5 Страна Чудес без тормозов Конвертация. Эволюция. Сексуальность

Пока старик наверху включал внучке звук, я пил кофе и молча производил конвертацию.

Сколько я просидел один, точно сказать не могу. На будильнике наручных часов я выставил свой обычный рабочий цикл «час – полчаса, час – полчаса» и по сигналу работал, потом отдыхал, опять работал и опять отдыхал. Дисплей отключил. Если думать о времени, считать труднее. Да и сам вопрос «сколько времени?» к моей работе отношения не имеет. Я начинаю считать – работа начинается, заканчиваю – работе конец. От Времени мне нужна только цикличность «час – полчаса, час – полчаса».

В одиночестве, без старика, я провел то ли два, то ли три перерыва. Отдыхая, валялся на диване, думал о чем попало, отжимался, ходил в туалет. Диван в лаборатории был просто отменный. Не слишком жесткий, не слишком мягкий; подушка идеально прогибалась под головой. Выполняя заказы в различных конторах, я отдыхал на самых разных диванах, и могу квалифицированно заявить: по-настоящему удобных диванов на свете почти не встретишь. В подавляющем большинстве, это расхожие штамповки, купленные наобум: смотришь – вроде бы высший класс, а попробуй прилечь – проклянешь все на свете. Если честно, я не понимаю, почему люди настолько небрежно выбирают себе диваны.

Я убежден, хоть это, возможно, и предрассудок: по тому, как человек выбирает себе диван, можно судить о его характере. Диваны – отдельный мир со своими незыблемыми законами. Но понимает это лишь тот, кто вырос на хорошем диване. Примерно так же, как вырастают на хорошей музыке или хорошей литературе. Хороший диван дает жизнь другому хорошему дивану, а плохой диван не порождает ничего, кроме очередного плохого дивана. Увы, это так.

Я знаю людей, которые ездят на суперроскошных автомобилях, но в своем доме отдыхают на второсортных, если не третьесортных диванах. Таким людям не очень хочется доверять. В дорогой машине, безусловно, есть свои достоинства – но, что ни говори, это просто дорогая машина. Такую купит любой – были бы деньги. Но для того, чтобы купить хороший диван, нужны свой взгляд на мир, свой опыт, своя философия. Деньги, конечно, тоже нужны, но одними деньгами тут не отделаешься. Без ясного представления, что для тебя в жизни диван, идеального варианта не подобрать.

Диван, на котором я отдыхал теперь, несомненно, был первоклассным. Уже поэтому старик мне нравился. Лежа с закрытыми глазами, я задумался о профессоре с его странными речами и странным смехом. Прежде всего, несомненно: этот человек – один из выдающихся ученых современности. Обычный ученый не может включать-выключать окружающие звуки, как ему заблагорассудится. По крайней мере, не думаю, что на такое способен ученый средней руки. Во-вторых, он, конечно, человек эксцентричный. Среди ученых всегда было немало странных личностей-мизантропов, но, по-моему, никто из них еще не избегал людей настолько целенаправленно, чтобы сооружать себе секретную лабораторию во чреве подземного водопада.

Я попытался представить, какие бешеные деньги принесет технология регулировки природных звуков, если ее превратить в товар. Первым делом, из концертных залов исчезнет вся аппаратура. Зачем усиливать звук громоздкими железяками? Далее: разрешится проблема шумового загрязнения. Если снабдить выключателями звука самолеты, жизнь людей, поселившихся рядом с аэропортами, перестанет быть ежедневным кошмаром. В то же время, технология окажется на руку и военным, и всяким бандитам. Появятся беззвучные бомбардировщики, бесшумные винтовки, бомбы, одной лишь силой звука разрывающие людям мозги, а теракты глобальных масштабов станут совершаться в особо утонченной манере. Старик, надо полагать, отлично все это предвидит и потому держит результаты исследований при себе, не желая публиковать. Я подумал об этом, и профессор показался мне еще симпатичнее.

Я заканчивал то ли пятый, то ли шестой цикл конвертации, когда старик вернулся. На его руке висела огромная корзина.

– Я принес еще кофе и сэндвичей, – сообщил он. – С огурцами, сыром и ветчиной. Будешь такие?

– С удовольствием. Мои любимые.

– Сразу поешь?

– Как только закончу цикл.

Когда будильник запищал, из семи страниц оставалось лишь две. Еще один, последний рывок – и стирке конец. Я отметил, где остановился, встал, потянулся всем телом и принялся за еду.

Сэндвичи обычные – такие готовят в барах и ресторанах. Хватило бы на пять или шесть едоков. Я же в одиночку умял две трети. Не знаю почему, но после долгой стирки всегда страшно хочется есть. Ни слова не говоря, я методично загружал в себя огурцы, сыр и ветчину и запивал горячим кофе.

Старик ел, а точнее, закусывал в три раза медленнее. Предпочитал огурцы: отделял их от хлеба, равномерно посыпал солью, отправлял в рот и негромко похрустывал в тишине, напоминая благовоспитанного сверчка.

– Ешь сколько влезет, – сказал он. – Нам-то, старикам, так много уже не нужно. Немного поел, немного поработал – вот и вся радость. А молодым нужно есть много. Есть побольше, толстеть получше. Да-да, мало кто на свете, похоже, любит толстеть. Но я тебе скажу: люди просто не умеют это правильно делать. Толстея неправильно, люди теряют здоровье и красоту. Но если они толстеют как полагается – никаких проблем. Наоборот, жизнь становится богаче, повышается сексуальная активность, четче работает мозг. Я и сам в молодости был толстяком хоть куда. Сейчас, конечно, дело другое… – И он снова заухал совой: уох-хо-хо. – Кстати, как тебе сэндвичи? Неплохо, а?

– Замечательно, – похвалил я. И это было правдой. Насчет сэндвичей я почти так же привередлив, как и насчет диванов. Но то, что я съел сейчас, здорово продвинуло мое представление о хороших сэндвичах. Свежайший, упругий хлеб нарезали острым, как бритва, ножом. Чтобы правильно сделать сэндвич, необходимо выбрать правильный нож. Многие, к сожалению, этим пренебрегают. Но как ни превосходны ингредиенты, с неподходящим ножом вкусных сэндвичей не получится никогда. В этих листики салата хрустели на зубах, горчица была высшего класса, а майонез почти наверняка приготовлен вручную. Таких классных сэндвичей я не ел лет сто.

– Внучка готовила, – сказал старик. – Специально для тебя. По части сэндвичей она у меня виртуоз.

– Да уж, не всякий повар так приготовит.

– Ну, слава богу. Девочке будет приятно. Гостей у нас почти не бывает. Ее стряпню и похвалить-то как следует некому. Все, что она готовит, мы же с ней и съедаем.

– Так вы живете вдвоем?

– Да, и уже очень долго. Сам-то я всегда жил затворником; постепенно эта склонность и ей передалась. Не знаю, что и делать: на белый свет совсем не выходит. Голова светлая, здоровьем бог не обидел, а с людьми общаться не желает. В молодые годы так нельзя. Сексуальность нужно направлять куда полагается. Как считаешь? Этой девочке есть чем заинтересовать мужчин?

– Э-э… Да, конечно. Можете не сомневаться, – ответил я.

– Сексуальность – очень творческая энергия. Было бы глупо это оспаривать. Однако если закупоривать ее в себе, не давая выхода, ум теряет гибкость, а тело дряхлеет. У женщин, у мужчин – все равно. Но у женщин, кроме того, начинают плясать менструальные циклы, а это уже ведет к психической нестабильности.

– Да уж, – согласился я.

– Поэтому очень важно, чтобы девочка поскорее сошлась с правильным мужчиной, – резюмировал старик, посыпая солью очередной огурец. – В этом я убежден и как опекун, и как биолог.

– А вы… м-м… включили ей звук обратно? – уточнил я. Не очень хотелось слушать истории о чьем-то половом влечении, когда работа не закончена.

– Ах, да! – воскликнул старик. – Я же не сказал. Да-да, теперь все нормально. И как я мог о ней позабыть? Хорошо, что ты напомнил. А то бы девочка осталась без звука на неделю, если не больше. Я ведь обычно, как сюда заберусь, так и не вылезаю на поверхность по нескольку дней. А без звука, согласись, жить весьма неудобно.

– И не говорите, – поддакнул я.

– Бедняжка почти не общается с внешним миром. Хотя и не очень из-за этого переживает. Но телефоном пользоваться так и не научилась. Сколько ни звоню отсюда наверх, трубку никто не берет. Прямо беда…

– С отключенным звуком, наверно, и в магазин не сходишь?

– Да нет, с магазинами как раз получается, – сказал старик. – Слава богу, есть супермаркеты, где всё покупают с закрытым ртом. Очень удобно. Она часто там пропадает. Так и живет: то в офисе, то в супермаркете.

– Что, даже дома не ночует?

– В офисе ей больше нравится. Там у нас и кухня, и душ – все, что нужно для жизни. Домой приходит раз в неделю, не чаще…

Я вежливо кивнул и принялся за кофе.

– Но ты, как я понял, все же нашел с ней общий язык? – спросил старик. – Каким образом? Телепатия или что?

– Чтение по губам. Я когда-то ходил на бесплатные курсы. Свободного времени было много – дай, думаю, выучу, вдруг пригодится.

– Ах да, конечно! Чтение по губам… – Старик понимающе закивал. – Очень полезное искусство. Я тоже занимался. Хочешь, поболтаем немного без звука?

– Э-э… не стоит, – испугался я. – Давайте уж как обычно.

Немого общения с внучкой мне сегодня хватило.

– Конечно, чтение по губам – очень примитивное искусство, – продолжал он. – Есть свои недостатки. И в темноте ничего не видать, и на губы собеседника постоянно смотреть приходится. Но в переходный период это хорошее подспорье. Ты поступил очень прозорливо, когда решил заняться чтением по губам.

– В переходный период?

– Именно, – кивнул старик. – Рассказываю только тебе… Очень скоро весь мир станет беззвучным.

– Беззвучным? – машинально повторил я.

– Да. Без всякого звука. Ведь для дальнейшей эволюции человека звук не нужен. Напротив – он ей будет только мешать. И потому придется отключать звук с утра до вечера.

– Интересно, – сказал я. – То есть пение птиц, шум моря, музыка – все это исчезнет?

– Безусловно.

– Как-то слишком… безрадостно.

– Что поделать? Эволюция – вещь очень жесткая и печальная. Жизнерадостной эволюция не может быть по определению.

Старик встал с дивана, подошел к столу, вынул из ящика крохотные кусачки для ногтей, снова сел на диван и принялся обстригать по порядку ногти сначала на правой, затем на левой руке.

– Исследования пока не закончены, – продолжал он. – Подробностей я тебе сообщить не могу, хотя в целом все именно так. Но я хочу, чтобы ты никому об этом не рассказывал. Если узнают кракеры, случится непоправимое.

– Об этом не беспокойтесь. Никто не хранит чужие секреты лучше конверторов.

– Ну, тогда слава богу. – Старик с облегчением вздохнул и открыткой смел обрезки ногтей со стола в урну. Взял очередной сэндвич, посолил и с аппетитом вцепился в него зубами.

– Не подумай, что хвастаюсь, но ведь и правда – объедение! – проговорил он, жуя.

– Значит, она прекрасно готовит? – спросил я.

– Да нет, я бы не сказал… Но сэндвичи – ее коронное блюдо. Остальное, правда, тоже вкусно получается. Но с сэндвичами не сравнить.

– Стало быть, редкий дар, – сказал я.

– Вот-вот! – закивал старик. – Так и есть. А ты, похоже, отлично ее понимаешь. Тебе я, пожалуй, со спокойным сердцем мог бы доверить свою девочку.

– Мне? – удивился я. – Доверить? Только потому, что я похвалил ее сэндвичи?

– А разве они тебе не понравились?

– Очень понравились, – ответил я. И ненадолго – так, чтобы не помешало работе, – представил облик толстушки. А потом снова отхлебнул кофе.

– Мне кажется, в тебе что-то есть. А может, наоборот, чего-то нет… Хотя, наверно, это одно и то же.

– Иногда мне и самому так кажется, – признался я.

– Мы, ученые, называем это «состоянием в процессе эволюционного отбора». Рано или поздно ты еще поймешь: эволюция – очень жестокая штука. А как ты считаешь: что самое жестокое в эволюционном отборе?

– Не знаю. Что?

– В нем нет места для прихотей. На ход эволюции не могут влиять чьи-то личные «хочу – не хочу». Все равно, что воздействовать на ураган, землетрясение или наводнение. Предугадать невозможно, сопротивляться бесполезно.

– Хм-м, – задумался я уже в который раз. – Значит, ваша эволюция требует, чтобы звуки исчезли? И чтобы я, к примеру, потерял дар речи?

– Точнее говоря, не совсем. Есть у тебя дар речи или нет – в принципе, не так важно. Поскольку сам дар речи – не более чем ступень эволюции.

– Не понимаю, – сказал я. В таких вещах я вообще человек откровенный. Если мне все понятно, я так и скажу: «понятно». А уж если чего-то не понимаю – говорю, что не понимаю, и баста. Никаких размытых формулировок. Я убежден: чаще всего люди конфликтуют именно потому, что нечетко формулируют абстрактные понятия. Тот, кто предпочитает размытые формулировки, неосознанно, в глубине души, сам ищет конфликта. Никакого другого объяснения я этому не нахожу.

– Впрочем, ладно. Давай пока на этом закончим, – сказал старик и снова захохотал. Уох-хо-хо. – А то залезем в такие дебри, что ты не сможешь работать как следует. Поболтаем потом как-нибудь.

Я не возражал. Пропищал будильник, и я снова засел за стирку. Старик же достал из ящика нечто вроде миниатюрных стальных щипцов для камина, взял в правую руку и принялся разгуливать вдоль стеллажей, легонько постукивая странным инструментом по черепам и слушая, как они отзываются. Так маэстро, любуясь своей коллекцией скрипок Страдивари, выбирает то одну, то другую, вскидывает к плечу и проверяет на щипок струну. Старик просто слушал звуки, но во всем его облике проглядывала невообразимая для обычного человека любовь к черепам. Однако еще сильнее меня поразила богатейшая гамма звуков, которые эти черепа издавали. От звона бокалов с виски – до стука огромных цветочных горшков. Когда-то на каждом из черепов были мясо и кожа, в каждом – пускай и в разных объемах – находился мозг, который ежесекундно наполняли мысли о еде, сексе и бог знает о чем еще. Теперь от всего этого остались только звуки. Самые разные: хрустальных бокалов, цветочных горшков, водопроводных труб и коробок из-под бэнто.[6]

Я представил, как на одной полке стоит моя собственная голова – без кожи, мяса и мозгов, а старик постукивает по ней стальными каминными щипцами. Странное ощущение. Интересно, что он прочитал бы в звуке моего черепа? Мои воспоминания? Или то, чего и в памяти нет? Мне стало не по себе.

Смерти как таковой я не особенно боюсь. Как сказал Шекспир, «кто помрет в этом году, застрахован от смерти на будущий».[7] С этим, хорошенько подумав, согласиться несложно. Но вот с тем, чтобы мой череп после смерти выставляли на полку и колотили по нему щипцами для угля, соглашаться неохота, хоть тресни. Сама мысль о том, что после смерти из меня будут что-то вытаскивать, заставляет содрогнуться. Конечно, жизнь моя не сахар. Но я, по крайней мере, распоряжаюсь ею по своему усмотрению. А потому и смерть меня не очень пугает. Не больше, чем Генри Фонду в «Уорлоке». Однако я хочу, чтобы после смерти меня оставили в покое. Египетские фараоны знали, что делали, когда завещали муровать себя в пирамиды.

Через несколько часов стирка закончилась. Трудно сказать, сколько времени она заняла, но, судя по усталости, никак не меньше часов восьми-девяти. В общем, поработал неплохо. Я встал с дивана и размял затекшие мышцы. В инструкции нейроконвертора указаны двадцать шесть групп мышц, которые следует разминать. Если после каждой конвертации разминать их как полагается, мозг избавляется от стресса, что продлевает жизнь самого конвертора. Профессия эта появилась относительно недавно, и пока никто не может сказать, сколько жизни отмерено конвертору в среднем. Кто говорит – десять лет, кто – двадцать. Кто мрачно шутит: «Работай, пока не помрешь». Кто предсказывает раннюю инвалидность. Но это все – предположения. Сейчас я могу лишь расслабить двадцать шесть групп мышц, как требуется. А предположения оставим предполагающим. Я тут уже ни при чем.

Я сидел на диване с закрытыми глазами, расслабив двадцать шесть групп мышц, и неторопливо собирал вместе левую и правую половинки мозга. Закончилась очередная работа. Все по инструкции.

На столе перед стариком громоздился череп какой-то большой собаки, а рядом лежала фотография этого черепа. Вооружившись штангенциркулем, он снимал размеры черепа и карандашом наносил на фото цифры.

– Закончил? – спросил старик.

– Закончил, – ответил я.

– Молодец. Здорово потрудился, – похвалил он.

– Сейчас я пойду домой спать. Завтра или послезавтра сделаю шаффлинг и на третий день к обеду доставлю вам результаты. Идет?

– Хорошо, хорошо, – закивал старик. – Только ни в коем случае не опаздывай. После обеда будет уже поздно. Повторяю, случится непоправимое.

– Я понял, – сказал я.

– И ради бога, поосторожнее с данными! Если их украдут, огромные проблемы возникнут и у меня, и у тебя.

– Не волнуйтесь. Мы проходим очень жесткую подготовку. Никогда еще не случалось, чтобы у конвертора средь бела дня выкрали результаты конвертации.

Я задрал левую штанину, вытащил из потайного кармана под коленом плоский контейнер из ферропластика, вложил туда гильзы с данными и запер на специальный замок.

– Как открывать замок, знаю только я. Если пробует открыть посторонний, документы уничтожаются.

– Неплохо придумано, – оценил старик.

Я вернул контейнер под колено и одернул штанину.

– Может, сэндвичи доешь? – предложил он. – Я, когда работаю, почти не ем ничего. Пропадут – жалко будет…

Я чувствовал, что не наелся, и умял все сэндвичи до последнего, как мне и предложили. Старик самозабвенно съел все огурцы, оставив только сыр с ветчиной, но я не делал из огурцов культа, и мне было все равно. Старик налил мне еще кофе.

* * *

Я снова облачился в дождевик, нацепил «консервы» и с фонариком руке отправился назад по тропинке. На этот раз старик не пошел меня провожать.

– Я уже включил ультразвук. Жаббервоги не скоро сюда сунутся, – заверил он. – Они сами не любят здесь шастать. Их кракеры натравливают. Поэтому чуть припугнешь – сразу уходят.

Но несмотря на его уверенность, теперь, когда я узнал, что на свете существуют жаббервоги и прочая подземная нечисть, брести в кромешной мгле в одиночку – мягко скажем, не самое веселое в жизни дело. Особенно если учесть, что я понятия не имею, как эти твари выглядят, чего от них ожидать и чем защищаться. Держа левую руку с фонариком над головой, а правую с ножом выставив перед собой, я шел вдоль подземной реки.

И лишь разглядев алюминиевую лесенку, а под ней – толстушку в розовом, я почувствовал, что спасен. Девушка сигналила мне фонариком. Когда я подошел, она что-то сказала, но из-за включенного звука вода ревела так, что слов я не разобрал, а читать по губам в темноте невозможно.

Так или иначе, для начала стоило выбраться на свет божий. Я полез первым, девушка за мной. Лесенка оказалась ужасно длинной. В прошлый раз, спускаясь в кромешную тьму, я этого не знал и не успел испугаться; но теперь, поднимаясь ступенька за ступенькой, вдруг сообразил, на какой сумасшедшей высоте нахожусь, и от паники у меня взмокли подмышки, а на лбу проступила испарина. Высота трех- или четырехэтажного дома, не меньше – а ноги так скользили на мокрых ступеньках, что карабкаться приходилось с утроенной осторожностью.

На полпути мне захотелось передохнуть, но девушка внизу расслабиться не давала, и я долез до верха без остановки. От мысли, что через три дня снова спускаться в эту чертову лабораторию, хотелось выть. Но компенсация уже назначена, и жаловаться поздно.

Мы влезли в окошко гардероба и снова очутились в офисе. Девушка помогла мне снять дождевик и «консервы». Я стянул сапоги, поставил на стол фонарик.

– Ну, как работа? Все в порядке? – спросила девушка, и я впервые услышал ее мягкий и отчетливый голос. Не сводя с нее глаз, я кивнул:

– Было бы не в порядке – я б не вернулся. Такая уж это работа.

– Спасибо, что сказали обо мне деду. Очень выручили. А то бы я осталась без звука еще на неделю.

– Но разве нельзя было написать записку? Я бы все понял скорее, и дело бы разрешилось без суеты.

Она молча обвела взглядом комнату и поправила сережки – сначала в левом, потом в правом ухе.

– Так положено, – сказала она.

– Как? Не писать записок?

– В том числе.

– Ничего себе, – сказал я.

– Запрещается все, что мешает выжить.

– Понимаю, – сказал я. Осторожности этим ребятам не занимать.

– Сколько вам лет? – спросила она.

– Тридцать пять, – ответил я. – А тебе?

– Семнадцать… Первый раз вижу конвертора. Хотя с кракерами я тоже пока не встречалась.

– Что, правда семнадцать? – удивился я.

– Ну да. Я не вру… А что, не похоже?

– Совсем не похоже, – признался я. – Меньше двадцати я бы не дал.

– Это потому, что я не хочу выглядеть на семнадцать, – сказала она.

– В школу не ходишь?

– О школе я не хочу говорить. По крайней мере, сейчас. Если еще раз встретимся – расскажу.

Я хмыкнул. Определенно тут что-то не так.

– Интересно, что вы за люди – конверторы?

– Когда не работаем – обычные, нормальные люди. Такие же, как все.

– Все, может, и обычные… Не все нормальные.

– Можно и так посмотреть, – согласился я. – Но я-то говорю о просто людях. В метро с тобой рядом сядут, а ты и внимания не обратишь. Едят то же, что и все, пиво такое же пьют… Кстати, спасибо за сэндвичи. Просто объеденье.

– Что, правда? – обрадовалась она.

– Таких вкусных я еще не ел. Хотя за свою жизнь много всякого перепробовал.

– А кофе?

– Кофе тоже отличный.

– А может, еще чашечку на дорогу? Заодно и поговорили бы…

– Да нет, кофе мне уже хватит, – покачал я головой. – Там, внизу, столько выпил – больше не лезет. Мне бы сейчас скорее домой и спать…

– Жалко.

– Мне тоже. Увы…

– Ладно. Все равно мне вас еще до лифта провожать. Вы же сами отсюда не выберетесь?

– Сам? В жизни не выберусь, – признал я.

Она взяла со стола круглый сверток, похожий на шляпную картонку, и вручила мне. Весу в нем оказалось куда меньше, чем на вид. Если там и правда шляпа, то очень большая, подумал я. Со всех сторон сверток был туго обмотан скотчем.

– Что это? – спросил я.

– Подарок от деда. Дома откроете.

Я взял коробку обеими руками и легонько встряхнул. Ни звука изнутри, ни малейшей отдачи в пальцы.

– Дед говорил – вещь хрупкая. Так что везите осторожнее, – предупредила девушка.

– Что-то вроде вазы?

– Не знаю. Откроете – сами поймете.

Затем из розовой сумочки она достала конверт с банковским чеком и протянула мне. Я взглянул на сумму: несколько больше, чем я ожидал, – и затолкал чек в бумажник.

– Где-нибудь расписаться?

– Не нужно, – покачала головой она.

Мы вышли из комнаты и зашагали к лифту, спускаясь и поднимаясь по бесчисленным лестницам длиннющего коридора. Легкий цокот ее каблучков, как и в прошлый раз, отдавался в стенах, лаская слух. Мысли о ее комплекции в голову больше не лезли. Я даже забыл, что она толстушка. Видимо, привык и перестал это замечать.

– У вас есть жена? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Раньше была, теперь нет.

– Что – ушла, когда вы стали конвертором? Говорят же, что у конверторов семьи не бывает.

– Вовсе нет, все у нас бывает. Я знаю многих, у кого и работа спорится, и семьи нормальные. Хотя, конечно, большинство ребят считает, что без семьи легче. Все-таки изматываешь себе нервы, да и жизнью часто рискуешь. Не всякий захочет совмещать такое с женой и детьми.

– А у вас что случилось?

– Я сначала развелся, а потом стал конвертором. Так что работа тут ни при чем.

– Вон как… – задумалась она. – Вы извините, что странные вопросы задаю. Просто я впервые с живым конвертором разговариваю. Столько всего спросить хочется…

– Да ради бога, спрашивай, – пожал я плечами.

– Вот, например, я слышала, что у конверторов после работы резко повышается сексуальная активность. Это правда?

– Ну, как сказать… Может, и правда. Все-таки на работе конвертор использует свои нервы очень своеобразно.

– А с кем же вы потом спите? Есть постоянная любовница?

– Постоянной нет, – ответил я.

– Но тогда с кем же? Вас не интересует секс? Или вы гомосексуалист? Или просто отвечать не хотите?

– Да нет, почему? – пожал я плечами. Я, конечно, не очень люблю болтать о своей личной жизни, но и скрывать что-либо причин не вижу. Если спрашивают, чего б не ответить? – Я всякий раз сплю с разными женщинами, – сказал я.

– А со мной – переспали бы?

– Нет… Наверное, нет.

– Почему?

– У меня свои принципы. Я стараюсь не спать со знакомыми: возникают ненужные связи, а это осложняет жизнь. Не сплю и с теми, с кем встречаюсь по работе. Когда имеешь дело с чужими секретами, такие вещи приходится разграничивать.

– Значит, не потому, что я толстая уродина?

– Не такая уж ты и толстая. И уж никак не уродина.

Она задумчиво хмыкнула.

– Но где вы их берете, этих «разных женщин»? На улице знакомитесь, что ли?

– Бывает и так.

– Или за деньги покупаете?

– Тоже случается.

– А если бы я сказала: «Можете со мной переспать, но за деньги», – переспали бы?

– Вряд ли, – ответил я. – Слишком большая разница в возрасте. Когда спишь с кем-то намного моложе, тратишь слишком много нервов.

– Я не такая.

– Очень может быть. Но я больше не желаю неприятностей – ни себе, ни другим. И, по возможности, хотел бы пожить тихо и спокойно.

– Дед говорит, что лучше, когда первый мужчина – старше тридцати четырех. И что если сексуальной энергии долго не давать выхода, это плохо влияет на головной мозг.

– Мне он тоже это рассказывал.

– И что, правда?

– Не знаю. Я не биолог, – сказал я. – К тому же, у каждого человека свой запас сексуальной энергии. Здесь очень трудно обобщать. Люди ведь разные…

– А вы какой? Как большинство?

– Я скорее обычный, – ответил я, немного подумав.

– А я вот свою сексуальность еще толком не понимаю, – призналась симпатичная толстушка. – Потому и хочется проверить, что да как…

Не представляя, что на это сказать, я молчал, и в тишине мы с ней дошагали до конца коридора. Лифт уже ждал меня, распахнув пасть и застыв, как дрессированная собака.

– Ну… До встречи, – сказала толстушка.

Створки закрылись за мной без единого звука. Я прислонился к стальной стенке и перевел дух.

Загрузка...