желтков подошел к заколоченному окну и попробовал на крепость преграждающие путь доски.

– Помогите!

Доски оказались прибитыми на совесть, и в одиночку справиться с ними вахмистр не сумел.

– Тихо!

Знакомое позвякивание конской сбруи раздалось совсем рядом. Через несколько мгновений из лесу появился бесконечный ряд повозок с сидящими на них вооруженными людьми. Одеты были люди кто во что горазд. Тут были и серые шинели, и разномастные пальто и куртки, и матросские бушлаты. К тому же многие из седоков были зачем-то обмотаны пулеметными лентами, отчего приобрели нелепый вид.

Часть из них без задержек проследовала к деревне, другие же остановились рядом со спящими крестьянами. Вновь прибывшие проворно соскочили с телег и деловито принялись оглядывать место всеобщей спячки.

– Чего энто они тут собрались? – донесся чей-то голос.

Остальные загалдели в ответ, и до затаившихся кавалеристов долетали лишь отдельные слова и малопонятные реплики.

– Посмотрите, что в овине! – перекрыл всеобщий гвалт кто-то уверенный в своем праве командовать.

Будь бы сейчас оружие! Но у восьмерых, включая тяжелораненого Мезерницкого, не было ничего, и им осталось покорно ждать, когда прибывший сброд откроет ворота.

– А эти не спят! – заглянувший первым мордоворот, одетый в явно маленькое ему драповое пальто, с удивлением посмотрел на стоявших тесной группой воинов.

Его товарищи шумно задергали затворами, и на пленников уставилось не менее трех десятков разнообразных стволов.

– Выходи!

– У нас раненый, – предупредил Сухтелен.

Не обращая на эти слова внимания, их грубо выволокли наружу, прислонили к стене и отодвинулись, создавая небольшое свободное пространство. В него порывисто шагнул здоровенный откормленный матрос в распахнутом бушлате и с надписью «Император Павел» на заломленной бескозырке.

Матрос упер правую руку в деревянную кобуру с маузером, окинул пленников угрюмым, недобрым взглядом и буркнул:

– Кто такие?

– Солдаты. Возвращаемся с фронта. Хотели здесь переночевать, а местные на нас напали. Одного нашего ранили и всех заперли здесь, пока решали нашу участь, – коротко рассказал основную легенду Раден.

Матрос со своими людьми явно составляли банду, одну из тех, что бродят сейчас по земле, и говорить им правду не стоило.

– Да? – Матрос смотрел недоверчиво. – А часом, не офицеры?

– Скажешь тоже! – Желтков чуть выступил вперед и смачно сплюнул. – Это вы там, на морях, всю войну прохлаждались, пока мы в окопах гнили. – Вахмистр обращался к расхристанным солдатам, составляющим немалую часть банды. – А ты хоть раз в конную атаку на пулеметы ходил? Под обстрелом чемоданами бывал? И теперь что, после такого мы до дому добраться прав не имеем?

Некоторые из толпы ободрительно закивали. Видно, им тоже довелось кое-что испытать на нелепо закончившейся войне.

Матрос еще раз внимательно посмотрел на Желткова.

– С тобою, служба, все ясно, а остальные? – Он устремил взгляд на Сухтелена, выделяющегося своим породистым лицом. – Тоже права имеют?

Теперь другая часть толпы поддержала своего вожака.

– И остальные со мной. В одном полку служили. И кровь вместях проливали, – твердо ответил Желтков, добавляя к сказанному непереводимую на другие языки тираду.

Сквозь толпу к матросу пробился молодой губастый мужчина полуинтеллигентного вида в шляпе и распахнутом пальто, под которым виднелся засаленный, некогда приличный костюм.

– Нашли чем хвастать! Тут кое-кто за вас на каторге гнил и ничего не говорит.

– За меня?! Я каторжником никогда не был! – возмутился вахмистр, понимавший все слишком буквально. – Никогда не воровал и не грабил!

И вновь добавил пару замысловатых оборотов, образно демонстрирующих, что порядочный человек должен думать об уголовном сброде.

– Ну, даешь! – В пронзительных глазах матроса мелькнуло нечто похожее на уважение. – Ты на флоте, часом, не служил?

– Ты лучше спроси, чего они не спят, как эти?.. – Полуинтеллигент небрежно махнул рукой в сторону валяющихся в разнообразных позах местных жителей.

– В нашем положении только и делать, что спать, – буркнул Раден.

Полуинтеллигент ненадолго задумался. Матрос по-прежнему не сводил с пленников тяжелого взгляда, словно хотел разглядеть их внутреннюю сущность.

– Что ж, от страха, пожалуй, можно стать невосприимчивым даже к твоим приемам, – задумчиво вымолвил мужчина в шляпе. – В их-то положении…

– Посмотрим. – Матрос снова помрачнел, вскинул руки перед собой и принялся шевелить пальцами.

В движении его рук было нечто таящее смутную угрозу, но кавалеристам главарь банды сейчас напомнил дешевого балаганного мага, если не клоуна. Сухтелен недоуменно переглянулся со своими людьми, не в силах понять разыгрываемого перед ними действа.

Очевидно, бандиты ожидали совсем иной реакции, и в толпе раздались возгласы удивления.

– Страх, говоришь? – процедил сквозь зубы матрос, заканчивая свои пассы. – А ну отвечать, кто такие? – замогильным голосом взвыл он.

– Сказано тебе: солдаты. Домой возвращаемся, – терпеливо, как сумасшедшему, повторил Раден.

– Ну и что ты на это скажешь, Яшка? – вполне нормальным тоном спросил матрос у полуинтеллигента.

– Если бы не видел своими глазами, ни за что бы не поверил, – задумчиво произнес Яков. – Или мы не до конца разобрались с твоими способностями, или имеем дело с редчайшим исключением из правил.

Матрос еще раз окинул взглядом пленных, будто пересчитывал их, и буркнул:

– Не слишком ли много исключений? Ладно, заприте их обратно и за работу. Я потом решу, что с ними делать.

– Прикончить – и всех делов! – раздалось из толпы.

Предложение по нынешним временам не блистало оригинальностью. Но с наступлением свободы люди не стремились к особым изыскам в удовольствиях: чем грубее и примитивнее, тем лучше, – и потому толпа отозвалась одобрительным гулом.

– Тихо! – Матрос призывно поднял руку и, не разочаровывая соратников, уточнил: – Я еще не придумал, как мы это сделаем.

Судя по тому, как толпа удовлетворенно притихла, фантазия у матроса отличалась богатством.

Пленных весело, с шуточками затолкали обратно в овин, старательно закрыли ворота и дружно бросились навстречу двигающимся из деревни полным возам.

– А мужиков тоже кончать? – жизнерадостно выкрикнул один из разбойников в распахнутой шинели.

Не дожидаясь ответа, он вонзил штык в живот ближайшего крестьянина и подналег на винтовку, вгоняя трехгранное лезвие поглубже.

Крестьянин проснулся, но лишь для того, чтобы захрипеть от боли, согнуться от вошедшей в тело стали и, чуть поизвивавшись, затихнуть окончательно.

Кое-кто из ближайших разбойников залился веселым смехом и красочными фразами прокомментировал чужую агонию.

Наблюдавший за этим Яков слегка поморщился и прикрикнул:

– Не балуй! Кто потом кормить вас станет? Оставьте их лучше на развод!

– На развод – это можно, – дружно отозвались сразу несколько голосов.

Отозвавшиеся немедленно решили подкрепить слова делом и принялись задирать юбки ближайшим бабенкам.

– Что, господа? – тихо произнес Сухтелен.

Он был воином и не мог смотреть на разыгрывающиеся перед ним картины. Хуже того – не мог их предотвратить.

– Мне кажется, пора прощаться. Если что было, простите.

Никаких красивых слов и поз не было. Солдаты и офицеры молча обнялись, и лишь Желтков вымолвил:

– Главное, чтобы Стогов уцелел. У него святыня.

И в этот самый момент басовито и грозно застучал пулемет. Смертоносная струя свинца ударила в скопление бандитов, опрокидывая одного за другим наземь, и к этой победоносной песне возмездия почти сразу присоединилось еще три или четыре «максима».

А затем со стороны поля показалась стремительно скачущая лава, подкрепленная двумя стреляющими на ходу броневиками.

Ни о каком ответном сопротивлении не было и речи. Не попавшие под пули бандиты бросились наутек. Им было нечего защищать, кроме своих жизней, вот они и спасали их как могли.

– Господа! Там Стогов! – выкрикнул припавший к щели Раден. – Клянусь Богом, Стогов!

А еще через минуту эскадрон пронесся мимо, и лишь несколько всадников торопливо остановились у овина.

Одним из них был спасшийся офицер…

Загрузка...