Глава 6

Ахмет, бывший тележечник с Черкизовского рынка, а ныне заведующий складом Хромого Абдалло, его правая рука, уважаемый человек, возился с заедающим замком, который в начале и конце каждого рабочего дня так и норовил задержать его минут на пять, а то и на все полчаса, когда на присыпанной обрывками упаковочной бумаги и прочим мелким мусором асфальтированной площадке перед воротами остановилась темно-зеленая «семерка» с мятым передним крылом. Крыло было помято давно, на сгибах металла краска отшелушилась, и в этих местах проступили рыжие пятна. Фары погасли, и Ахмет услышал характерный трескучий звук, с которым водитель резким рывком затянул ручной тормоз.

Продолжая возиться с упрямым замком, Ахмет бросил на машину косой взгляд через плечо, пряча в густых усах тень иронической улыбки. Хромой Абдалло был дисциплинированным водителем и никогда не забывал поставить машину на ручник, хотя толку от этого не было никакого: однажды его «семерка» стояла у ворот, мешая проехать грузовику с товаром, и Ахмет с рабочими втроем легко откатили ее в сторону. Ручной тормоз при этом был затянут до упора; строго говоря, если бы площадка перед ангаром имела хотя бы крошечный уклон, Абдалло уже не раз пострадал бы из-за своей излишней доверчивости, распространявшейся, правда, только на механизмы и никогда – на людей. Вот и сейчас, услышав треск затягиваемого ручника, Ахмет подумал, уж не является ли помятое крыло результатом этой самой доверчивости. Он будто наяву увидел оставленный без присмотра автомобиль, который, постояв немного, будто давая хозяину возможность отойти подальше, медленно трогается с места и, потихонечку набирая скорость, начинает катиться под уклон – прямо в заляпанную грязью корму какого-нибудь грузовика или просто в оставленный на проезжей части мусорный контейнер…

Абдалло выбрался из машины и, опираясь на палку, неторопливо двинулся к ангару. На фоне набитых битком мусорных контейнеров и заслякощенного, замусоренного асфальта его прямая, подтянутая фигура в сверкающих дорогих туфлях, безупречно отглаженных брюках, кожаном пиджаке и белоснежном облегающем свитере смотрелась очень импозантно – можно было подумать, что этот пожилой смуглый господин с серебряной шевелюрой и аккуратными седыми усиками просто заблудился по дороге в гостиничный комплекс «Измайлово».

Шепотом помянув упрямого шайтана, Ахмет сильно, с риском сломать, повернул ключ, и замок наконец-то уступил, открывшись с неприятным, сухим скрежетом, свидетельствовавшим о том, что он остро нуждается в смазке. Ахмет дернул его книзу, и дужка неохотно вышла из отверстия, показав испачканный рыжей ржавчиной конец.

Тем временем к нему подошел Абдалло. Мужчины поздоровались, строго соблюдая освященный многовековым обычаем ритуал приветствия. Ахмет, хоть и был когда-то школьным учителем с весьма широкими, прогрессивными взглядами, не имел ничего против соблюдения обычаев, особенно если те не слишком мешали жить. Здесь, в Москве, где не было талибов, способных забить женщину камнями за появление на людях с открытым лицом, соблюдать обычаи было даже приятно. Они напоминали о родине и лишний раз подчеркивали то обстоятельство, что Ахмет и Абдалло, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении, принадлежат к одному кругу лиц, куда посторонних не пускают.

– Как ты себя чувствуешь, уважаемый Ахмет? – с улыбкой поинтересовался Хромой Абдалло, разминая пальцами первую в это утро и оттого самую долгожданную сигарету. – Не скучаешь ли ты по своей тележке?

– Благодарю вас, господин, – вежливо поклонился Ахмет. – Моя тележка часто мне снится, но не могу сказать, чтобы я по ней скучал. Скорее наоборот, эти сны сильно напоминают кошмары.

– Не беда. Скоро они оставят тебя в покое, – пообещал Хромой Абдалло, рассеянно наблюдая за тем, как бывший тележечник один за другим отпирает многочисленные замки и засовы.

– Я знаю, уважаемый Абдалло, – сказал Ахмет и распахнул прорезанную в железных воротах низкую дверцу. – Я все это уже прошел. Даже талибы рано или поздно перестают сниться. Почти.

Пригнувшись, он первым переступил высокий порог, нашарил в темноте выключатель и зажег свет.

– Я тебя очень хорошо понимаю, друг мой, – сказал Хромой Абдалло. – Прошло уже очень много времени, но мне все еще иногда снится тот шурави, из-за которого меня уже двадцать лет называют Хромым.

Вслед за Ахметом он перешагнул порог, с любопытством огляделся и одобрительно кивнул.

– Я давно не видел здесь такого порядка, – заметил он. – Вижу, что не ошибся, остановив свой выбор на тебе. Ты привел в порядок бумаги, как я просил?

– Простите, уважаемый, – Ахмет низко склонил голову. – Я не успел закончить. Осталось на пару часов работы. Самое большее, на полдня.

– Понимаю, – сказал Абдалло. – Ты напрасно просишь прощения, Ахмет. Твой предшественник так сильно запустил дела, что я рассчитывал самое меньшее на неделю. Ты позволишь взглянуть?..

Ахмет с поклоном указал на небольшую застекленную будку, приткнувшуюся к стене ангара в глубине помещения. Здесь хранились папки с транспортными накладными и другими бумагами, требовавшими учета; здесь же стояли дощатый топчан с продранным грязноватым матрасом и электрический обогреватель, спасающий кладовщика в неотапливаемом жестяном бараке. Из будки еще не выветрился пропитавший ее насквозь горьковатый запах конопляного дыма, оставленный предшественником; разбирая папки с бумагами, Ахмет до сих пор время от времени натыкался на припрятанные там и сям пакетики с травкой, которые сразу же выбрасывал в один из стоявших на улице мусорных контейнеров.

Войдя в будку, Хромой Абдалло недовольно потянул носом, укоризненно покачал головой и уселся на стул, который Ахмет предупредительно застелил свежей газетой.

– Я вижу, у тебя и здесь полный порядок, – сказал Абдалло, с удовлетворением озирая сложенные ровными стопками, аккуратно завязанные картонные папки с уже рассортированными бумагами. – Творить порядок из хаоса – дело, угодное Аллаху, дорогой Ахмет. Ты мне нравишься, уважаемый, потому что одинаково добросовестно и ловко управляешься как с тележкой, так и со всем этим бумажным хламом. Хотелось бы верить, что ты так же хорошо умеешь держать язык за зубами, как и поддерживать порядок на складе.

Ахмет почтительно склонил голову, но, когда он заговорил, голос его звучал твердо.

– Если у вас есть причины сомневаться во мне, уважаемый Абдалло, назовите их. А еще лучше – увольте меня прямо сейчас, пока…

Он замолчал, поняв, что чуть было не поддался на провокацию и не сболтнул лишнего.

– Пока ты не узнал слишком много, верно? – с улыбкой закончил Абдалло, не дождавшись продолжения. – Ты умен, Ахмет, а главное, быстро соображаешь. Это хорошо. Это очень хорошо, тем более что причин для взаимного недоверия у нас нет. Или я ошибаюсь?

Электрический чайник, который Ахмет включил, как только вошел в будку, негромко, но очень энергично забулькал, его прозрачная крышка покрылась изнутри капельками конденсата, и над ней заклубился горячий пар. Ахмет снял чайник с подставки, бросил в пузатый фарфоровый чайничек щепоть сухих блекло-зеленых листьев и залил их кипятком. По тесному помещению поплыл знакомый аромат.

– Тебе известен мой вкус, – заметил Хромой Абдалло, втягивая запах тонкими, изящно вырезанными ноздрями.

– Так, может быть, я опоздал с предложением меня уволить? – пошутил Ахмет. – Быть может, я и так уже знаю о вас слишком много? Впрочем, что касается чая, это не только ваш, но и мой вкус, уважаемый Абдалло. Простите, если это показалось вам нескромным.

– Перестань просить прощения на каждом шагу, уважаемый Ахмет, – серьезно сказал Абдалло. – Человек, умеющий отличить настоящий чай от свиного пойла, но пьющий помои из показной скромности – обыкновенный лицемер. Хороший чай недешев, но он по карману даже тележечнику, и лучше покупать его, чем дурман, превращающий человека в бессмысленного скота. Поверь, я очень рад, что наши вкусы совпадают даже в такой мелочи, как сорт чая.

Пока Ахмет готовил чай и наполнял пиалы, Хромой Абдалло бегло перелистал несколько папок с накладными. Движения его были нарочито небрежными, а вид – рассеянным, но темные глаза цепко бегали по строчкам, оценивая проделанную новым кладовщиком работу. Придраться не к чему: накладные были тщательно рассортированы по датам, поставщикам и разновидностям грузов.

– Ты хорошо справляешься, – констатировал Абдалло, откладывая в сторону папку и с благодарным кивком принимая из рук Ахмета горячую пиалу. – С той частью своих обязанностей, которой тебе приходилось заниматься до сих пор, – многозначительно добавил он, глядя на кладовщика поверх пиалы сквозь пар, смешанный с дымом сигареты.

Сердце Ахмета забилось быстрее: он понял, на что намекает хозяин, и внутренне возликовал.

– Сегодня прибывает особый груз, – сказал Абдалло, закуривая новую сигарету. – Думаю, ты догадываешься, о чем идет речь.

– Не догадываюсь, – возразил Ахмет. – Просто помню.

Абдалло приподнял брови, а потом сообразил, в чем дело, и кивнул.

– Ах да, конечно… Только, прошу тебя, дорогой, больше никогда и никому об этом не рассказывай. Даже мне, договорились?

– Конечно. Я просто ответил на ваш вопрос, уважаемый Абдалло. А скажите…

Он замялся, не решаясь задать тот единственный вопрос, который волновал его в данный момент.

– Не знаю, – с сочувствием произнес Хромой. – Поверь, я действительно не знаю. Мне не дано этого знать. Я – посредник, обычный человек. Глядя, как в небе собираются тучи, я могу сказать, что вскоре может пролиться дождь. Но, Ахмет, я не могу обещать, что он прольется! На все воля Аллаха – Аллаха, а не старого Абдалло! Не я собираю и отправляю эти… э… грузы. Я их только принимаю и сразу же переправляю дальше. Еще я могу просить – не приказывать, а просить! – чтобы эти люди помогли погрузиться в транспорт тому или иному конкретному человеку. На основании переговоров с ними и своего немалого опыта я могу предполагать, когда человек, о котором идет речь, окажется здесь, у меня. Но утверждать это наверняка и, тем более обещать – нет, уважаемый Ахмет, этого я не могу. И знаешь почему? Потому что не желаю на старости лет прослыть лжецом, да еще и по чужой вине. Я даже не могу твердо обещать тебе, что помогу твоей семье легализоваться здесь, когда они приедут. Я попытаюсь помочь, и это все, на что я способен, ибо я и здесь выступаю только как посредник.

Ахмет привычно склонил голову и уже открыл было рот, но вспомнил, что Абдалло просил его перестать все время извиняться, и промолчал, ограничившись глубоким, полным печали и раскаянья кивком. Он не зря колебался, не осмеливаясь спросить о своей семье: Абдалло ответил раньше, чем собеседник собрался задать вопрос, и это был именно тот ответ, которого Ахмет боялся. Никто ни за что не отвечал, никто ничего не гарантировал; Ахмет это знал и все же надеялся, что хозяин его обнадежит. Что ж, значит, он хотел слишком многого и, забывшись, переступил черту. Хромой Абдалло напомнил о разделяющем их расстоянии и сделал это, надо отдать ему должное, не только умело, но и с деликатностью, которой при желании свободно мог бы пренебречь.

– На все воля Аллаха, Ахмет, – значительно мягче повторил Абдалло. – Нам, простым смертным, остается только уповать на его милость. Это так же верно для меня, как и для тебя.

– Я понимаю, господин, – не поднимая головы, сказал Ахмет.

– Вот и хорошо. Теперь так. – Голос Абдалло зазвучал жестко и деловито. – Когда прибудет груз… – Он заколебался, подбирая слова, и, наконец, раздраженно махнул рукой. – А, шайтан! Мы с тобой друг другу доверяем, поэтому я буду говорить прямо. Клянусь бородой Пророка, от этих иносказаний, того и гляди, язык завяжется узлом! Так вот, Ахмет, когда сюда привезут людей, при них будет кое-какой багаж, помимо обычного тряпья. Этот багаж надо принять, внимательно проследив за тем, чтобы он был сдан весь, целиком, и хорошенько спрятать здесь, на складе. Машина за ним придет только завтра к вечеру, и до тех пор с грузом ничего не должно случиться.

– Будет сделано, господин, – коротко ответил Ахмет.

Он догадался, что речь идет о контрабанде. Но что с того? Соглашаясь стать заведующим складом Хромого Абдалло, он знал, на что идет. Если Абдалло рискнул превратить свой ангар в перевалочную базу для нелегальных мигрантов, то почему бы ему не пойти дальше и не заняться контрабандой? Канал, по которому можно десятками переправлять через границу живых людей, пригоден для транспортировки любого другого товара, потому что люди – самый неудобный груз. Об этом можно было догадаться и раньше…

– Прекрасно. Да пребудет с тобой милость Аллаха, Ахмет, – завершая разговор, сказал хозяин. – А он действительно милостив. Надеюсь, ты убедишься в этом еще до наступления завтрашнего утра.

Проводив хозяина, Ахмет вернулся к наведению порядка в перепутанных прежним кладовщиком бумагах. Это была несложная, скучная, рутинная работа, но, занимаясь ею, Ахмет внутренне ликовал, поскольку очень хорошо понял, что означали последние слова Абдалло. Хозяин не хотел ничего обещать и был, конечно же, совершенно прав. Но он сжалился над Ахметом и дал ему надежду, намекнув на скорую встречу с семьей.

Опустив на заваленный бумагами стол очередную папку, Ахмет достал из внутреннего кармана потертое кожаное портмоне и вынул оттуда фотографию хрупкой миловидной женщины и черноглазого мальчика лет десяти. Эту фотографию он получил около года тому назад вместе с переданным с оказией письмом с родины и с тех пор берег как зеницу ока. Осторожно коснувшись кончиками пальцев родных лиц, Ахмет бережно спрятал снимок и вернулся к работе.

Он сортировал бумаги почти два часа, а потом вдруг прервал свое занятие и выпрямился, побледнев и чутко вслушиваясь в доносившиеся снаружи звуки. Ворчание автомобильных двигателей, шорох шин, шарканье подошв, людские голоса и, конечно же, неизменные, привычные, пронзительно-протяжные, как пение муэдзинов на минаретах мечети, крики тележечников: «Дорогу! Дорожку!»

Ахмет пожал плечами, глотнул остывшего чая и снова погрузился в работу, даже не подозревая, что на железнодорожном мосту, расположенном примерно в трехстах километрах южнее складского ангара Хромого Абдалло, все уже закончилось. Рыжий Мишка Ежов и его друг Витька-Страшила в этот момент бежали со всех ног, не разбирая дороги, куда глаза глядят, прочь от моста, под которым, запрудив неглубокую речку, чудовищной грудой исковерканного металла лежал сошедший с рельсов грузовой состав.

* * *

Борис Шестаков, или майор Боря, как за глаза называл его едва ли не весь личный состав части, от командира до последнего новобранца, жестом отстранил уже открывшего рот для молодцеватого рапорта часового и толчком распахнул белую с матовым стеклом в верхней части дверь палаты. В узком помещении, до самого потолка выложенном пожелтевшим от времени, растрескавшимся кафелем, стояла всего одна железная койка. Окно с матовым стеклом было забрано прочной решеткой; в углу, вне пределов досягаемости лежавшего на койке человека, стоял простой тяжелый табурет, выкрашенный облупившейся белой краской.

На кровати лежал плотный, не первой молодости мужчина, чье смуглое и обветренное лицо сомнительно украшали черная с проседью борода и старый, неправильно заживший шрам, наискосок пересекавший губы. Левую половину лица закрывала белоснежная марлевая повязка: стараниями старшего сына Виссариона Агжбы, Григория, Железный Мамед теперь получил полное право именоваться Одноглазым – его левый глаз выскочил из орбиты от молодецкого удара прикладом по черепу. Ударь Григорий Агжба чуточку сильнее, и пророчество майора Шестакова сбылось бы – Железный Мамед сделался бы мертвым Мамедом, и толку от него, мертвого, не стало бы никакого.

Запястья Аскерова охватывали две пары наручников, прикрепленных к железной раме кровати. Вряд ли это создавало для него дополнительные удобства, но здесь, в госпитале, это никого особенно не волновало – никого, кроме самого Аскерова, разумеется. Входя в палату вслед за Шестаковым, Глеб Сиверов вспомнил, как в самый первый день своего пребывания здесь, едва придя в себя и еще не до конца разобравшись в ситуации, Железный Мамед вздумал пожаловаться на наручники врачу. Хирург, подполковник медицинской службы, прошедший все горячие точки, начиная с Афганистана, оскалив в ласковой улыбке крупные железные зубы, проникновенно ответил: «Надежно зафиксированный пациент не нуждается в анестезии». Затем, повернувшись к Аскерову спиной, добрый доктор затеял с присутствовавшим здесь же Глебом громкую и оживленную беседу о том, что клятва Гиппократа в наше время морально устарела и что в нее следовало бы внести дополнительные пункты, разрешающие врачам не лечить военных преступников, а ставить на них медицинские опыты. Слушая его, Аскеров презрительно кривил обезображенные шрамом губы, но на наручники с тех пор не жаловался: до него наконец-то дошло, где он, как сюда попал и какие чувства испытывают к нему окружающие.

При воспоминании о том, как сюда попал Мамед Аскеров, по прозвищу Железный Мамед, по спине у Глеба опять забегали мурашки. В тот момент он мог думать только об одном – о том, что вот сейчас один из этих братьев-разбойников, продолжателей славного и воинственного рода Агжба, устанет орать и глумиться и просто откроет огонь, в два счета превратив надежду на успешное завершение операции в пшик, в безответное кровавое месиво, которое останется только зарыть в землю, чтобы не смердело. Поэтому он оставил Борю Шестакова одного, предоставив ему и дальше препираться с непреклонным старым Виссарионом, и молча, с пустыми руками спрыгнул в яму, где, сбившись в кучу, как овцы, ждали неминуемой смерти Мамед Аскеров и его бойцы. На краю ямы, не прекращая выкрикивать яростные ругательства, стояли сыновья старого Виссариона – пять разъяренных гигантов с наведенными на пленников автоматами и нервно тискающими спусковые крючки указательными пальцами. «Он мне нужен», – не оборачиваясь, через плечо, сказал Глеб наведенным ему в затылок автоматным стволам, взял Аскерова за воротник и потащил из ямы, даже не зная, услышали ли его, и не рискуя строить предположения о результатах этой безумной выходки.

Загрузка...