Алина ВИТУХНОВСКАЯ


СТИХОТВОРЕНИЯ


Триста кровавых пятен


Война - это я.

Вы - триста кровавых пятен.

Между нами автомат.

Вы - личинки концлагерей,

где обозначен кризис

инсталяцией тел

электрических кресел,

вычленением личности,

превращением Ничто Человека

в окончательно мертвую косточку

для грустной зеленой собаки,

в интересный конструктор

для обалдевшего Винни-Пуха.

Концепция некроконструкций, акция радикальных калек

костылями замкнула концы остывающего естества.

Траволта, оставленный негром в машине, шпионит за женой

Мерселоса.

К ней ползущий Мересьев безног,

как угрюмая рыба

в кровавом томате.

Через годы и лес, через всю мировую войну они приближались

друг к другу,

чтоб насытить свою виртуальную похоть,

как иные желают червями насытить птенца.

... Потому что безногое тело ее естество будоражит как пила

стрекозу.

Насекомо.

Индустриально.

Триста кусков мозга.

Потому что безногое тело советского летчика

будоражит ее,

как может кусок человека

будоражить другой

кусок

человека.


И они завопили, сползаясь, и, смешав

ее героин с его героизмом,

взорвали мир.

1997 г.


Аттракцион

(из книги "Роман с Фенамином")


Папа дьявол. Тюрьма. Гильотина.

Решето. Талисман. Телефон.

Бож. Коровка ворует Лже-сына

и ведет его в аттракцион.

Там стоит колесо обозренья.

А с него весь видать обозрев,

состоящий из ста повторений,

отражений и справа и слев.

Став героем чужого романа,

папа падает в мусоропро.

В решето ускользает Лже-мама.

В темном небе грозеет угро.

Буря мглою небеет коряво.

Огрызается злой Насеком.

Все вокруг очевидно не правы.

Все, бесспорно, не левы кругом.

У Козла что ни фраза, то ужас,

что ни строчка, то конченый бред,

что ни стих, то за подписью Пушкин

(иногда попадается Фет).

И ничто не могло измениться.

Страшный мир злой роман повторял.

Хоть один персонаж на страницу

где-нибудь, как-нибудь погибал.

Были ранены оба Лже-сына.

Бож. коровка желала стрелять,

как умеет желать гильотина

тени тел в липкий полдень бросать.

И тогда, словно бы беспричинно

мысль одна начала возникать —

как-то жизнь сочинялась козлинно.

Жизнь прожить — не роман прочитать.

Безусловно, условна картина.

Безусловно, бездарен творец.

Бож.Коровка хватает Лже-сына

и сует ему в рот леденец.

Безусловно, за подписью “Пушкин”

подпись бога легко разгадать.

Мы уже его злые игрушки.

Мы еще не хотим умирать.

Мы не все еще зомби убийства,

мы не мертвая зона творца.

Мы уже не вольны ошибиться

в убедительном чувстве конца.

Что же длятся ненужные миги?

И, сжимая игрушечный мозг,

для чего продолжаются мысли,

протекая сквозь дым папирос?

Что же слово становится криком?

Почему не покинуть никак

эту темную комнату игр,

место казни, заразы и драк?

Нам не лгали. Мы зла не творили.

Отворили концлагерь конц-ла...

Мы Козла о пощаде просили.

А другие просили Осла.

С колеса решето покатилось.

Подползал сумасшедший рассвет.

Папу дьявола мама убила,

и могилу пометила “Фет”.

Он лежит, как положено Фету —

прах, одетый по праву во фрак,

и желает курить сигарету,

и зачем-то не может никак.

У Козла молока нет и сыра.

Чуду юдятся вслух голоса.

В луна-парке остатки Лже-сына

разлетаются с черт-колеса.

Это все обалдевшая осень,

это бешеный болдинский сон.

Это кто-то по имени Осел

был простой иностранный шпион.


Все прошло, только Божья Коровка

все живет, и жужжит, и кружит,

а над ней проливается кровка,

и на травке зеленой блестит.

В решето насекомые смылись,

захватив с собой часть талисма....

Осы козлые кровью умылись,

и тихонько уходят с ума.

Пистолет. Листопад. Гильотина.

По слогам повторят голоса:

“В луна-парке остатки Лже-сына

разлетаются с черт-колеса.”

А Тюремщик с Угрозом грозеет.

Под столом Насекомый живет

А Козел ничего не сумеет.

А Осел ничего не поймет.

Буря мглою корыто покрыла.

Насекомый украл талисман.

И Осел тривиально текилу

в виртуальный плескает стакан.

У Осла неразборчивый почерк.

У Козла неплохие стихи.

Их обоих задавит Лже-дочка

От какой-то вселенской тоски.

Телефонит. Туманит. Лже-мама

Спит, накрывшись чужим решетом.

Кровянит пистолетная рана.

Мусопровод кишит насеком.

А Лже-муж сумасшедшие горки

размотает на свой телефон.

Решето разбивается в гонке.

Закрывается аттракцион.

1993-96 гг.


# # #

Я война. Я конвой постоянный невнятных служителей яви

Трепещал бляде-бог. Хищный гоблин смеялся над ним.

Молодые солдаты в бесстыдное небо стреляли

Из заряженных пальцев. Легко умирать молодым.


Что увидел Мисима в обыденных солнце и стали?

Что желает охотник узнать от убитых самим?

Молодые солдаты в бездарное небо стреляли

Из заряженных пальцев, тревожный хватающих дым.


Удивительный хищник, гуляющий мимо, скучает.

Бляде-бог беззащитен, как желтый резиновый пупс.

А в колготки лолитины кто костыли одевает?..

Кто лолитины ножки себе намотает на ус?


Аналитик нулей и анальных туманов?

Криминальный лунатик тюрьмы и карманный маньяк?

Кокаиновый принц и ценитель опасных обманов?

Или Гумберт неловкий, с которым понятно и так?


Капитан темноты. Абсолютных нулей атеистка.

Пистолетная блядь. Проститутка убитых солдат.

Моя мертвая плоть, как дурная невеста, повисла

На красивом скелете майора. И падает в ад.


Я невеста крестов. Я веселое солнышко свастик.

Королева кунст-камер, начальница конц-лагерей,

Запредельный куратор, которому смерти бесстыдная ясность

Предпочтительней ложных искусства и яви трусливых идей.


Вместо черных квадратов, квадратов, квадратов,

На стене человек, человек, человек на стене.

Человек (не червяк!) (не ручной оловянный солдатик!)

Это нравится, нравится, нравится мне.


Сумасшедший куратор, куратор, куратор,

Топора или каторги дьявольский друг,

Вместо черного ада ручного квадрата,

Ты повесил Малевича, глупо одетого в старый сюртук...


Химия


...Он в ноль себя хихикнул: “Нули меня!”

Мы мнимые. Мы - не мы.

Миную себя. Я - это химия.

Моя химия - жизнь взаймы.


Химия - это вовсе не то, что выдумали.

То, что вы думали, - это химия.

Существа глупые или умные

От того, что в них вещества хитрые.


Моль для себя - огромище хищный.

Дырка в платье - окно в Европу.

Мертвая моль - это химия,

Средство от моли, вопль


Женщины: “Платье! Съедено платье!”

Окно в Европу - миллиметровая дырка.

Химия - это женщина плачет

От горя, от луковицы, от дыма.


Химия - то, что течет из глаза

(слезы}. Рот поглощает транки.

Самоубийство - химия газа,

Возможность больше не плакать.


Сон истерички - химия родедорма.

Человек - кузнечик газовых камер.

Комфорт - есть способ, не выходя

из дома,

Создать концлагерь своими руками.


Химия - это “Кажется, пахнет газом”.

Это соседское “Что случилось?”

Химия -это то, что с первого раза

В последний раз получилось.


Химия - это не тройка в журнале

школьном.

Если мама мертва, мама не станет

ругаться.

Дочке скорее любопытно, нежели больно.

Химия - это то, в чем дочка не виновата.


Мертвая мама все меньше мама.

Химия - этот апофеоз эмоций.

Химия - это мы сами,

То есть не мы. Химия - то, в чем нас не

остается.


Он в ноль себе хихикнул: “Нули меня!”

Мы мнимые. Мы - не мы.

Миную себя. Я - это химия.

Моя химия - жизнь взаймы.


Химия - это не учебник 85-го года,

не опыт со списанным результатом.

Химия - это лопнувший зверь завода.

Протекающий ядом.


Химия - это стих голландского

гомосексуалиста

О том, что гений - не человек, а действо,

О том, что шедевр есть абсурд

злодейства,

Нечто, лишенное смысла.


Что художник - микробище низшей расы.

Если талант от Бога, то Бог - некое

вещество.

Химия - жизнь, потому что она заразна.

Жизнь - есть болезнь всего.


Гении – те, что торчат из подушки тела

Огромом позора, миллионами игл

Тех патологий, что словами стать не

посмели.

Смерть страшна, но более жизнь

постыдна.


От того, что желаемо быть терпимым.

Нетерпимо желаем был каждый способ.

Гении - есть средство сделаться

выносимым.

Ничтожеств общность его превращает в

роскошь.


Ложь - есть средство передвиженья.

Ложь есть средство. Цель - оправданье.

Муза - муха под лупой. Искусство – то

же, что униженье.

Цель не оправдана роскошью перемены

названья.


Химия - стих, все тот же стих иностранца,

Палача искусства, антипоэта.

Эпилепсию предпочитающего танцам.

Агонию предпочитающего поэтов лепету.


Химия – это восторги оды,

Рожденной в лучший час его жизни.

Авария рвет динозавра завода.

Жажду жизни утоляет (скорей, удаляет)

жидкость.


Скорость воздействия яда лишает

будущего

9 тысяч 650 рабочих.

Все утомляет, и только смерть не бывает

скучной.

Человек боится того же, чего он хочет.


Счастье - не то, что иметь в виду

Привыкли. Упущенное из виду -

Скорее счастье. Скорее, одно из двух

Зол (большее!). Человек - его выбор.


Мы обманны, и только предельный страх,

Только страх откровенен.

Химия - это все, что не в наших руках,

Но под рукой, внутри нее {в случае

использования внутривенно).


Химия - псевдотворчество. Голландия -

Родина одиночества гомосексуалиста.

Химия – яд, но также противоядие.

Иногда - только яд, действующий

слишком быстро.


Определяя кратко -

Химия - это наука.

Мы любим теорию.

Нас ненавидит практика.

Мы созданы друг для друга.

Голландец бросает друга.

Услышав сообщение радио.

Авария. Динозавр, Зав. ад.

Трупы. Трубийца. Утробы.

Прожорец тыщ. Щели. Стали дырявы.

Трещи. Зверище. Яд.

9 тысяч 650

отравленных.


Чем сложнее техника, тем варианты

смерти

Многообразней. Надежна лишь

ненадежность.

Пропагандируется безопасность. Лучше

верить

В жуткую невозможность.


Знание правды - стабильный страх.

От капли каприза к маниакальным

психозам.

Скорой праздности медсестра

Появляется слишком поздно.


Не было поздно, а было вовремя

Буквами Б ЗД Ж Н - безнадежность и

неизбежность.

Фатум - это ели действие неожиданно и

ускорено,

Но все в нем - продуманность и

безмятежность.


Не искусство - даже не анонимность,

Оно - немота искуса, данность, созданная

не нами.

Не-искусство проходит сквозь нас, а

искусство - мимо.

Стоп-смертинизм - отражение маний.


Химия - это стихамство хама

О том, что гений – не человек, а действо,

О том, что шедевр - есть абсурд

злодейства.

Мертвая мама в раме.


Человек боится того, что хочет.

Гениально то, от чего кричат

9 тысяч 650 рабочих.

9 тысяч 650.


Земля нуля


Земля нуля.

Все в ней нулево и кукольно,

словно она не слово,

а концентрация суффикса.


Выхода нет.


Не было ничего. Одна только в начале мая была гроза.

ЗЕМЛЕ НУЖНЫ ТОРМОЗА!


Это не пафос, это не искренность,

не заголовок для ежедневных газет.

Это только одно - то, что здесь написано:

ВЫХОДА НЕТ.


Розы любят хорошие дуры.

Свои "Жигули" по утрам целует один мужик.

Дети ходят, держась за потные ручки.

Мальчик, знай, нет ничего на свете страшней, чем жизнь.


Земля нуля

Зеленая рыхлая не очень умная сволочь.

Грязная.

Ни для кого.


Хорошо, что кто-то тебя в один

прекрасный момент прикончит.

Хорошо, что все чудовища вокруг меня - чужие.


Хорошо, что на свете возможно все,

кроме того, что хочешь..

Только Другая Жизнь может быть хуже Жизни.


Земля - это вам не Василий Теркин,

не Вахтерша, не знающая, что сказать,

тем более, не Уолд Уитмен.

Один Лилипут тормозил до того,

что запутал толпы опытные, а затем

умер, и никому не сказал, где находятся тормоза.


Казни меня, скажи другим, что навсегда перестал я...

Вырежи мои незагадочные глаза.

Отрежь мои волосы, сними с меня пальцы,

платьица, и так далее.

Мне уже ничего не нужно. А земле нужны тормоза.


Один профессор всегда в кармане носил ферзя

(если вдруг Война, и, не дай бог, Снег).

Мальчик, знай, если мама тебе говорит "нельзя",

значит, она говорящая и несказочная,

как всякий правильный человек.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

У меня отдельно от качественного лица

висят в темноте каменные глаза.

С нежностью и уважением я отношусь только к Цапле -

она всегда говорила, что земле нужны тормоза.

1988


Меняю кинотеатр на концлагерь

(из книги "Роман с Фенамином")


1

Я не люблю чарличаплиначарличаплина

НЭП плыл в плену чар его.

Обличаю:

ХОХОЧАЩЕЕ —

ПЕЧАЛЬНО.

2

Я плачу, когда смотрю кинокомедии.

Прошу — НЕ НАДО!

Вы заметили —

В людей чудовища встроены?

ЛУЧШЕ БЫТЬ БЛЯДЬЮ,

ЧЕМ КЛОУНОМ.

3

В этом (быть блядью)

Есть даже нечто почетное.

ЕСЛИ БЫ Я МОГЛА,

Я БЫ НЕ СТАЛА.

Достаточно знать, что можешь.

Осуществленное действие

И уверенность в его возможности —

Это одно и то же.

4

Гала была блядью Дали.

Дали был блядью Галы.

Если бы люди могли,

Все люди бы были Дали, все люди бляди.

ВСЕ БЛЯДИ, КАК ВСЕ ГЕНИАЛЬНОЕ.

5

СМЕРТИ —

ВЕСЕЛО.

ВЕСЕЛЬЕ —

В СМЕРТИ.

Есть на свете

Две очень страшные вещи —

Цирк (акробаты, медведи)

И кинокомедии.

6

Чикатило невинней

Этих кощунственных штучек.

ЧИКАТИЛО ЖАЛКО.

ЧАПЛИНА БОЮСЬ.

Я никогда не смеюсь.

МЕНЯЮ КИНОТЕАТР

НА КОНЦЛАГЕРЬ.

7

Однажды может случиться,

красивый кто-то будет ходить со мной туда-сюда

(или только туда).

(Очень красивый).

И вдруг, на тебе, ему смешно.

С кем я буду общаться?!

(Хохочет, ублюдок!)

8

Или, знаете,

случайно захожу в гости,

а там кинокомедия,

гости похохатывают,

курица в печке жарится.

Я боюсь состариться.

Или умереть

в гостях,

в некрасивой позе,

невовремя

(в смысле, не так оделась).

Тогда, пожалуйста,

накрасьте мне губы

ярко-красным.

(Только ярко-красным!)

(Интересно, через сколько времени

после моей смерти будут есть курицу?..)

МНОГО ЕСТЬ ВРЕДНО!

9

Когда вы смеетесь,

я понимаю,

что такое НАСТОЯЩЕЕ ОДИНОЧЕСТВО —

это я

и

большие насекомые,

которые говорят на языке и крыльях

непонятно и гадко.

(Не вы ли это?)

10

Вы говорите “комплексы”,

на самом деле

вы боитесь быть правдивыми,

вы боитесь правдиво брезговать

телом,

не говоря о том,

как вы боитесь

брезговать мозгом.

Хорошо, что вам не приходится

брезговать хвостом.

НЕ БРЕЗГОВАТЬ ХВОСТОМ —

ПРИВИЛЕГИЯ ЧЕЛОВЕКА.

Хвоста нет.

(А бога?..)

ТОШНОТА

=

НЕЖНОСТЬ

Чтоб любить, нужно терпеть.

Терпеть сложнее, чем любить.

Любить нетерпимое сложно и нервно.

11

А если вам не нравится

мой палец или рот?

Такие догадки вредны для меня.

12

ПРЕКРАТИТЕ СВОЕ ИСКУССТВО!

13

По поводу эпатажа: ДУРАКИ ЧТО ЛИ?

1993 г.


Триста кровавых пятен /2/


Война - это я.

Вы - 300 кровавых пятен. Пятен тьмы.

Пятнышки на коврике. Пят-ны-шки.

Милые.

Ублюдки.

Людишки.

Молодые бляди и дешевые боги.

Мглистые моли и ядовитые вши.


Между нами Простой Автомат Абсолюта.

Между нами тупой терминатор тумана.

Между нами куски тошноты и салюта.

Между нами великих убийств капитаны.


Между нами немые блюстители правды.

Между нами певцы дармового порока.

Покупатели дырок и черных квадратов,

Трубочисты утроб и глотатели смога.


Между нами восторги сомнительных оргий,

Чей обыденный смысл как медуза невнятен.

И куда отступать? Ведь за нами лишь морги.

Триста пятен кровавых, но правильных пятен.


О прямом действии


Девушки с бомбами вместо абортных детей.

Мальчики, вьющие смыслы из сказок вождей.

И террористы, взрыватели чистых машин.

И пацифисты остывшие в тле анаши.


В черных рубашках здоровые злые юнцы

В черных очках двойники Человека-Овцы.

Бритые панки с Бакуниным в пасти стола.

Мрачный Бодлер, уходящий с букетами зла.


Наглые бляди в постелях невнятных мужчин

Ножиком гладят вспотевшее мясо их спин.

И протыкают. И мятые деньги крадут.

И полицейские их никогда не найдут.


Мики и Мэлори от прирожденной любви

ходят по городу, руки которых в крови.

Ненависть их разгоняет напуганных сук.

А без нее они, словно бы куклы без рук.


Джек-Потрошитель насилья опасный самец

Кризис Генона, похожий на полный пиздец

Муза-Горгона с кудрявой головкой червей

Смотрит в глаза ее черные глупый Персей.


Серп или молот по черепу будет стучать

Сербы албанцев уходят в ночи убивать

Серп покосился прозрачной и бледной луны

Мир допросился какой-никакой, но Войны.


Мудрые бомбы как бабочки вдаль полетят

В вечном огне догорит оловянный солдат

Бляди сдадутся в какой-то пленительный плен

Родина сядет и больше не встанет с колен.


Злые невесты порежут свои животы

Жуткие вдовы на шеи повесят кресты

Мертвые дети с котятами вдаль уплывут

Долго их матери в окна вернуться зовут.


Девушки с бомбами душный проходят контроль

Девушки с бомбами пьют дорогой алкоголь

И самолет при посадке взрывается, но

Мертвая девушка так же лениво в окно...


Мертвая девушка смотрит лениво в окно

Мальчик живой интересное смотрит кино

Сучка-актриса уже не стучит каблучком

Смерть как туристка чужим говорит языком.


Авантюристка успела пропить свой аванс

Рюмочка виски. Моча или слезки из глаз.

Жизнь террористки как яростный нежный каприз

Бомба под платьем как дьявольский киндер-сюрприз...


В черных рубашках здоровые злые юнцы

В черных очках двойники Человека-Овцы

Мертвые мальчики в черных кровавых глазах

Мертвые девушки бомбы несут в животах.


Девочка и козел

(из книги "Роман с Фенамином")


Жила была Девочка.

Водичка текла из краника.

Или это было жабиной блажью?..

Однажды

Девочка взяла

И родила

Козла!

Очевидно это было следствие.

Ученый в очках и Очевидец

пошли по его следам.

Мамочка, следуя традиции,

из сундука выгребла приданое

и бабушкино наследство.

Бабушка из гроба выглянула

и напрасно выкричала:

“Не отдам!”

У услышавших это в голове не укладывалось.

Стали они в умные книжки заглядывать

Труп Психоаналитика в словарик положил закладочку

На букву “М” — “Метафизическая жадность”.

Людишки сказали: “Надо же!”

Ученый и Очевидец

злятся — “Ничего не видно!

Идем по следам,

а следы то туда, то сюда.

Раньше мы знали все.

Но это ни то, ни се!”

Людишки спрашивают: “Вы не в своем уме?”

А в ответ им ни “бе”, ни “ме”.

Тогда от горя пришел Самый Умный:

“Сейчас придумаю!

Поскребу коготками в головы логове”.

Пионеры в гольфиках и колготках

Приносят ему ноготки.

Он букет не принял. Килограммы логики

укладывают алкоголики угодливо в грузовики.


Привезли Самому Умному,

голову засунули

Он им за это водки по стопочке —

ничего другого-то им не хочется.

“Спасибо”, — пискнули. Икнули сумрачно.

(Побаиваются Умного).

За километр умотали, и давай его матом: “Стопочку уступил!..

Так этого ж мало!”

Туманит. Темнеет. Умный с ума сматывает сомнение.

Унимает мнительность. Застывает мнением.

Говорит, по следам направившись:

“Вы отчасти правы.

Все поправимо.

Следствие — половина.

Внутренность — половинка

как пирога начинка.

Пирогу чтобы съесться

необходимо тесто.

И начинку и тесто

надо испечь совместно.

Никчемность следствия поправима

Прикрепленной к нему причиной.

Все объяснимо логикой

и патологией.

Девочка не в шутку и не со зла

родила вам Козла.

Ясна и ослу причина —

ей может быть лишь мужчина”.

Прибежал врач,

кричит: “Бесстыдный трепач!

Чижик, жучок, Жучка, но не мужчина!

Козел беспол, а малышка невинна.

Люди, не верьте!

Проведена проверка.

Да и девочке врать не нужно.

Ей самой тяжело без мужа,

а Козлу еще хуже.”

Девочку вызвали на допрос:

“Не лезь пальцем в нос,

отвечай на вопрос!

Говори, откуда взяла

Козла?”

А она отвечает:

“Я ничего не знаю.

Не надо меня бить, я буду его любить,

катать в колясочке,

рассказывать сказочки.”

Судьи записывают в протокол,

Мамочка плачет: “За что?”

Пришел бог

бухой, босиком и в пальто,

спрашивает: “Кто есть кто?

Называйтесь по именам,

хоть я и не запоминаю.

Я один на свете. У меня есть только Адам.

А остальных не знаю.”

У бога на лбу

написано: “Устрою пальбу”.

Убегает адвокат.

Чернышевский спрашивает: “Кто виноват?”

Потеет судья:

“Только не я!”

Ученый сошел с ума.

Кричит: “Честное слово,

вначале было слово.

И только из интеллигентности

Я как индульгенцию

получил право

налево и направо

говорить “бог в пальто”,

сдерживая мат.

Не бывает Ничто.

Только ад и тюрьма”.

Замолчал: “Больше не бу...”

У бога на лбу:

“Устрою пальбу!”

Достает автомат:

“Кто виноват?”

Козлик нервно хвостиком постукивает.

“Вы, — говорит, — все перепутали.

Чернышевский написал “Что делать?”

Рявкнул бог: “Надоело!

Вот как сниму пальто!

Отвечай, кто есть кто!

Знаю только Адама.

А кто эта дама?”

Судья говорит: “Девочка.

Может быть, Евочка.”

И пискнул, прячась под стол:

“А козел это козел”.

А бог все равно бубнит: “Не понимаю!

Если не выясню, всех перестреляю.

Поглаживает автомат:

Слова — вранье, а правда — мат.

Перед казнью предусмотрительно

узнаю как все было в действительности.

Уматывай, судья!

Спрашивать буду я.

А перед отчетами девочек и козлов

расскажу, с чего все началось.

Вы, мои нелюбимые,

Библию

себе в голову вбили,

бред ее приголубили,

глупые.

Небытие молчанием вымучалось,

вежливость смело и грязно выругалось.

Как — не скажу из приличия.

Но, ей богу, не преувеличиваю.

Мира зубастая пасть разразилась цензурой

Жизнееды жизни вместо прожевали литературу.

Никто не понял одного —

по правде не было ничего.

“Дерево”, — сказал Адам.

Змей сказал: “Не угадал.”

Змей умел изменяться до неузнаваемости.

И Адам на пустоту ползучую уставился.

Протянул ему Змей яблока вымысел:

“Накося, выкуси.”

Все в действительности — не как на самом деле.

Ева: “Я сама”.

Адам: “Я сам”.

Ладно, напополам.

Съели.

Наготу обнаружив, открыли ротики:

“Вот она правда-то какая! Кошмар!”

Один невозмутимый летал комар,

зная: это не яблока правда, а наркотика.

Похватали людишки фиговые листочки,

друг от друга стыдливо бегали до утра.

Умудрялись в безумии голых пяток пугаться,

шерстяные носочки

не видеть, не видеть кофты, брюки и свитера.

Все они в рубашках рождались, в чепчиках и колготках.

Они имели одежды, как черепахи панцири, а звери мех.

Но скорчившись, ненароком наркотической голостью,

Ненавидящие невинности,

из невинности извлекали грех.

Стали Адам и Ева пугливо друг в друга тыкаться.

Ева заявила: “Кто-то внутри скребется.

У меня из живота детка живой выкатился.

Мы его родители.”

“Вот, — говорит бог, — как выдумка правдой врется!

В животике-то было пусто.

А она мне рожать угрожала.

“Больно”, — жалуется.

Кричит уверенно.

Я, как Станиславский, не верю.

Воображением мучается.

Пожалуйста, мне не жалко.

Допустим,

допустим, дети рожаются,

пусть.

Но только не женщиной,

а капустой.

Ева слева.

Справа кушетка.

Вымысел усиливает акушерка.

Вот веселье-каруселье сделали.

Былью не было дерево,

а вы поверили.

“Позвонили мне газели

все сгорели карусели”.

Тушенку кушает акушерка.

Кушетка слева.

Ева,

вы что-то съели.

Все теперь неправильно.

Вы отравлены.

Она мне: “Чем докажешь?”

Ничего не скажешь,

Уплыву за облака,

не увижу яблока.

Огрызается капризно:

“Где огрызок?”

Съела крыса.

Ухмыльнулась и свихнулась,

с мыслью маленькой столкнулась

и рассудку не внима-

яростно сошла с ума.

Хохоча, о хвост споткнулась

и обратно не вернулась,

и на ужин вместо сыра,съела сына.

Адам кричал: “Не понимаю!

Зачем нас выгнали из рая?

Теперь нам холодно и сыро.

Мы голые лежим в сарае.”

“Прости, но рая не бывает”, —

ему сказал я, утешая.

“Но вам безумия хватило

из однокомнатной квартиры

сбежать в разрушенный сарай

и верить, что оставлен рай,

чью явь настойчиво вкропила

в безвольный мозг из яблочного мира

навязчивее жизни лжи игра.

И вы желаете назад

упорно и настой...”

“Чего?” — воскликнул адвокат.

“Вы правы, бог в пальто.

Слова — вранье, а правда — мат.

Нет рая, нет Ничто.

И некуда отсюда смат-

ываться (вверх, вперед, назад).

Ни за любовь, ни за талант

вы не получите наград.

Но выбор есть: тюрьма и ад.

А остальное напрокат

для дела или впрок,

пока дают, бери пока,

себя отдав взалог.

Тогда ты станешь аноним,

и нем, и слеп, и глух.

И все, что выпадут, отним....

как память у старух.

И сделают тебя одним

из лучших. И соврут.

И испекут на имени-

ны нежной нижины

и высочайшей вышины

большей кровавый каравай.

И все подарки, что не сни-

лись, в дар преподнесут.

И ты не сможешь жить без них

и несколько минут.

Но ткнут тебя, и рот заткнут.

И все, к чему ты так привык,

с руками оторвут!”

“Вы иное отыщите,

опустите простоту”, —

робко вымолвил защитник:

“Знаем правду, да не ту.

Пусть звучит как отвлеченье

Мой туманный монолог.

Я хочу открыть значенье

неких всем известных строк.

“БУРЯ МГЛОЮ НЕБО КРОЕТ”.

Кроет мглою здесь, сейчас.

Мыслью следуйте за мною,

обнаруживайте связь.

Слава богу, боговластье

не свершило приговор

В жизни не было несчастья,

только хитрый уговор.

“ДАР НАПРАСНЫЙ...” скучный, грустный,

жизнь, ты в чем-то чемодан.

В нем лежат бутылки, кружки,

рюмки, чашки и стакан.

Мне мертвец оживший нужен.

Для него все берегу.

“ВЫПЬЕМ С ГОРЯ!” Где же Пушкин?

В одиночку не могу.

“ДАР НАПРАСНЫЙ, ДАР СЛУЧАЙНЫЙ”.

Ваша легкость без стыда.

Гений ваш, как дождь нечайный,

растечется без следа.

Только боль моя корява,

некрасива кровкой злой.

За посмертной вашей славой

я, бездарный и живой,

вижу, как легко и пусто,

просто между ваших строк,

как пронзительно искусство

боль придуманную врет.

Как тростинка лопнул хрящик.

Плоть сглотнула мой язык.

Оттого, что настоящий

как не длился, не привык.

Кто талантлив — приспособлен,

не терпим, а подходящ.

Настоящим был соскоблен

мой хрустящий хрупкий хрящ.

Полусло...” На полуслове

оборвал защитник речь.

И из горла рвотной кровью

Он животно начал течь.

Душит злость судью. Подушкой

Он защитника убил:

“Ты зачем процесс нарушил?!

И лапшу зачем на уши,

как липучие беруши

накрутил и налепил?

Все я понял, не дослушав

то, что ты нагородил.

Связь прямую обнаружил —

Пушкин, сука, не был б Пушкин,

если б он с тобою пил!”

“КРОШКА СЫН К ОТЦУ ПРИШЕЛ

И СПРОСИЛА КРОХА:

ЧТО ТАКОЕ ХОРОШО

И ЧТО ТАКОЕ ПЛОХО?”

Отчего молчит отец?

Мама охает:

“Кушай, кроха, леденец

и суп гороховый.

Отца из-за добродетели

убили судьи и свидетели.

Что такое хорошо?

Это плохо.

Так никто и не пришел

к нему на похороны.”

Мальчик собрался с мыслями.

Запутался со смыслами:

“Мы сами с усами.

Наоборот — это тоже самое.

Пусть небо обманывает.

Пусть солнце лопается.

Пусть все начинается заново,

то есть кончится.

Будет весело.”

Пошел — повесился.

“Я ЛЮБЛЮ СМОТРЕТЬ

КАК УМИРАЮТ ДЕТИ.”

Я не некрофил,

а вишневый по швам свидетель.

Я гениален на коленях

наглой легендой складываюсь.

Мои нелегальные коллеги —

смелости калеки

похотливо поглядывают.

Падайте ниц!

Цените этот цинизм московский!

Маяковский.

Извольте,

вышвырнув наружу,

родную речь,

ей дайте течь,

чтоб ложь ее

образовала лужу.

Туда и лечь

извольте...

Я не стихи пишу, —

вою.

Тихонько громыхаю. Не спешу.

Всего нас двое —

Я и Мандельштам.

Остальные уютятся по домам,

словечки рифмуют бережно.

Сделайте мне укол от бешенства.

Ну и что?

Я стану нежным,

как виселица.”

Судья заорал со зла:

“Уберите козла!

Вы все валяете дурака.

Что ждать от козла молока?

Давайте вернемся к Девочке.

Как ты это сделала?

Сама или кто помог?

Снова вмешался бог:

“Какой сегодня день недели?

Понедельник?

Что вы наделали?

Время не убывает.

Недель не бывает,

тем более понедельников.

Людей нет. Есть нелюди.

Мозги прочистите!

Есть только числа.

Люди не размножаются,

а цифирки умножаются.

Девочка не могла

Родить Козла

Никак.

Козел — это знак.

Беззаконно наказание.

Следовательно, оказалось

Козлом то, что ВАМ ПОКАЗАЛОСЬ.

Идет реакция

на козлюцинацию.

У меня создалось ощущение,

что это козел отпущения.”

Пришел Ницше:

“Извините,

Бог умер.

Да здравствует колобок!”

Раздался робкий хлопок.

Судья:

“А как же я?!

Я в отчаянии.

Начнем все с начала:

Жила была Девочка.

Водичка текла из краника.

Или это было жабиной блажью?

Однажды

Девочка взяла

И родила

Козла.

Как она это сделала?

Прошу отвечать свидетелей.

За ложные показания

получите наказание.”

Рассвирепел свидетель:

“Сколько можно сидеть?

Я на поезд опаздываю!”

Судья: “Прошу постараться

по существу и вкратце.”

Свидетель: “Иногда мне память отказывает.

Что всплывает, то и рассказываю.

Ну, в общем, на меня не рассчитывайте.

Итак, я ее учительница.

Девочка невнимательна.

Двойки по математике.

Недавно ей поставили

двойку по ботанике.

Она как расплачется!

Потом ей мама купила

красное платьице

и фартук.

Смотрю, она скатывается

под парту.

Лежит и корчит рожицу.

Не роженица, а кошка.

“Вставай, — говорю,

а она: “Можно

еще немножко?”

Думаю, невозможно!

Что такое?

Ножки ее стали рожками

из рожек выполз Козлик.

Говорит ему Девочка:

“Что с тобой делать?

С чего начать?”

Стала ему читать

то радостно, то грустно

по-русски и по-французски.

Господи, думаю, была же дура!

Откуда такая культура?”

Судья закричал: “Послушайте,

защитник не бредил Пушкиным!

Вот она и взялась

связь!”

Девочка говорит:

“Госпожа Бовари.

Сапожок рабов.

Наив. Борис Виан.

Бритвой по венам.

Венедикт. Ерофеев. Москва.

Петушки. Кровавые откровения.

Шекспир во время чумы.

Жизнь взаймы.

Цветы зла

в зубах у Козла.

Красное черным залито.

Толерантна Лолита”.

За что боролись,

на то и Бродский.

Поэт — не роскошь,

а россыпь бед.

И станет точным

его сиротство

И хвостик строчки

замкнет скелет.

Не облака, не бога, и не Блока.

Не бросить Бродского, но прочих не узнать.

И навранные скроются до срока,

не повторившись, улица, фонарь.

За что боролись,

на то и Бродский.

Всезаменяющ

его ответ:

“Человек страшней, чем его скелет.”

Этот опыт пытки

заменит библиотеку.

Не замечаю больше

которых нет —

НОЧЬ, УЛИЦУ, ФОНАРЬ, АПТЕКУ.

Бродской не-радостью гниль книг заменил ответ:

“ЧЕЛОВЕК СТРАШНЕЙ, ЧЕМ ЕГО СКЕЛЕТ.”

К петле прикреплен поэт.

Предмет

не увидеть, поскольку предмета нет.

Не замечаю больше ФОНАРЬ, АПТЕКУ.

За что боролись,

на то и Бродский.

Поэт — не роскошь,

а россыпь бед.

И станет точным

его сиротство

И хвостик строчки

замкнет скелет.

Жила была Девочка.

Водичка текла из краника.

Или это было жабиной блажью?..

Однажды...

(смотри сначала).

1991 год


Злые пистолеты


Хватать немытыми руками

свои издания в гостях.

Нерукотворными ногами

пинать поклонников в кустах/


Не добежав до туалета?

разлить мочу своих идей?

как все Великие Поэты

и Покровители Блядей.


Вы, подражатели и дети,

продажных наших хищных душ

кортеж изнеженный уедет

от ваших ужасов и стуж.


Чужие граждане и дуры

в учережденьях и гробах,

пусть наши черные скульптуры

на ваших крепятся губах.


Пусть слепят наши поцелуи

слепые улицы клыки,

и плесневелый ветер сдует

тепло с разорванной реки.


Как все блюстители порока,

как все пожарники стыда,

вы так же смотрите убого,

и так же пахнете всегда.


Мы сумасшедшие уроды,

мы уроженцы всех адов,

мы взорванных водопроводов

гнилая бешеная кровь.


Мы беженцы теплоснабжений,

мы обожженные тела,

мы неизбежность унижений,

мы нежность язвенная зла.


Нагие гении злодейства,

гестапо пасти пустоты.

Мы пожиратели младенцев.

Мы торжествующие рты.


Мы торжествующие орды

адреналиновых людей.

Нам дали нужные свободы

и все возможности смертей.


Мы обнаглевшие подонки.

Мы киношвы тревожной лжи.

Мы разорвавшиеся пленки,

чужих пороков коллажи.


Мы негры некрореализма,

нагромождение дерьма,

мы мародеры грешной жизни,

окрошка здешнего ума.


Мы прирожденные убийцы.

У нас зеленые глаза.

У нас бессмысленные лица

и обезьяньи голоса.


Мы гениальные Поэты.

Мы Покорители Блядей.

Мы курим злые сигареты

среди не близких нам людей.


Мы гениальные Поэты,

мы ничего не станем ждать,

мы купим злые пистолеты

и будем нагло убивать.

1996


Где вы, протыкатели беременных женщин?


Мальчик пришел и сказал мне:

"Я разрезал лягушку."

Тогда я ответил ему:

"Дай мне руку,

Я отведу тебя в концентрационный лагерь."


Нет, не фашисты мы, а Общество Защиты Животных.

Жалко лягушку, а мальчика - нет.


Не вы ли учили - "Будьте естественны!"

Поэтому приказываю "Расстрелять!"


Так я познал мокрую жуть одиночества.

Меня затягивает в болото плоти.


Где вы, протыкатели Беременных Женщин?

1994 г.


Протыкатели беременных женщин


Милые зеленоглазые убийцы,

Целуйте женщин,

Они пришли полюбить вас.


Зеленоглазый убийца,

Сократи красиво и навсегда

Опасное существование,

Данное нам в организмах.


Разменяй данность унизительного стыда

На удачную смерть,

Не мучащую сознание

Паражутями парашютиста.


Парашютист - это трус,

Который боится, что боится разбиться.

Нераскрывшийся парашют -

Высший смысл, подкравшийся к парашютисту.


Весь мир - со сна.

И сознание - худшая мания.

Тюрьмир весьма.

И Дания худшая из них.

И Англия.

И Франция.

И Германия.


Дания худшая из них.

Узник всегда прав.

Узник всегда жив.


С вами были кокетливые бело-ванильные бляди

искусства и кокаина.

Бить беременных было стильно.

Боль взаимна,

Но не умна.


Боль идей -

Не боль людей.

... И они ныли.

И они рожали

От вас

Мертвых детей,

И давали им ваши имена.

И вы грустили,

Когда понимали,

Как плохо


Вы воспитали своих блядей.

Качалась голова,

Волочась больно.

Не было Бога.

Не было врача.

Слова, вываливаясь из горла,

Разлетались по ветру, как зеленая саранча.


В партере хлопали руки мертвых.

Наверное, какой-то параллельный театр

Не прекращает свою работу.

Отрицаемая реальность строит морги,

Осуждаемая, как Сартр.


Но репетиций не назначали,

Когда встречали

Блядей убийцы.

Они младенцев

Их убивали,

И не умели

Остановиться.


Терпите, дама,

Не рвите цепи.

Простите, дама,

За все на свете.


Не отрицайте

наличья твари.

Осознавайте,

Что мы не пара,


Что мы не пара,

Не единица.

Мы санитары,

Нутра убийцы.


А ты из блядей.

А я как нелюдь

В тебя, не глядя

Попал, не целясь.


Старый адреналин. Старая Англия.

Роды убийства сто раз видел ты.

Это не Андерсен, это Адерсон.

Диво дьявола. Дьявола видео.

Блядь убивая, ловя мат ее,

Глушил боли брызгами визга.


Ты внутри ствола автоматного

Уродлив, как истинное убийство.


P.S. Девушки, носящие в животе пищащее кладбище,

в вас будут стрелять убийцы зеленоглазые!


P.P.S. Не избежать убиванья существ животистых

Женского пола несложным блядям всевозмож.

1995 г.


Пистолет одиночества


Пи-сто лет одиночества.

Время разбрасывать камни.

Ненапрастный Сизиф

ворошиловский местный стрелок,

Ты до смерти забил

злого бога своими руками

и своими камнями...

(А что же ты раньше не смог?..)


Пистолет одиночества.

Детство. Отрочество. Юность.

Человечество есть то, что следует только предать.

Это мудрая злость.

Это злая опасная мудрость.

Это пятнами крови придется по небу писать.


Пистолет одиночества,

Минус 17 мгновений.

(Это были мгновения Войны)

И кровавые пятна

каких-то трехсот откровений

как абортные дети

протекли из убитой Весны.


Я не люблю Европу


Я не люблю Европу, этот глобальный супермаркет

С трагическим актером на киноэкранах

С комическими королевами и их архаичной охраной,

С ручными болонками и ручными блондинками

С подводными лодками и водородными бомбами.

Какой-нибудь наркоман когда-нибудь взорвет их??

Война - предмет первой необходимости.


Я не люблю Европу, этот глобальный супермаркет

С всевидящими глазами обязательных мониторов,

Эти отражения пользователей-покупателей-потребителей-

-народа-тварей.

(На самом деле, пользоемых-покупаемых-потребляемых-

-народа-тварей.)


Супермаркет окружает карманного человечка.

Мониторы настраивают. Настраивают мониторы!

Устраниться от наблюдения - это значит отменить систему контроля

Короля, полиции, армии, монитора. Чтоб было нечем


Подсматривать, задерживать, управлять,

Закусывать, платить, совокупляться.

Оставьте только, чем стрелять

И кого-нибудь для кого стараться.


Эти отражения тварей в неизбежных мониторах...

Эти отражения мониторов в неизбежностях тварей...


Эти отражения

Так недобро ограничены,

Так неизбежно счастливы...

Отчего же?

Словно не вы, задержанные на всех границах

Каких-то невзаправдошних стран

Астральные арестанты?


Словно не вы скандальные спекулянты?

Словно не вы смертельные легионеры...

Словно не вы инфернальные революционеры,

Ледяные мальчики, цинковые дуэлянты...


Купите себе понятные пистолеты!

Пустите в себя пули и карамельки!

Не вы астральные арестанты?

Или вы нормальные клерки?


Может и впрямь, вы мертвые аристократы?

Может и впрямь вы культурные твари,

Словно не за вас сумасшедшие бились солдаты?

И Других Сторон Партизаны не за вас умирали?


Словно не вам кровавый смеется рот...

Красной Мясник не вам произносит пароль...

Сквозь мониторы за вами шпионит бог.

Подлости этой ясен (и что же, терпим?!) итог.


Гер-мания


У меня Гер-мания. Свастике весело.

Маниакально-репрессивный психоз.

Фальшизм окружающей местности

разрубает бешенный паровоз.


Бог умер под этим поездом

Останков его и рельс

стальные и злые полосы

в церковный сложились крест.


Но кровь текла по нему не ласков

(Кровь не могла не течь)

И от бога осталась лишь только свастика

(Маниакально-репрессивная смерть.)


У меня Гер-мания. Свастике весело.

Маниакально-репрессивный психоз.

Фашизм в окружающей местности -

лучшее из ее свойств.


На мне ордена и полосы.

Герб мании цветочит балкон

Насе-комната шелестит и ползает

И сам я зверинен и насеком.


Когда у меня на себя алер-Гитлера,

краснею сыпью Адольф поперек.

Гер-мания. Вылезает из свитера

голый сумасшедший царек.


У меня Гер-мания. Свастике весело.

Мой мирпридумывал Босх.

Но все, что страшно, все сверхъестесвенно

Меня пугает мой мозг.


Гер-мания. Я вождь и тигр тайн.

Власть - это только Абсолютная Власть.

Война (Настоящая, а не та) проиграна,

потому что мир всегда оставляет часть


недоступной, неподконтрольной, или

неизвестной (что-нибудь из иных пространств)

Гер-мания, которую мы получили -

разве только намек на Власть.


Когда я стану слепым, усталым и... смелым, рядом

Ева вновь зачем-то молодой и красивой...

Мы выпьем вместе свадебно-адских ядов

(Когда мы умрем, Германия превратится в Россию)


А пока Война, чьн важно сакральное,

а не явное (идеология, трупы)

Моя смерть не наступит, пока Гер-мания.

Гер-мания. Метафизический ступор.


Ева Браун. Браунинг. Браво, покорная девочка.

Но ни любовь, ни оргии не нужны.

Смерти нет, и любви, пока я делаю

Это с Миром Моей Войны.


Под Москвою войска. Долги ли?..

Ева, Вы тоже детали жизни, которые не нужны.

Если б знали вы, как мне дороги

факты Моей Войны.


У меня Россия. У меня агрессия.

Сделайте мне обрезание берез.

Гер-мания. Свастике весело.

Маниакально-репрессивный психоз.


У меня Гер-мания. Свастике весело.

Смех продлевает злость.

За геранью отравленного полумесяца

ухмылочки и колючки звезд.


Я герань выращиваю, желая пошлости.

За грани ума снесен

Насе-комната шелестит и ползает

и сам я зверинен и насеком.


Когда у меня на себя алер-Гитлера,

теку кровью как мертвый бог

Надо мной идея витает выпытанная.

Подо мной трупоскрючен как зяпятая пытки зверек.


Фашизофрения. Военное положение.

Неизюежное солнышко коловратов.

Врожденная склонность к уничтожению.

(Так и надо)


Мозг сваливается по лестнице.

В нем катается паровоз.

Погните свастикой рельсики!

Под откос!


Я давно б уже пошел и повесился;

Но безумие началось.

Гер-мания. Свастике весело.

Маниакально-репрессивный психоз.


Изнанка куртизанки


Сентябрь. Ночь. Фашизм.

Здесь все непостоянно.

Вчера в аптеке йод, сегодня - яд.

То танцы судорог, то судороги танцев.

И танц-пощады нет. Смеется бес-пощад.


Я улыбаюсь вам. Пластмассовая кукла.

Глаза мои - стекло. И ноги - костыли.

Я вновь не умерла от боли и испуга,

До капли крови сок по городу разлив.


Уходит с полотна Мадонна, съев младенца.

Матисса рыбок горсть осыпалась с холста.

Залив картины, кровь заставила раздеться

Портреты. И тогда позналась нагота.


Искусство - что оно? Лишь форма оправданья.

Искусство есть всего лишь способ претерпеть,

Перетерпеть суметь позор существованья

И страх его узнать от страха не посметь.


А страх, как плотный хрящ, он тоже не бесплотен.

Бесплотен героизм - не раздается хруст.

И сами от себя бегут тела с полотен.

И стаи мух летят за нами вместо муз.


Остались ты да я, солдатик оловянный,

На стойких костылях валюсь с нестойких ног.

Похожая на сок, стекает кровь из крана,

Похожая на кровь. Течет по венам сок...

1988 г.


Фрейдизм


Они висели на весах,

пытаясь выведать в глазах

хоть что-нибудь, хоть что-нибудь,

но в темноте терялась суть.

И совершенный мир вещей

трещал из хаоса щелей.

И кровь стекала со стены.

Учись не чувствовать вины.

Все, что ты есть в чужих глазах -

инстинкт, помноженный на прах

и отраженья в зеркалах.


Родятся духи пустоты.

Они давно с тобой на ты.

Они сомкнут твои мозги.

Пока ты трезв, беги, беги!

А впрочем, господи, зачем

ломать такой некрепкий плен?

Он сам рассеется к утру,

закончив тайную игру.


Пока пусть стынет этот дом,

пусть пьют шампанское со льдом,

пусть видят гости миражи.

Благодари за щедрость лжи!


...А из прищуренных дверей

вам ухмылялся старый Фрейд.

Он редактировал любовь,

он знал пунктиры ваших снов.

Пока вы, устремившись вверх,

летели вниз, минуя век

и удаляясь от земли

под дивный вальсадор Дали,

минуя злую даму треф,

за вами старый Зигмунд Ф.

следил, как будто за жучком

следит жучковый астроном,

когда жучки на небесах

изволят ползать и плясать.


Предпочтем топорам погружение острых предметов...


Предпочтем топорам погружение острых предметов,

от которых предельно с Наружью Тревожная Нутрь совпадала

Пожирала любовь ножевая микроб человека

И прозрачная Моль в микроскоп эту смерть наблюдала.


"Я" (человек?..) вместо трубки курил свои пальцы.

Яростно счастлив, как поезд, на рельсы которому

дети легли.

Курица ночью снесла не простые, а страшные яйца -

черные бомбы и красные злые угли.


Они


Со мной опять здороваются стены.

С них сползает краска и идет за мной.

Они называют это тенью.

Я называю это тоской.


Не могу приспособиться к этому городу,

Не могу поселиться в чужие горы.

Они называют это глупой гордостью.

Я называю это горем.


За мной опять уходят бродяги.

Я держу кусок неба, вбиваю гвозди.

Я называю это флагом.

Они говорят мне, что это звезды.


Я сжимаю в руках солнца сгусток,

Остатки неба синего с солью.

Они называют это искусством.

Я называю это болью.


Кто-то рисует пустые дороги,

Кто-то чертит мысли по снегу рукой.

Они называют это богом.

Я называю это собой.

1986 г.


Тело


Как динозавренно мое большое тело,

где жилистые чернеют волоски.

Внутри него болтаясь неумело,

немею костяной рукой тоски.


иногда моя "душа" уходит в пятки,

мне кажется, я самости лишен.

моя "душа" со мной играет в прятки.

Стою в углу, слеп, честен и смешен.


Стою в углу, где дует в щели смерти,

где мне до ста назначено считать.

мой бог смешной приказывал:"не верьте!"

И я тогда не смел ему внимать.


Я всех святынь своих лишился сразу.

И в ад попав, смотрю в дверной глазок,

и вижу надпись "Я УШЕЛ НА БАЗУ.

И НЕ ВЕРНУСЪ." И подпись:"Ваш не Бог."


никто так быть не может беспощаден.

А если может, то не может быть.

но может бить. И от того из ссадин,

из ран я ТЕК, чтоб ТАК его любить.


Так НАДО как ДАНО. ДАНО как НАДО.

И хорошо, что некого винить,

и после смерти не бояться ада

мне, обреченному родиться в нем и жить.


Внутри себя я ощущаю мебель,

хромающий двуногий табурет.

И если есть не Бог на базе неба,

то, слава богу, что на небе Бога нет.


КАК насеком я, как доисторичен.

Как погремушки кости на соплях.

Как тень пиджак отбросил на земь личность.

И притворилась галстуком петля.

1993 г.


Как умерла моя кошка


я возвращусь домой никто не умер

целы старушки сухари очки

очки целы старушки сухари

печеньице /и суффикс неизбежен/

а вот бежит глагол

ЛЕЖИТ

ЛЕЖИТ

который день под той кроватью кошка

/наверно умерла/


наверно умерла иначе что ж

лежать лежать - ни пискнуть, ни хвостом...

залезь залезь - запрыгали старушки -

залезь залезь незнанье нетерпимо

ученье свет возьми фонарь с собою

И ЛЕЗЬ

ДОСТАНЬ

!

/как битом ваши просьбы обнаглели/


я лезу под...

нащупать кошку

/мне некого любить как мертвецов/

и бросились мне слёзы унимать

старушки


достала вялая мешок как бы картошки

несвежей /это ли любовь?/

жива еще. Но как-то неквартирно

и будто би уже в аду

/но нет, не там/

её еда была атеистична

как огород


мне сумку дать большую пребольшую

туда сложить жвотное молчи

/там папа нёс из магазина раньше/

там запах апельсиновой мочи

/и чуть немножко мусор/


не время ныть к врачу и по дороге

где проездной достать так ни к чему

и медленно автобусы полнеют

людьми людей и хитрыми детьми

она как затрясётся /кошка/

вдруг


я в кабинет к врачу походкой вряд ли

скорее торжеством ужасным прихожу

ногами ног я замечаю пяткой

сердечный страх не равный валидолу

совсем.


она умрёт и так врачеет слово

не будет му...

поэтому гуманности гуманней

могу могу и буду /умертвить/

и делает укол


Не плачь не плачь - людишки суетятся

мне выдали пакет мертва

она лежит там мертвецов мертвее

и жаль её мне жалостью такой

как-будто кто-то в суп песок подсыпал


на кладбище неси её в конвеер

конвеер /конвейр?/ конвеер для животных

помойка глупая

зачем зачем старушки

7 лет назад её мне принесли

погладить

/кошку/

?!

1992г


Любовь вещей


Сквозь кожицу не-жука радио

потрескивает.

В меня как в пустую комнату люди

идут без стука.

Зрение как телевизор настраиваю

на резкость.

Глаза, один в другом отражаясь,

не узнают друг друга.


Я в кресло складываюсь. Мы с ним

как два скелета.

По мне как по случайной комнате

ходят чужие ноги.

Правильный человек в кармане

откапывает контуры пистолета

и хочет черную выдумку злыми

руками трогать.


Сквозь кожицу не-жука радио

потрескивает.

В меня как в пустую комнату люди

идут. Им тесно.

Правильный человек в кармане

откапывает контуры

пистолета.

Два скелета на пол падают - я и кресло.


# # #

Я отродье безверья. Я трезвенник правд.

Дармовым атеизмом я издавна сыт.

Я бесстыдно сомнительно чувствую явь.

И она мне в ответ также честно молчит.

1995 г.


# # #

Мебель тел, дыблясь под полом, торчит из матраса.

Буфет и когти покрываются слоем пыли.

Законное солнце, соблюдая условности, выглядит красным.

А под ним ползут зеленые и остальные автомобили.


Механический Келовеч ты, или Растягивающаяся Живучка?

На восьмой день недели случилась засмерть.

Кто над тобой проплачет? - Вахтер и Жучка.

Вот уже и не плохо тебе, а только НЕОБЯЗАТЕЛЬНО.


"Здравствуй, детка!" - скажут тебе в Раюаде,

и со всей старательностью не успокоют, не запугают.

Бог говорит с тобой, вежливый, как радио,

цитируя попугая.

1992 г.


Стакан


Я зайду в этот дом просто так, как птенец

залетает от страха в чужое гнездо.

Ты - растаявший сахар, застывший на дне.

Ты - стаканчика тряска в зубах поездов.


Ты - море. И ты угощаешь радушно.

Я выпью тебя через трубочку слез.

А после мне станет здесь скучно и душно.

Ты станешь стаканом окраски берез.


С окурком и пепла следами на теле

ты будешь стоять на столе как укор.

Ну что мне теперь? Может быть, не хотелось.

Но море во мне. Я убийца и вор.


Ну что мне теперь до пустого стакана?

Ну что мне теперь до разбитой посуды?

Что мне до тебя? И нелепо и странно,

что мне не хотелось бы выйти отсюда.


И трудно понять, как пальто паутина

все море уместит в себя молчаливо.

И жалкий твой взгляд не прорвется сквозь спину,

и море не крикнет из ткани пугливо.


Я выйду из дома, как волк из пещеры,

как слово, согретое в серой берлоге.

И ветер к стакану сквозь тонкие щели

летит и стекло мне кидает под ноги.

1985 г.


Собака Павлова


Считалось, что нужно

Вымыть руки,

Махровым полотенцем закончить

Школу, различать

Мужчину и женщину,

Основные направления

Современной

Философии,

Вести учет

Бумагам, ежегодно

Обследоваться в районной

Поликлинике,

Похоронить мать, дерево вырастить, сына

Считаться отцом,

Знать уголовный кодекс, ВРАГА В ЛИЦО

ЗАЧЕМ? ЕСЛИ МОЖНО СТРЕЛЯТЬ ЕМУ В СПИНУ.


Мамлеевские персонажи


Тип нехороший в корявой украденной шапке

Шел, обезумевший, с флагом под искренний поезд.

Хитрые ящеры и обнаглевшие дети

Тихо сидели в кустах. За него беспокоясь,


Пяьная мать посылает отца за бутылкой,

Чтоб усмирить естество подозрений коварных,

И, выпивая стакан, улыбнется. Затылком,

Словно арбузом разбитым, стекает шикарно


Мозг несмешной человека без шляпы и тела.

Поезд проехал, оставив мертвецкое лето.

Спросит отец, воротясь: "Это то, что ты, милая, долго хотела?"

И восхищенная мать заворожено вышепчет: "Это!"


# # #

Нутрь зверя страшней его оболочки.

ГИГИЕНИЧНОЕ НАЧАЛО ОКОНЧАТЕЛЬНОГО

УБИЙСТВА.

В дырочку уха звукового верблюда проходит выстрел.

А из другого уха выходит точка.

1993


Триста кровавых пятен /3/


Война - это я.


Вы простые конвойные гниды.

Анонимные гады, гонимый к адскому дну

Достоевской, дурной и бездарно сырой Атлантиды,

Дураки и солдаты, проигравшие эту войну.


Если Гитлер уйдет, кто останется? Чей Чебурашка

Прокаженный пойдет убивать ваш твороженный мир?

Почему вам не ясно, гораздо сильнее, чем страшно?

И Палачик Начальников где? И Предателей где Командир?


300 пятен кровавых на стенку повесив, как коврик,

С медвежонком, усталый уснет ваш Мальчиш-Кибальчиш,

А, проснувшись, услышит: «Ты, мальчик, запачкался кровью,

И вовеки веков этой крови не смоешь, малыш.»


Гвозди (Департамент Пропаганды Насилия)


Мы скальпы забили лопатой,

Опасной лопатой мозга.

Визжал патолого-матом

Толпы потный хитрый ужас.

Сидел в голове дремучей

Отравленный хищный ежик.

Его кусачками кожи

Любить и жалеть не скучно.

1997


Типы и твари


Вы, типы и твари,

Гуляйте в садах!

Ползучие ваши улыбки

Размажет по скалам,

Осознанный страх

И неосознанный Гитлер.


# # #

Не посмотри,

Какой прелестной тварью

Я умираю

В скучных облаках.

Поешь меня, как пряник

И гербарий,

Мой в синих валенках

Помятый потный страх!


Хмур пейзаж жестокой архитектуры...

"Узнаю тебя жизнь, принимаю

и приветствую звоном щита"

Блок


"Постой паровоз, не стучите колеса,

Кондуктор, нажми на тормоза..."


BAUHAUS, звучащий в ушах выходного бога,

продлевает ветер, свистящий меж мертвых стен.

У меня нет дома больше, чем Мересьев безногий.

Там, где нет моего сердца,

там еще какой-то нерв его,

или что-то вроде...

(Зачем?)


Хмур пейзаж жестокой архитектуры.

Жизнь как-будто украдена Акулой Смерти

из этих пространств.

Последняя Старуха-Процентщица Русской Литературы

в берлинском кафе погрузилась в транс.


Гер-манию не регулируя мозгом нервным,

дурных маргиналов глотаю легальный бред.

Арийская плоть в Берлине, как тьма в консервной

банке, чей срок храненья продлится милионы лет.


Метро утробы лениво гложет,

таранит дыры стальным червем

Все любят Мамбу, Сережа тоже.

Все любят Мамбу, а мы умрем.


Вот я, с которой не то, что со всеми,

из одной страны приехала в другую страну.

Но я не чувствую разницы. Знаю только,

как мало времени

остается до того, как меня оставят совсем одну.


Это только у карманного человека

случается карманная смерть.

Был человек, например, и нет.

Или мучался, мучался и перестал. Суметь

так же, как все не удастся мне.


Нормальный турист прибудет на правильных поездах

А я приземлюсь стремительным Матиус Руст.

Весь мир - тюрьма. Мики Маус - это Иисус.

А Космос - Макдональдс, где души мертвых всегда


едят. А тот, кто не кушает, едет в ад.

Непослушные дети едут в ад.

А меня ни убить, ни скушать правильно не хотят.

Ничего со мной не хотят.


Умножая страхи на иксов смыслы,

Получаю свастики и кресты.

Василисков пасти. И там, где числа

у других вычисляются, там у меня пусты


клетки адских тетрадок 1 класса 3 рейха,

второго пришествия, очередной мировой войны.

У меня вместо чисел слова, от которых эхо

звучит в ушах пластмассовой тишины.


Этот город мертв, но не так, чтобы мне спокойно.

Этот город-морг накрывает смог.

Я ревную смерть свою

ко всяческой жизни,

даже к жизни улиток и насекомых.

Будь я богом, я б никогда не смог


создавать. Ведь нет ничего, унизительней созиданья.

Создавать - признавать потребности в чем-то, кроме

самого себя, перестать быть главным,

стать гибридом, бредом ангела и насекомого.


Бог, для меня, мелок, как моль и молюск.

Искренне жалкой кажется его власть.

Господи, не от гордыни я тебе не молюсь,

А от той бессмысленности, что, единственная

тебе удалась.


...Как суметь отомстить, и какие купить пистолеты?

Как стрелять в пустоту, и суметь пустоту расстрелять?

Как привыкнуть к страданию, которого, может быт нету?


Так убьют меня? Споют ли мне "баю-баю"?

Или выбьют зубы, мозг и неласковые глаза?

Узнаю тебя жизнь. Узнаю тебя, жизнь, принимаю.

Но постой, паровоз, и кондуктор на тормоза.


Hero Your Comics

(из книги "Роман с Фенамином")


Аллергия на галлереи.

Игнорируются герои —

оригиналы ора без крови.

Агитаторы гонореи.

Вы, выпрыгивающие из комплексов

по сценарию Фрейда,

сделайте меня Героем Ваших Комиксов

до (и после) милицейского рейда.

Эпатажные, обнажимные,

выжимающие из имени,

выжимающие из вымени

извинимое содержимое,

заменимое содержимое,

допустимое содержимое,

повторимое содержимое,

со-режимное.

СО-РЕЖИМНОЕ.

Всяческое искусство

ниже моего кризиса.

Всяческое искусствишко

режимно.

Вас унизило

всяческое искусствишко.

Всяческое искусствишко

безопасно для жизни.

Вы, чьи боли расписаны, разрисованы,

Вы же дома сидите, нарисуйте открытку.

Нарисуйте Героя Ваших Комиксов

до (и после) Камеры Пыток.

Вы, о ком я, коли вы не в коме слов,

не в топоре автора, а около автопортрета,

сделайте меня Героем Ваших Комиксов

до (и после) конца (и начала) света.

Вы, спрашивающие легко ли мне,

умерла я, или мне очень модно?

Знаете, Герою Ваших Комиксов —

как вам угодно.

И вы, что с какими-то пробежав законами,

мимо меня, сколотили клетку,

Сделайте меня Героем Ваших Комиксов,

раз вы можете только это.

И когда вы меня заколите,

чтоб была я правильной и послушной,

я стану Героем Ваших Комиксов,

чтоб не скучно...

Легкой мистикой избалованы,

ждали Клоуна, а не смерть.

Так идите, смотрите Клоуна.

Есть на что посмотреть.


Два шага до безумия


Два шага до безумия,

Где когти скрипнут нежные,

Где катятся беззубые

Колеса солнц отверженных,


Где запирают в комнатах

И думают, что спрятали,

Где все черты знакомые

Скрывают маски ряженых.


Меня казнят без следствия.

И злые не спасут меня

И сохранят последние

Два шага до безумия.


Два шага до безумия,

Где призраки повешенных,

Где катятся беззубые

Колеса солнц отверженных.


А глазки Наблюдателя

Приклеены в расщелину

Стены. Молчи, пока тебя

Не сдали в обращение.


Сиди. Вонзись в сиденье.

Прорви собой бесшумное.

А от ночного бдения

Два шага до безумия.


Ночное недержание.

Отчетности. Протечности.

Мы выспимся на ржавеньком

Шкафу у бесконечности.


Мы повисим, усталые.

И ты расправишь плечики,

И улыбнешься: «Мало ли,

Зачем нас здесь повесили...»


Сложности лжи


I


Летом вскипало тело.

Гарь расползалась вширь.

Странно в ушах звенело,

будто точат ножи.

Что-то случится. Ужас

в каждом углу обитал.

- Хватит, кому ты нужен?

- Тому, кто меня искал.

Между землей и небом

что-то случится, мам.

Кто-то закинул невод.

Я еще не был там.

- Мало ли где ты не был! -

старуха кричит.- Не спеши!

Оттепель. Столько снега,

сколько осталось жить.

Сложности лжи. Лужи.

Действия не совершить.

Стало страшней и хуже.

Лес за окном дрожит.

Свечка дрожит и скатерть.

Пыль дрожит на полу.

В будке дрожит собака.

Крыса дрожит в углу.

- Я осознать не смею

утра другого дня.

Что-то мне давит шею.

Не обнимай меня.

Некуда, мама, скрыться.

Мама, все громче звон.

Мама, я вижу лица

с обратных своих сторон.

Словно вокруг болото -

страшно ступить ногой.

Слышишь, стучат в ворота,

это пришли за мной.


II


Он бледен и строен,

он равносторонен,

Как воздух, почти безлик.

Город застроен.

Судья похоронен.

Кофе на пол пролит.

Ночью приснится

злая столица.

А утром, платье зашив,

будет старуха

на кухне молиться

за упокой души.

А он беспечен.

А он без песен.

А он обесточен и пуст.

И чьи-то речи

ему на плечи

не лягут, как мертвый груз.


III


- Мама, я вижу лица

с обратных своих сторон.

В дырах их глаз двоится.

Каждый был повторен.

Свечка дрожала, скатерть,

пыль тряслась на полу,

в будке тряслась собака,

крыса тряслась в углу.

Напоминает что-то

лес за любым окном.

Кто-то стучит в ворота.

Стук этот мне знаком.


IV


Медленно время длится

или оно прошло.

Все, что будет, случится

не вовремя и назло.

Стало страшней и хуже.

Впрочем, так было всегда.

Гарь оседала в лужи.

Черной была вода.

В доме темно и сухо.

Сломаны в нем часы.

Был у какой-то старухи

когда-то какой-то сын.

Случилась весна. За нею

лето, его предел,

зима. И выпало снега,

сколько он захотел.

1986


*****

...каркнул ворон: "Никогда"

Эдгар По


Стыдно


Стыдно употреблять слова,

потому что они всеобщи.

Очень стыдно звук умножать на два,

очутившись в месте, где слову проще

возвратиться эхом, нежели замолчать,

как преступнику, пойманному с поличным.

Беконечно постыдно умение замечать

в постоянных действиях постоянную неприличность.

1990


Ноль


Ноль,

вычерпавший

нутро себя.

Луна скользит как краб.

Нежен раб оливковый,

фруктами кормимый.

Ничтожество его

люблю любить.

Я -

ноль,

вычерпавший

нутро себя.

1987


*****


Лолительны не вставшие с колен.

У куклы-дуры кудри руки дыры.

Томительны их насти маши иры.

Тоталитарны сдавшие их в плен.


Но лолитарны давшие в плену.

И тут же все они утилитарны,

макулатурны, простеньки, кустарны.

Убейте их, оставьте лишь одну.


*****


не растворяясь неслучайно

в гостях мучительных и гнусных

допить себя по ложке чайной

лениво морщиться - невкусно


я карлик раковая карта

я рыбий дух уже несвежий

меня больной положит в фартук

чтобы чесать лупить и нежить


не исчезая окончатель-

но хотя крича и тужась

мертвец задевший выключатель

меня брезгливо обнаружит


не дав себе себя заметить

сменять себя на приступ боли

на нем бессмысленные дети

поставят крестик или нолик


Ядовитые карамельки


Милые зеленоглазые убийцы,

Целуйте женщин,

Они пришли полюбить вас.


Быстрые головорезвостью стад садисты,

Взрывайте вещи,

Они первобытны.


А ты

Убил президента?


А ты

Купил зубочистку?


Чисто

Как летом

В холодильнике смерти.


Дети, ешьте ядовитые карамельки.

Информация - это

Ядовитые карамельки.


Мы нелепые карлики

Неуютного гетто.


Где

Наши

Маньяки?


Наш новый бог


Наш Новый Бог из Ничего

Плюется цветом в душный мрак,

Стекает светом. И его

Глаза, как казнь, и казнь, как знак.


Наш Новый Бог на «только что».

Стремясь его предугадать,

Великолепное Ничто

Рискует Множество попрать.


И, раздвигая руки букв,

Столбеет из Небытия.

И заменяет сутью суть,

Смерть смертью, явью явь.

1985 г.


Советский некрореализм


Советский некрореализм

Его кровавые забавы

Их бравых будней атеизм

И силы явственное право.


Ножи. И выстрелы в упор.

Пороки равенства и рабства

Фашизм. Насилие. Террор.

Войну. Россию. Государство.


Костры для книг. Ножи для жен.

и для низверженных кумиров.

И горький яд для тех, кто вон

стремится прочь из дряни мира.


Кто не приемлит тлю людей

И божества дурную волю

И кто природу злых вещей

осознавать не в силах боле.


Ведь мир - не сонный теремок,

и не Освенцим в луна-парке

Его мертвец, хозяин, бог

дурные раздает подарки.


Герой не должен умереть.


Черный список - Красная Книга Мертвых


«Если б я была царица!» - сказала кассирша,

Зеленая королева моргов.

«Дура что ли?» - спросила угрюмая очередь.

Среднестатистическое одиночество.

Тщательная старательность некрасивых.

Ворона Крылова пришла на почту:

«Пошлите Богу кусочек сыра!»

С неба пришла телеграмма:

«БОГ ОБСЛУЖИВАЕТСЯ ВНЕ ОЧЕРЕДИ».


Привилегированные Инвалиды Мира.

Больные живописно Бубновой Чумой.

Пошлите Богу кусочек сыра

И бутерброд с колбасой.

Бог умер от голода.


Инвалиды Мира Больные Бубновой Чумой.

Голубоглазые бляди в глазах Сальвадора Дали.

Бодлер нецензурного дьявола.

Черный список. Красная Книга Мертвых.


Инвалиды Мира Больные Бубновой Чумой.

Счастливые Вдовы Ультрамариновой бороды

Дети, Умершие До Четырех Лет От Кори

Награждаются Орденами Дыр.


Черный список. Красная Книга Мертвых. Черные дыры.

Бермудская геометрия. Смерть по прямой.

Агония треугольника.

Пошлите Богу кусочек сыра

И бутерброд с колбасой.

БОГ УМЕР

ОТ ГОЛОДА.


ГОЛОД УМЕР ОТ БОГА.

БОГ УМЕР ОТ ГОЛОДА.


Лечебное голодание метафизических существ.

Бутулизм, как форма тотального бунта.

Голодовка спин, требующих казни живота.


Принимайте жизнь как пустую посуду,

Оправданье бесцельных средств.

Хуже, чем хуже, не будет.

Есть не хуже, чем есть.


Улитки из человека сделали деликатес.

Устрицы заказали салат из пальцев.

Черный список.

Красная Книга Мертвых.


# # #

Кризисы безобразья

Бесы больного сыска

Губы табулы раса

Будут по смерти рыскать


Искренни только боли

Ибо ясны и часты

Истинны только боги

Ибо они опасны


Смотрит тревожный робот

В лупу табулы дырок

В пулю летят микробы

Боги как бляди дышат


В воздухе духи газа

Секты хотят зарина

Смерть это табула раса

Но только наполовину


Народы ничтожно трусьте!

Закрывается пасть пространства

Ваши глупые злые страсти

Эстетичный дракон откусит


Опасны ориентиры

Неясны пунктира карты

Внутри озоновых дырок

Резиновые солдаты


Тотальное дезертирство

Зеркальное королевство

И только одно убийство

Мне истинно интересно


Дороги ведут из мира

Война которую надо

Прилежно рождает мины

И нежные автоматы


Резиновые солдаты

Их даты узнает плесень

Их души и автоматы

Не соблазняют бесов


Бесстрастен усталый дьявол

Ловитель мух поднебесных

И только убогой яви

Резиновые невесты


Разинутыми тортами

Утробы глядят куда-то

И преданно ждут годами

Резинового солдата


Ползуче передвигаясь

Горячим вспотев бульоном

Выпучивая слизи глазок

Хотящих как будто выпасть

Из головы огромной

Похожей так безобразно

На красный воздушный шарик

Готовящийся лопнуть

И выплюнуть злую гнилость

В унылый и скучный воздух


Резиновая невеста

Весенних презервативов

Разверстая пасти честность

Восторженной песни лживость

Казалось она носила

Под некрасивой маской

Лица целлулоид или

Гусеницу концентраций

Метафизической яви

Конечной идеи мяса

Физической кульминации


Наци-анально-кресто-

свасты психофашизма

Резиновая невеста

Как семечки мир погрызла


# # #

Если хочешь, учись начинаться во сне.

Если можешь, расти на чужие следы.

А не хочешь, живи в промежутках беды.

А не можешь, мешай теплый сумрак в вине.


И за званье платить неизведанным брось.

Спрячь за скудностью окон чистейший бокал,

Чтоб распятый на стенке печальный Христос

Ни за что, никогда, ни о чем не узнал.


Скулы комнаты сдавит простуженный день,

А потом неподвижность едва ль встрепенется.

Ты никто, незачем, никуда и нигде.

Ты конечен. И вечность тебя не коснется.


Если веришь, рискуй возгораться в тепле.

Если знаешь, попробуй другое пространство.

А не хочешь, лиши пустоту постоянства.

А не можешь, закат разводи в хрустале.


И каких-то гостей откровения слей

В мутноватый зрачок, в равнодушье стекла,

И с холодной беспечностью выпить сумей

Их печаль - не твое. Их слова, что зола.


Неуслышанный дважды умеет молчать,

Но умение верить уже не вернется.

Не страдай тем, чего не успеешь зачать.

Стоит ли, если вечность тебя не коснется?


Если видишь, то знай, что не то, что на дне.

Если слышишь, то чувствуй, что это иное.

А не хочешь, живи тем, что рядом с тобой.

А не можешь, забудь - это есть и во мне.


Синей стрелкой наверх не укажется путь,

Потому что она никогда не проснется.

В этом весь ее ужас и вся ее суть

И намеки на ту, что тебя не коснется.


Белый зверь не зашел, постояв у крыльца.

Путь в твой призрачный дом диким лесом порос.

И покинул свой крест изумленный Христос,

Наконец окунувшись в твой взгляд до конца.


И растаяло солнце в безразличье болот,

И река утопилась, лишившись начал.

Сделай так: если кто-то к тебе подойдет,

Чтобы он никогда ни о чем не узнал.


Пусть хрустальный бокал чуть коснется лица,

Пусть затравленный вечер ему улыбнется,

Чтобы он не успел испугаться конца

И подумать о той, что его не коснется.

1989 г.


# # #

Я пришел - не человек

В ваш мирок, чужой и душный.

Мой корявый пистолет,

Как привет кому-то нужный.


45 тревожных пуль

Я храню в своем кармане,

Чтобы в численном тумане

Вдруг возник тревожный нуль.


Слишком много червяков,

Слишком много человечков.

Не любил я всяких слов

И старух гнилых калечил,


Ваших нищих убивал,

Ваших женщин резал насмерть.

Мало ли, чего я значил,

Мало ли, чего скрывал.


В черном рваном пиджаке,

С нехорошими глазами,

Хищный, крался я за вами

С хитрым ножиком в руке.


А когда, меня казнив,

Вы вздыхаете спокойно,

Я иду, почти покойник,

Но еще отчасти жив.


Чему быть - не миновать.

Что не мина - это бомба.

Я еще приду к вам, чтобы

Недобитых убивать.


Всяческая нутрь


Гусеница превращается в бабочку,

Летающую бесцельно и истерично.

Шелестит насекомо живая палочка,

Мучаясь чем-то доисторическим.


Крылья бьются, цвета осыпав.

Суть их - шелуха и прах.

Узором, как изощренной сыпью,

Сумасшедший покрылся страх.


Мохнат, червяковат махаон махал.

Бабочка от себя неслась.

Казалось, разорванный улетал

Слепой, разлипшись веками, глаз.

1986-1990 г.


Синее


Мифология и паталогия вреда.

Синяя борода.

Синее преступление.

Синяя казнь.

ЖЕНЩИНА ПОДЛЕЖИТ УВИВАНИЮ -

Трижды прав господин Синяя Борода.

Только иногда,

Лежа в постели,

Я думаю;

Зачем эти прогулки по замку?

Зачем эти связки ключей?

Смерть и так хороша.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНА СМЕРТЬ МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН!

1988 г.


# # #

Я шел, улыбаясь в усы...

Давайте носить кирпичи...

Давайте улавливать знак...

За мной увязался маньяк.


Я был патриотом стыда,

Любителем язвенных лун.

Но ты мне сказала: «Тогда

Ты будешь один, мой лгун.»


И я оставался один.

За мною следили псы.

И, прячась за мясом спин,

Я шел, улыбаясь в усы.


# # #

Внутри животное гораздо страшней, чем снаружи.

Поэтому женщина предпочитает шубу.

Лисица выпрыгивает оттуда

В смерть.


# # #

Внутри животное гораздо страшней, чем снаружи.

Поэтому женщина предпочитает шубу.

А смерть лисы держит за плечи мужа.

А Лиса Смерти его целует в губы.


# # #

Нутрь зверя страшней его оболочки.

ГИГИЕНИЧНОЕ НАЧАЛО ОКОНЧАТЕЛЬНОГО УБИЙСТВА.

В дырочку уха звукового верблюда проходит выстрел.

А из другого уха выходит точка.

1993 г.


Самоубийство


Тело несут.

Разомкнуто утро.

Тело несут.

Тело не соль.

Тело не суть,

Тем паче на третьи сутки.


Гостей выпроваживай, свечи туши,

Ищи откровения мертвой души.

Разрой под подушкой бесценный тайник.

В нем зеркало. И перед ним ты поник.

Там, где сам себя ты увидеть спешил,

Стоит твой двойник.


Ты крикнешь: «Не верю!» Ты крикнешь: «Не я!

На шее моей не сомкнулась петля.

Пиджак же и галстук похожи. И мой

Ребенок кричит. Только месяц другой.»

Январево. Город был бешено бел.

А ты лишь спокойный как кукла висел.

Был виден сквозь окна огромный сугроб

И черный по белому маленький гроб.

Ты крикнешь: «Не верю!» Ты крикнешь: «Не я!

На шее моей не сомкнулась петля.

Все то же, все так же, но месяц другой.

Кто это с петлей?»


Вот дом и ему одного мертвеца

Достаточно. Что же, беги до конца.

Беги же, беги же осматривать дом.

Ты будешь жить в нем.


Ты все оживишь в нем. Он - каменный гость,

Грустил в своем доме, вбивал в стену гвоздь.

Он крепость веревки проверил, связав

Мадонну Сикстинскую, шею и шарф.

Не вышло. Но чтобы исполнить каприз

Окно раскрывает и прыгает вниз.

Он прыгнул нелепо - не трюк и не сальто.

Он книг не писал, он писал на асфальте.


Рваное тело

Незрело, неспело.

Первое дело - последнее дело.

Манит их дева, ранит их демон.


Сумрачно. Бомбой свалилось на грудь

Площади. Словно бы дернулось вглубь

И застыло. Оркестр был чуден... и глух

К мольбе запрокинутых резаных рук.


Январево. Город был бешено бел.

"Ты к этому дому привыкнуть успел", -

рыдала семья. Но мужчина с петлей

Лежал, улыбаясь улыбкой чужой.

1986 г.


Картина из черных дыр


Картина из черных дыр.

Мятое тесто краски.

Мальчик из страшной сказки.

Роды и Мойдодыр.


Тучи чужого дыханья.

Облизанная луна.

Преисподни сознанья.

Слепости полусна.


Разбитый на части праздник.

Крошки несъеденных звезд.

На грани бесцветных и красных

Построен мой новый пост.


Кожурища и ножик.

Клювики. Крылья. Пасти.

Из тысячи одиночеств

Одно на уровне счастья.


Палач


Награждается орденом дыр умерщвленный продукт

Человека,

Расчлененный усердно,

Похожий

На хлебные крошки

Нищетою блокадной,

Особым адком эстетичным.

Постигая стрельбу, улыбаюсь.

Удовлетворяюсь

Трудом,

Мародерствуя на досуге.


Не посмейте удрать от торжественной гильотины!

Смерть - ваш гражданский долг.


Как мифический Чапаев,

Как Санта Клаус,

Недоступный и параллельный всему,

Правильный бродит палач.

1997


# # #

В течение двух лет он ежедневно подходил к тюремной

решетке и кричал наружу: «Отойди от моей машины!»


Отойди от моей машины.

Идиот, он кричит из окна уже год.

Вот придет к тебе доктор, вот доктор тебя и убьет.

Умали этот треп. Вынимаем амитриптилины.

Отойди от моей машины.


Здесь сидит человек за бандитство, убийство, разбойство.

Здесь сидит человек за свое неизбежное свойство.

И когда вы пойдете стрелять ему в спину:

«Отойди от моей машины».


Если есть та тревога, которой далеки суеты,

Отстраненная трезвость безумья, скажи мне,

Подтверди, если есть, то вот именно эта:

«Отойди от моей машины».


А над ним хохотали угрюмые тетки, кричали: «Скажи свое

имя».

Идиотик, орущий какому-то богу глухому

Техремонтного рая. Окраина. Штат Оклахома.

Эпицентр. Москва. Бирюлево. Лос-Анджелес. Космос.


100 ночей и 100 дней ему задавали вопросы

Циничные и опытные мужчины.

Было следствие всем. Он один был причиной,

Неистолковываемый, как осень.

Он вопил безухому на допросе:

«Отойди от моей машины».


Если есть та тревога, которой далеки суеты,

Отстраненная трезвость безумья, скажи мне,

Подтверди, если есть, то вот именно эта:

«Отойди от моей машины».

1995 г.


Повесть о настоящем человеке

(из книги "Роман с Фенамином")


У меня в кармане мало ли что.

У меня пистолеты какие-то в мозге.

Но продавщица сказала “господи”,

одевая старое как потные сны пальто.


И только успела шепнуть “уходи” кассирше.

А я уже начинал стрелять.

А с улицы ублюдки на смерть косились

чтобы знать.


А потом жуки в государственной форме,

чье насилье смешно, как удавка на шее трупа,

в кабинетах читали мне Сорокина “Норму”,.

И я подписывался после каждого слова как сука.


Какая-то мать приносила мне лук и гнилое тесто.

От ее любовишки мне было липко и пахло.

У меня был сифилис, душа и невеста —

в прелой тряпке голая и в щетине палка.


Этой щеткой моей жены мыли пол стаи хищных женщин,

и она волочилась по тюремному коридору,

матерясь как блядь и просила в конце, чтоб меньше

ей оставалось жить, чем тот срок, который


мне оставалось сидеть как куре на яйцах смерти,

в камере на 114 человек мозга и кала,

верней в человечине на 30 квадратных метров.

А с невестой сделали то, что она сказала.


Когда моя яростная морщинистой страстью единственная любовь

мертвая тащилась в другие ады сквозь морг,

тогда я увидел как ухмыльнулся бог

и понял кого он ест в абсолютной похоти. До сих пор


просыпаясь дома после пятнадцати лет тюрьмы,

я пью мочу и ем сорокинский кал,

чтобы пройдя сквозь все промежутки тьмы

я пришел к тому, кто меня искал.


Я вижу на небе зубы, пасть и язык.

Я знаю кто меня прожует нутра топором.

И какая-то мама с кусками сала и колбасы

со мной за решеткой разговаривает хищным ртом.


У меня в карманах мало ли что потом.

Я выйду когда-нибудь и куплю себе хитрый нож.

И дети, которым скучно и как-то еще

будут плакать и писать на меня, которому ну и что ж.


А красивая девушка с глазами зеленой дрели

уже никогда не просверлит мой дикий мозг.

И когда она, выпрыгивая из постели

пожелает может быть каких-нибудь роз,


я глаза и кожу в нули и щели

превращу, и она растечется крови душем.

А потом я уйду в добровольный тоннель расстрела

оттого, что мир как был, так и остался скучен.


Обыденное (как мать зажарила сына)

"Я рос хилой, пунцовой, опасной креветкой..."

стих "Китайский ресторан"


Я родился в городе, похожем на целофановую медузу.

Смотрел на оранжевую коробку,

Вбитую в стену. Из нее раздаваясь, музыка

Вклеивалась в масляное нутро бутерброда.


Я рос хилой, пунцовой, опасной креветкой.

Пугался хрустящих в болячках ножек.

По вечерам рыжая сквозь занавески соседка

Показывала мне ножик.


Это кухонная тоскухонь. Это не та

Мама не того меня хочет съесть на обед.

Это тосказку, которой нет,

Вмещает газовая плита.


Не горюй, мама, все пройдет к ноябрю,

Если ты будешь кушать и рано ложиться спать.

Я горю, следовательно, говорю.

Вот и все, что мне хотелось тебе сказать.

1993 г.


# # #


Скрипит костями черный город.

Хромая тень сползет, стены

Коснувшись липким телом Вора

(Он выжил в космосе Войны

с душой Убитого Майора,

с лицом Известного Актера.)

(Все имена изменены.)


(Стучало, спрятанное в форму,

Солдата Вражеской Страны,

сердечко злое Старшины.)


Чужая явь жутка как сны,

как бред больного репортера,

как партизан дурной луны,

как лихорадио чумы,

как умирающие мы,

как прорастающий из тьмы

(кромешной) корень мандрагоры.


Как песпощадно продлены

сквозь нас совсем не наши боли...

Медалей иглы именных

чужое сердце колят, колят.

И орденами пронзены

галлюцинации войны,

ткань пиджака со стороны

души Убитого Майора

и сердца злого Старшины.


Застыл окоченевший город.

Деревьев лапы корчит вихрь.

Бежит на ножках костяных

Чумы Младенец злой и мертвый.

И леденец как кость трещит.

Как вафелька хрустящий город.


Им Мальчик утоляет голод.

И никогда не утолит.


Остановился дикий город,

когда в машинках заводных

умчались Жук и Пупсик голый.

Они уехали. А из следы

как пятна кока-колы

на платьях девочек больных

и в смерть идущих, словно в школу

Они уехали. А их,

следы, как дырки от уколов...


Когда мы были как привив...

Мы были как прививки оспы

И кожиц наших некрасив

пейзаж шероховат и рыхл

как апельсин в презерватив

свалилось солнце в мглую осень.

Испуг погас, застыв как гипс.

Мы стали то ли писком, то ли

терпеньем. Неминуем смысл.

Он миной ум раскрошит вдрызг

Остались пятнышки привив.

И мир, запечатанный в них -

огромный памятник уколу,

застывший монументом боли,

за граней грань ее продлив.


Там за дверью на колесах

снова возят мертвецов.

Мертвой рыбой пахнет вохдух,

В супе тонут кости слов.

Дернут выемку дверную,

только миску подставляй,

только кровь свою больную

через горло пропивай.


Подставляйте, люди кружки!

Щедрость красную соча,

улыбается старушка

на чужих руках врача.

Ни о чем она не просит.

В супе тонут кости слов.

Там за дверью на колесах

снова возят мертвецов.


(из тюрьмы)


Посмеивалась в очках я.

Увозили из ада.

И привозили в ад.

Привозили туда.

И увозили обратно.

Вперед-назад.


Посмеивалась в очках я.

В провалы адовы

Все падало на каблучках.

Я была девочкой

из семейства Адамсов.

Месяцами Содома модное

извлекала сквозь страх.


Я сидела в клетке

Бермудского треугольника.

Все на свете падало

на моих каблуках.

А я стояла над падалью,

на публику. Полковника

половина не работала,

описанная в стихах.


А другая половина

Полковника пришла отдельно

От дела, и ныла,

уламывая людей

Купить ее, изданную

на наркотические деньги.

По цене 7 долларов

и 63 тысячи рублей.


Но адвокаты сказали:

"Прочь свои грязные руки!

Деньги назад! Вперед

аскорбиновый пузырек!"

И Полковник почти заплакал

и хотел сказать: "Суки!"

Но не смог.

Я сказала: "Вы изданы

не для продажи.

Вас не примут

в макулатуру.


Все, что писалось о вас

не имеет даже

малейшего отношения

к литературе.


Вы проза запора,

давно позабытая гением.

Вы меня просите?

А мне все равно.

Внутри меня -

наружное наблюдение.

И снаружи тоже одно оно".


Бог стал летчиком

и выкинулся с балкона.

И было слово,

от которого умер Бог.

И никто никогда

не узнал бы полковника,

если бы не его лоб.


Может это и есть самая

страшная истина,

Настигающая любого, даже

Бога, бегущего со всех ног,

Может, это есть Суть Всего

- то, что написано

на том самом месте,

где у Полковника лоб.


Посмеиваюсь в очках я.

Увозили из ада.

И долго падала моя

красивая голова с гильотины.

А тот, кто на это смотрел,

тот все время

мотал обратно

Непрекращающегося

Тарантино.


# # #

Товар пленительного счастья

Ты лучше выдумать не мог.

На костылях старушки мчатся

И животы сбивают с ног.


И словно зверь многоголовый

За чем-то очередь стоит,

Как будто зуд ее голодный

Товар желанный утолит.


На костылях старушки мчатся

В остервенелом полусне,

Чтоб никогда не просыпаться,

Здесь прячут истину в вине.


И ничего не прячут в пиве.

Выходит нищий из пивной,

Выходит пьяный и счастливый

И машет воблой золотой.

1987


Цветы зла (Одуванчики)


Она ползала по полу в камере #4

Он вылизывала углы.

Она ползала по полу в камере #4

Она вылизывала углы.


Ее избили две неграмотные воровки.

Она завыла возле

неоткрывающейся двери.

Ненастоящий бог

заливал ей в горло

ненастоящую водку,

и она глотала настоящую веру.


Нехорошая подошла к окошку охранница

и подошвой ударила по лицу.

Чувствовала вопящая

как из головы

выдувается

сознание

(так бывает у одуванчика, когда он в аду раскачивается, оставшийся без пыльцы).

1994 г.


Данные об аресте


Я в камере и во мраке.

И карма моя в ремарках.

И мама моя в кармашке

Носила свой "Голый завтрак".


В стране, где туманны транки,

Где танке, как в банке розы,

Где каждый сидит на джанке

И каждый себе Берроуз.


Где джанк — каждый икс и игрек

И где гражданин продажен,

Где даже ужасный кризис

Как тигр ручной не страшен.


Моя фамилия — крестик.

Я слов никаких не знаю.

Я данными об аресте

Весь космос обозначаю.


Даю отпечатки пальцев.

Я вечно ловлюсь с поличным.

Лицо превращаю в панцирь.

Пальто обращаю в личность.


Зачатки своих останков

Оставлю и сам не скроюсь.

Сижу, как сидят на джанке.

Пишу, как писал Берроуз.


Замру. Не разрушу стены.

Нарушу законы резко.

Пол и возраст: растенье.

Данные об аресте.


Данные об аресте.

Средства мои банальны.

Данные об аресте.

Надо национальность?


От роду я уродец.

Дрался, дурак, по пьянке.

Профессия — У.Берроуз.

Образование — в джанке.


Каждый хоть раз, да, тоже

Также дрожал на месте

И порождал похоже

Данные об аресте.

1997 г.


Убийцы в специальных камерах...


Убийцы в специальных камерах

кремируют судьбу как косточку.

Кусочкам мозга смерти отпуски

представить силятся лукавые.


Конвой волков ключами звякает

А повар кормит горем луковым.

И луковиц как храмов куполов

слезлив покой неодинаковый.


Где пряничков засохших крошечки,

туберкулезный кашель слышится.

И труп отчаяный нарошечно

живет и дышит ненадышится.


# # #

Атомной бомбы взорваный одуванчик.

Третья Мировая Война 1941-45

Раненый медвеженок на костылях униженья

Забытые колокольчики на обгоревшем пригорке.


Машенька и Медведь


«Только детские книжки читать..."

Мандельштам


Чертовой курицы грязный угрюмый клюв.

Рядом огромный измученный волкодав.

Когда вы удавитесь, тогда я вас полюблю.

Я буду мягкий и крепкий на шейке шарф.


Когда уже пошло любовники и друзья,

Когда вы, дама, смерти пришли хотеть,

Вы валидол глотали и пили яд.

Теперь мы в сказке, как Машенька и Медведь.


И три медвежонка тоже глядеть придут,

Когда я, дама, в пруду вашу грудь и вас

Топить угрюмо и медленно буду. Тут

И бешенный кролик бы в дикий пустился пляс.


Такой у нас убийственный первомай.

Такое у нас тревожное торжество.

Такое у нас прожорливое естество -

Ему неживой желается каравай.


Так ножичком нужно страсти расковырять,

И нежность червей кровавых вкусить успеть,

И мертвых кусать, и детские книжки читать,

И стать простыми, как Машенька и Медведь.

1997 г.


Маньяк Р.


Вы микробы метро, пациенты моей Хиросимы.

Я фашистский Иисус, акробат абсолютных злодейств.

Я сакральная цель харакири Юкио Мисимы,

Диссидент гуманизма и демон опасных идей.


Я Содома один, но убийственный самый из многих

И немыслимый самый, и самый неистовый день.

И со мной ледяные как морги убийцы и боги,

Санитары ничто, агитаторы яви людей,


Демонстраторы страха, герои тотальных деструкций,

Распылители сущностей, всяких структур,

Черных моргов туристы. Плохих исполнители функций,

Кандидаты в ады и садисты дурных диктатур.


Я продажная тварь, неизбежная нежность порока.

Осквернитель могил. Черный голем. Опасный самец.

Целлулоидный принц. Аморального принципа похоть.

Основного инстинкта опасный и честный конец.


Я продажная тварь, неизбежная нежность порока.

Осквернитель могил. Черный голем мучительных зим,

Заморозивших правды дурные нечестного бога,

Их опасную прелесть и мертвым врагам не простим.


Мы носители яростных правд. Изрыгатели яда.

Отвергатели мира. Взрыватели ядерных лун.

Модельеры вреда. Мойдодыры стандартного ада.

И кошмарные рты наши потную лопают мглу.


Наши губы червивы, невежливой рвутся улыбкой,

Наше мясо швыряя, скелеты солдатов срываются в марш.

Исчезают в крови очертанья реальности зыбкой

Бесполезное солнце пожирает невнятный пейзаж.


Мы самцы месяцов. Злые ножики носим в карманах.

Мы считалочек детских нескладные злые концы.

Кто не спрятался, тот виноват. Вышел черт из тумана.

И ему подмигнули медузы, и пьяницы, и мертвецы.


Абсолютный Расстрел. Неизбежный Предел революций.

Отрицаний тотальных нахальная сбудется цель.

И жемчужные зубы как злые ножи разомкнутся,

А потом будет то, что всегда происходит в конце.


И сакральная суть ускользнет как последняя сука.

И устанут герои, и тоже решатся не жить.

И никто не узнает, как вечная серая скука

Устраненную явь вдруг сумеет собой заменить.


Маньяк Р. /2/


И Некий Автор сделал ход Маньяком.

И я попала, и все попали в игру,

Чей ход изощренный был, кажется, мне знаком,

Как тот пейзаж, в котором потом умру.


Кому было больно? Кому вышел шах и мат?

Каспаров, спарясь с Карповым, как мутант,

Качался предсмертно лихо, когда известный солдат

Всадил в них пулю и бросился сам под танк.


А я отвечала на все вопросы анкет,

На все книги мертвых, на все расстрельные списки.

Поэт в России меньше, чем пистолет.

Творчество примитивнее, чем убийство.


Я вышла из бункера, будто из Краба судеб,

Утробы бабы, плодящей больных детей.

И уже появились маленькие и страшные люди

(везде!).


Вновь Маньяк подходит к Красному телефону.

Вновь Маньяк набирает номер.

И какой-то мальчик, не зная, кто мы,

Покорно,


Ненормально покорно готов на все,

На любое порно любых романов,

Которые, если ему повезет,

Станут.


Но при чем здесь Революция и Война?

Эти люди хотят быть игрушечным мясом,

А не пушечным мысом. Им не нужна

Абсолютная (ясность).


Абсолютная ясность. Конец Реальности. Ноль.

Уничтоженный мир не желают твари.

А один на свете готов на любую боль,

Лишь бы все перестали!


У меня в голове свой Гитрел гуляет, тигр.

Я ему давно говорю про все.

Я спросила, что делать, если я не желаю игр,

Даже тех, в которых везет?


А он подарил мне ромашку-свастику

И гроздику с гвоздем.

И я забила их в мозг, желающий власти,

Молотком.


Я взяла книжку Некого Автора.

Не было ни топора, ни Авроры.

Не было атомного реактора.

Скоро


наступала осень. Мне все равно.

Будет Гитлер, тоже скажет: "Здравствуйте, дети!"

А я отвечу: "Я уже смотрела это кино.

Я уже снималась в этом сюжете.


Но если Вы, Адольф, желаете вновь Войны,

я, конечно, выйду за Вас, и стану Вашим

ручным пистолетиком, личным чувством вины,

даже


голубым червячком, убитым под каблучком,

молчуном о тайном Вашем Ничто.

Нас в конце убьют Партизаны Обратных Сторон.

Ну и что?


Наступила осень. Мне все равно.

Потусторонний Гитлер не появился.

В кафе ада шло все то же кино.

Числа


подступали подлыми лапами к липкой сути.

Иксы символов заменяли слова,

Имена повторялись, И что-то будет:

что-то простое, как мертвая голова,


что-то яростное, как сгоревшая при пожаре мышь,

что-то неизбежное, как убийца на чердаке,

что-то основательное, как Мальчиш-Кибальчиш,

что-то очень близкое, как смерти на волоске,


что-то несчастливое, как еж в костылях,

на цветной картинке с оранжевой подписью "Рай",

неуютно подлое, как мертвый вдруг котенок в руках,

яростно праздничное, как глупый настоящий трамвай.


Я взяла книгу Некого Автора.

Не было ужаса, но ужас будет.

Не было смысла. Но назавтра

уже появились маленькие и страшные люди.


И тогда уже, обнаружив связь,

точнее, чушь, мертвые души, слизь на глазе,

я еще улыбалась, как будто бы развлеклась

этой связью, точней, намеком на связи,


И уже появились маленькие и страшные человечки.

Первый разговаривал из красного телефона.

Умолял меня хищно о наглой встрече.

Мона


Лиза облизывалась, как Маньяк.

И сказала с улыбкой бляди: "Иди!"

Мне показалось тогда, что так

податливо и покладисто стоит себя вести.


Я нетрезвым гипнозом пролезла в завтра,

во время смерти и место встречи.

И меня встречал представитель Автора.

Стало легче,


как Мересьеву после того, как в некотором отдалении

от себя он узрел свою понятную ногу

и узнал, наконец, что жизнь есть всего лишь процесс разложения.

Богу


тоже нравится убивать и делить.

Богу очень нравится расчленять.

Человечек спрашивает:"Будете пить?"-

подразумевая: "Будете умирать?"


Бункер похож на тренажерный гроб,

на ржавый бар, на кошмарный спортзал,

на маршала Жукова, которого в пьяный рот

тотальный Дьявол игриво поцеловал.


А человечек, ворча, пролил

горячий кофе на свой вертящийся хвост

и с ловкой яростью хищно его вкрутил,

как штопор железный в мой неуместный мозг.


Мы пили иконы и лакали коньяк.

Хотели колоний и хотели колонн.

Тогда-то я угадала, что он Маньяк,

и Некий Автор сделал ход Маньяком.


Хохотком медсестра обвивает орущих младенцев,

леденцом ядовитым касаясь холодной луны.

Прижимаясь к болезненым лбам то губами, то бледным ножом,

то сухим, словно смерть, полотенцем.

И сжимает головки, чтоб стать госпожой тишины.


Ева Браунинг


Где ты,

Ева Браунинг,

Мглистая девочка зверства

Лолиточка пистолетов

Ласковых окупаций.


Корявая куколка смерти

Муза рассовых чисток

Пациентка Конца

Любовница Абсолюта?


Где ты,

Ева Браунинг,

Мудрая бабочка Вагнера

Муть арийского хаоса

Русская мать насилия?


Сова (Игра)

(из книги "Роман с Фенамином")


Некой Птицы скрываньем названия,

неизвестным до Главной Поры,

образован Предел Ожидания

и Одно из Условий Игры.

Кто в Игру не играет — игрушечный,

как любой из твоих мертвецов.

Суть Игры — соблюдая нарушенность,

обнаружить начало концов.

Кот, любым игроком обнаруженный,

непременно пускается в ход:

от хвоста, до невкусного ужина,

должен весь он уйти в оборот.

Дом, как Место, Где Сводятся Путники,

должен, в сущности, быть обходим,

чтобы все хороводили путанно,

а один оставался один.

За Жуками Большими и Малыми

из подзорной взирают трубы,

вызывая и братские мании,

и предчувствие общей судьбы.

По Жуку приносящий в коробочке,

Получает билет на уход.

Он свободен. Но в разовом розыске

он проходит под именем “Кот”.

Не взирая на слух и на слышимость,

он обязан явиться на “кис”,

и повешен за хвост, независимо

от желанья смотреть сверху вниз.

И висят Не-коты под табличками,

оттого что система проста

до того, что не важно наличие

(и отсутствие даже) хвоста.

Основной привилегией следует

посчитать дрессировку Малька.

Все мальки попадают под следствие

и идут под топор потолка.

Но, имея любую религию

и начальные буквы молитв,

Моль Малька превращает в реликвию,

и уносит в музейный тайник.

За музеем следят коридорные.

Эта роль очевидно легка:

надо зорко смотреть в обе стороны

и в четыре угла потолка.

Отказавшийся выполнить миссию,

должен выплатить денежный штраф.

Но наличие денег Комиссией

наказуемо прятаньем в шкаф.

Умеревший в Игре, не умеющий

Исключительным Образом спать,

машинально клеймится изменником,

отправляется Землю копать.

Если Лямезь сыра, неудобрена,

если в ней прорастает трава,

должен Ч. Появиться несобранный,

и отдельно его голова.

Собираясь частями отдельными,

большебуквый трагический Ч.

Должен Слово сказать запредельное

(не успев по бумажке прочесть).

Чтобы слово звучало красиво,

надо лихо промямлить его.

Ч. сказал: “Извините. Спасибо.

Гутен таг. Я не знаю его.”

Игроки учащают дыхание,

и цинично берут топоры,

образуя Предел Ожидания

И Одно Из Условий Игры.

Кот наплакал на пленку прозрачную.

Против шерсти погладила тьма.

Одиночное Живко откачано

тьмы насосом в чужие дома.

Там слепые стоят коридорные,

и в пустые глядят сундуки.

Там родятся Явленья Повторные,

неприятию к ним вопреки.

И Жуки с шелушащейся коркою

бесконечно ползут в коробки,

И на спичечных скрюченных корточках

молят Моль молодые Мальки.

Им она самолетно и царственно

не позволит и самую мал.

Коммунальные склянки лекарственно

обоняют свой старческий вал...

Валидольный аптечный обманище:

“Мы не есть еще Самая Смерть,

Мы, всего лишь — предел Ожидания,

затянувшийся страхом Посметь.”

Наказуя свою предсказуемость,

к потолку привязуют топор.

Подлежащие низу сказуемы

и убиты за самоповтор.

Что упало, пропало. Отрублена

изумленно лежит голова,

окончательно как-то погублена,

ОКОНЧАТЕЛЬНО КАК-ТО ПРАВА.

Кипяченым кончается ЗНАНИЕМ,

Не Успевшим Пойматься в Слова.

Наступает Предел Ожидания —

глупость пуганная — СОВА.

1991 г.


А мы убийцы блюдичек,

детишек злые матери.

Рябиновые праздники

как горькие предатели.

Блокадные погрешности.

Голодные животные.

Повешенную женщину

Жрут боги беззаботные.

Космических предателей

кармические оргии

И сказок обязательных

концы и злые морги их.

Так детство анонимное

бесстыдно прекращается

и виселицы мнимые

на небо поднимаются.

И цапли поднебесные

жрут радужные полосы.

И скальпики как песенки

отрежут наши волосы.


# # #

Революция как помятая куколка,

Как мертвый, перешагнувший через себя бычок,

Как пустая коробочка от паралоновых револьверов,

Как мертвая сказка, выковыренная из мозга.


Нашему Доктору хотелось лета,

и младенцев, и газированной крови,

и девочки в белой фате,

изнасилованной винтовкой,

которая висела, висела, да не выстрелила.


В будущем


Против Любого Будущего -

Щуплого, помпезного, космополитичного,

Семейного, телевизионного,

Компьютерного,

Бескомпьютерного


Однозначно.


Против всякого нового,

Старого, хорошо забытого,

Всего

Навеянного

Выменем молочным коровьим,

Выменем коровьим молочным,

Криком революционным.


(...Революция, как отсутствие

Некоторых зубов

Из тридцати двух

Или трех

(неважно)

Обязательных)


Против

Всяких там мальчиков, девочек

С флагами

Бомбочками запредельными.


Против

Борцов за

Справедливость

(правильность, вафельность)

(этому дала, этому дала),

Борцов против

Справедливости

(Что за глупость

Правильная бабья?!)


Против словечек типа

«Постмодернизм»,

Всяческих

Заключений ума.


Против всяких дамских сумасхождений,

Сумасшедших ученых,

Гадких костюмных американских

Президентов со своими ковбойчиками,

С образом жизни,

Здоровым, нездоровым,


Одинаково скудные

Белозубые и вдохновенные полутрупчики,

Дети курочки

Бляди Мао Дзедуны.


Всяческое проявление позорненько,

Человеческое,

Недочеловеческое,

Сверхчеловеческое

(особенно божественное)


Всякая особенность заурядна до гениальности.

Все

Постижимо

Мышкой большой,

Сверх-головастиком.


...Памятничек себе воздвигнули,

Назидательно указующий,

Маятничек с кукушкой

Пустующей,

Внутренности свои выхлебавшей,

Самоненавистный до выпученной очевидности,

Обладающий как всегда необходимой

Толерантностью,

Чтоб не умереть сразу так,

А потихоньку.


Против всякого против.


БОЙТЕСЬ БУДУЩЕГО!


БУДУЩЕЕ ХУЖЕ ПРОШЛОГО,

ПОТОМУ ЧТО ОНО НАСТУПИТ,

ЕСЛИ ЕМУ ДАТЬ

И ЕСЛИ НЕ ДАТЬ, ТОЖЕ.

1992 г.


Мы жили-были в тире

(из книги "Роман с Фенамином")


Давай с тобой прицелимся

из хриплого ружья.

Метко с тобой прицелимся.

Цель — это я.


Мы жили-были в тире.

Такие были правила.

Только одна девочка

настаивала на мире.


Но она была дурочка,

кальмариха в грязных гольфах.

Единственное, что носила

в ранце, — Гофмана.


Читать не умела:

сама что-то выдумала.

Сморкалась в платье. Хотела,

чтоб я выжила.


Девочка-рыба,

дура чумазая,

не люби меня!

Жалко, что тебя не наказывали

и не били.


Я не нуждаюсь в твоей защите,

дегенератка, выскочка!

Выстрелите!

Я не нуждаюсь в твоей защите,

дегенератка,

выскочка!

Выстрелите

по правде!

Я цель.

Прицел.

Улыбочка.

Обратно

меня не тащите!

Я не хочу обратно!


Давай с тобой научимся

хорошо стрелять!

Мне скучно.

Я не хочу

стариться и гулять.


Я не смотрю на звезды, не рисую.

У меня отсутствует аппетит.

Я как-то невыносимо настойчиво существую.

Чувствую только стыд.


Мне ничего не надо.

Пусть сдохну я.

Бабушка на веранде

мне читает Гофмана.


Мне скучно. Я всем завидую.

У меня большая квартира,

глобус, будущее и повидло.

Я буду картинкой в тире.


Я все рассчитываю заранее.

План выстроен.

Хаосу кости будут вправлены

выстрелом.


Жизнь пилась невкусно по чайной ложке,

как рыбий жир.

Женщины собирались в желудке варить желе.

Жареных кур куски, как дети на руки,

прыгали на ножи.

Я играла в кладбище, ковыряя пальцами по земле.

Девочкиной луковице-голове

неуловима могилы логика.

Смыслом тупым и путанным выпучила ласковые глаза.

Мои уши закладывает пустота,

как мертвый птенец,

выпавший из ее ротика.

И жужжит Ничто, как в мозг замурованная стрекоза.


Девочка играет в санитарку,

кричит: “Бинт и вату!”

Ручные ее врачи

меня из игрушечной смерти выжили,

вынули из меня соломинку и вишенку,

и на странные мои дыры

пришили правильные заплаты.


Меня измучили, пытаясь удивить и обрадовать.

Время бежало туда, где предметы портились.

Плакала чаще, чем били и падала.

Видела мертвого. И его больше всех запомнила.


Оба дедушки расползлись морщинами.

Пара-личность параллельно тени оцепенела.

Все люди вокруг были женщинами и мужчинами

настойчиво и как-то остервенело.


Я не хотела пола и возраста.

Ненавидела свое имя.

Меня пугали брови и волосы,

зубы, ногти, и то, что под ними.


Меня обманывали, что я красивая.

Я не любила все части тела.

Я не могла говорить “спасибо” —

больше, чем не хотела.


Я отвечала, что мне четыре

года, на любые вопросы.

Я думала только о смерти в тире.

Напрасно случались Война и Осень.


Я была умней любого возможного в мире.

Мне было мучительно не с кем...

Мстя себе-существу, я нашла себе место в тире,

и там притворилась вещью.


Однажды тебя ко мне привели играться.

Раньше ты был Ничто, но маму тобой стошнило.

Ты превратился в сына и братца.

И я сделала вид, что тебя полюбила.


Девочку-дуру звали Ира.

Она оказалась моей сестрой.

Когда ты родился, я похвалила

природу, сделавшую Иру немой.


Она ничего тебе не расскажет.

Мир для тебя не случится.

Я приведу тебя в тир, и ты не заметишь даже

как я стану жертвой, а ты убийцей.


Вместо школы я вела тебя в тир.

Врала родителям про одноклассников и отметки.

Ты был расплывчат как воздух. И, пытаясь в тебе найти

определенность, из возможных свойств я обнаруживала только меткость.


Быть уничтоженной собственным братцем —

это было как-будто в спектакле или в книжке.

Я как писатель мертвый, фразами радуюсь,

обступающими человечков,


как в судьбу попадавших,

в мной придуманные

сюжетики и интрижки,


Но меня огорчало, что мама дура.

И за сучьей своей любовью

ко мне, вряд ли она обнаружит литературу.

Ей станет только животно больно.


Больно так, как-будто в желудке гнилые дыры.

Их будет воплями разъедать.

Жизнь, как и смерть, происходит в тире.

Пойдем со мной, если хочешь все знать.


Кинотеатры, скамейки, скверы —

все скатилось за тира предел.

Самое главное, чтоб ты поверил,

что сам всего этого захотел.


Один раз в жизни мне хватило терпенья —

я научила брата всему.

Он забыл мое имя, и звал мишенью.

Он знал свою цель. И не спрашивал почему.


Он стрелял лучше всех, выигрывая приз за призом.

Рядом с ним краснели большие дяди.

Я росла годами, а он выстрелами.

Все шло как надо.


После каждого выстрела он был счастлив.

Других таких детей не бывало.

Тир был одной миллионной частью

мира. Но только ему хватало.


Он не имел друзей, путая папу с мамой,

дерево с птицей, а солнце с тенью.

В нем не было человеческого. Но самым

странным казалось, что и себя он считал мишенью.


Ира толстела, превращаясь в воздушный шарик,

над тиром нашим часами висела,

издавала странные звуки, и улетала

за недоступные нам пределы.


Дети ее звали дегенераткой.

Я знала, что даже мама ей тяготится.

Ей плевали в лицо, стреляли в нее рогаткой,

Но она не умела злиться,


Она улыбалась, не способная ненавидеть.

Я пинками гоняла ее по дому.

Я задевала многих, но Иру обидеть

не удавалось — с ней все было по другому.


Мой план о смерти губила сложность,

пришедшая из ириных запределов.

В ее безумье была возможность,

которой мне не хотелось.


Я не могла разрешить задачу, где Ира была искомым,

а все мы — иксы и игреки ее уравнений.

Она казалась гибридом ангела и насекомого.

Я не могла понять, кто из них страшнее.


Я мечтала, чтоб все случилось по плану.

Смерть представлялась простой, как блюдце,

осколки которого всех изранят,

и никогда не сомкнутся.


Они образуют источник боли,

изрежут мамины руки.

Я хотела не быть, и предельно не быть собою.

Но осколки смыкались кругом.


Ведь смерть, если снова представить ее как блюдце,

склеют ангелы-насекомые.

Мне опять придется сюда вернуться.

Меня никогда не оставят в покое.


Мне приснилась ползучая вечность в тире.

Как в тюрьме, я там покоя не находила.

Я молилась богу, которого звали Ира.

Я проснулась, и знала, что сестра нас опередила.


Тир превратился в зеркало. Зеркало стало клеткой.

В зеркале отражаемый мир расходится пополам.

На одной его половине навязчивые ответы

мной вычитываются, сползая по Ириным пухлым губам.


И воздушный шарик ее лица, беспощадно добрый

опускается к бившим его ногам.

На другой половине мира корчами коридора

коврик кровавый — по корочкам мозга раскатанный план.


Коврик кровавый

молитвенной молью сестрицы дырявлен,

криком разрыт роковым, и раздерган пунктиром.

Крадена смертная радость, и дырится Ирина правда.

Бродит уродство мира дурного, обратного тиру.


Роботом братец бредет, бредя любой мишенью.

Лопает план надувной нелепая правда.

Ира, прикинувшаяся тенью,

телом обила скелет своего “не надо!”


План неизбежен, равно как безуспешен.

Раком обратным в Ничто пробирается брат.

Загрузка...