Виктор Ардов Так оно бывает Юмористические рассказы и сценки

ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ

НЕУЯЗВИМЫЙ ЗУДЯКОВ

— Готовы у вас эти сведения… ну, насчет наличия технических деталей на складах? — спросил управляющий конторой.

— Нет еще, Николай Семенович, — вздохнул заведующий плановым отделом.

— Я же просил поторопиться! Кому вы поручили их подобрать — сведения?

— В том-то и суть… Я имел неосторожность доверить это дело Зудякову, а он, конечно, ничего не сделал… по обыкновению…

— «По обыкновению»?.. Хорош работничек!

— А разве ж вы не знаете, Николай Семенович? Лодырь, так сказать, идейный… принципиальный…

— Тогда надо с ним расстаться! И поскорее!

— Легко сказать «расстаться»!.. Его не ущемишь, коли хотите знать. Умеет за себя постоять… вернее даже: полежать, поскольку он только что не лежит на работе; ничего не желает делать!..

— Ну-ка, пригласите его ко мне. Сейчас же!

…Через несколько минут в кабинет управляющего вошел худощавый человек, с узким лицом, в затрепанном костюме. Он поклонился у двери и спросил:

— Звали?

— Да, да, подойдите поближе, товарищ Зудяков… Сядьте! Вот мне на вас жалуются: плохо работаете. Почти ничего не делаете. Лодырничаете, одним словом…

Зудяков не спеша почесал остатки волос на макушке и отвернулся от управляющего. А тот выдержал паузу и более строгим голосом добавил:

— Это ведь и кончится плохо… для вас! Слышите?

— Это в каком, я извиняюсь, смысле плохо?

— Уволим! — жестко выговорил управляющий и долгим взглядом остановился на лице Зудякова. Но последний ничуть не испугался. Зудяков зевнул, снова поворошил волосы и только потом ответил:

— Ничего у вас не получится, Николай Семенович. С моим увольнением то есть… Ведь чтобы освободить от работы, нужна длительная подготовка — вам, наверное, известно: выгово-ра надо объявлять, взыскания накладывать… Да не одно, а — несколько. Согласие месткома опять же требуется… А то что получится? Вы меня, допустим, отчислите приказом, а я через суд к вам опять приду. И вы еще будете за мой вынужденный прогул платить из собственного кармана… Нужно нам с вами это? Сомневаюсь…

Управляющий покраснел oт гнева и повысил голос:

— А я вас последний раз предупреждаю: не перемените стиль работы, выгоню непременно!

— Правильно, — снова зевнув, произнес Зудяков, — выгоните на какой-нибудь месячишко с последующей, безусловно, оплатой… И получится у меня вроде дополнительный отпуск…

— Вон отсюда! — уже заревел начальник.

Зудяков, не торопясь, поднялся со стула, вразвалку направился к двери, укоризненно качая головой. При этом он заявил:

— Я смотрю — нервы у вас не в порядке, Николай Семенович… Ну, куда это годится так раздражаться по пустякам?.. Никуда не годится!

Зудяков закрыл за собою дверь, а управляющий резким звонком вызвал секретаршу:

— Этого ко мне… ну, начальника планового отдела!

И вот уже совещаются оба начальника:

— Что же нам делать?! Разве можно оставлять такого типа?.. Он ведь других работников испортит: увидят, что можно никак себя не утруждать и спокойно получать зарплату…

— Это нам не грозит, Николай Семенович. Но, конечно, от него лучше избавиться…

— Но — как?! Как?! — вот вопрос!

— Попробуем с ним договориться по-хорошему…

— Еще чего! Чтобы он возомнил…

— Он уже и так возомнил на все сто.

Пригласите его опять и потолкуйте уже в другом плане…

— Светлана! Зудякова ко мне!..

…И снова неуязвимый Зудяков чешет себе лысину, сидя перед столом управляющего. А Николай Семенович, с трудом сдерживая раздражение и гнев, улещает плановика:

— Может, учиться пойдете? Сейчас как раз есть возможность уйти на курсы переквалифи-кации. Солидная стипендия, понимаете ли, обширный и очень интересный круг дисциплин в программе…

— А на что мне эти дисциплины? — позевывая, откликается Зудяков. — Мне и без них хорошо.

— Ну, может, перейдешь куда-нибудь в новую организацию? — поддерживает начальника завпланом, — характеристику дадим тебе самую хорошую…

— Еще бы вы мне не дали хорошей характеристики!.. Мне, где бы я ни служил, всегда дают чудные характеристики. Вы помните, с какой аттестацией я к вам поступал?..

— Да, да, действительно! — подтверждает завпланом. — Это еще до вас было, Николай Семенович. Принес он бумаги первого сорта. Мы думали — просто чудо какое-то принимаем в штат. Кстати: эти комплименты в его личном деле лежат и сегодня. Можете почитать.

— Есть мне время читать эту брехню! — рычит управляющий. — Ну, слушайте, Зудяков, дайте вы нам совет сами: что — нам — с вами — делать?!

Зудяков зажмурился и изобразил бровями и ртом серьезный мыслительный процесс. Почесал лысину. Раскрыл глаза и вымолвил:

— Разве что вот так: я тут записался в строительный кооператив. Если дадут квартиру — далековато мне ездить к вам…

— Ну?!

— Вот я и думаю: когда перееду, то, безусловно, постараюсь устроиться где-нибудь поближе к новому местожительству…

— А что для этого требуется? — нетерпеливо спросил управляющий.

— Да я не знаю… ну, нажмите как-нибудь на правление кооператива… на райжилотдел… Уж сами придумайте: что вы в состоянии сделать для меня?..

— Хорошо. Хорошо. Допустим, мы вам поможем. А куда вы переходить будете?

— Пока — мой секрет. На данном этапе давайте остановимся на операции «стройкооп», так сказать… Разрешите быть свободным?

И Зудяков важно поднялся, вышел из комнаты и аккуратно закрыл за собой дверь. Оба начальника с немой яростью поглядели друг на друга…

Прошло с полгода. Сослуживцы поздравляли Зудякова с новосельем. И на неизменные вопросы «как вам удалось так быстро получить жилплощадь?» счастливый новосел отвечал:

— Всё наш управляющий, Николай Семенович… Золотой души человек. Мне ведь нe хотели давать: очередь не подошла… Но управляющий такую развил бурную деятельность, и в стройкооп писал, в райжил, и в райисполком… Можно сказать, выбил он для меня квартирку! Век буду помнить его доброту!

А когда отпраздновали вселение плановика в большой современный дом, то Николай Семенович завел разговор о выполнении второй части замысла. Снова состоялась встреча в кабинете…

— Зудяков, вы помните свое обещание уйти от нас? — спросил управляющий.

— А как же! Я — человек порядочный. Раз вы ко мне как человек, то и я к вам как люди… Вот телефончик у меня записан: директор того треста, который теперь рядом с моим домом. Будьте так любезны: позвоните ему и, так сказать, отдайте должное моим деловым качествам и… в общем, вы сами понимаете…

Управляющий со стоном снял трубку и набрал номер. Разговор пошел такой:

— Директора мне… Вы? Очень приятно. С вами говорит управляющий конторой «Техно-техника». Вот какой вопрос: я слышал, у вас — расширение штатов? Правильно? Ага. Значит, имею предложить отличного работника с плановым уклоном. Он у меня, знаете, оттрубил много лет, а теперь в связи с личными обстоятельствами… Как его фамилия? Некто Зудяков. Ага. Зу-дя-ков… Что, что, что? Сейчас справлюсь… — И управляющий обратился к самому Зудякову: — Вот товарищ директор спрашивает: не служили ли вы в свое время в управлении промторгов области?

Зудяков поднял глаза к потолку, пожевал губами и ответил после паузы:

— Мммм… управление торгов… управление тор… Как же! Служил! Но ведь это когда было!..

— Вы слушаете? — отнесся управляющий в трубку. — Зудяков подтверждает: да, служил когда-то… Что, что, что? И даром не надо?.. Чего — «даром не надо»? Ах, Зудякова!.. Кхм… да… Вы его, значит, познали на деле. Тогда, конечно, — всё. Тогда извините. Тогда… Нет, я сам понимаю. Именно! Он у меня в штате состоит, и никак я от него…

Управляющий махнул рукою, опустил трубку на рычаг и тяжело вздохнул. Произошла длинная пауза. Наконец управляющий спросил:

— А вам до пенсии… это… далеко до пенсии?

— Еще лет восемнадцать, Николай Семенович, — соболезнующе отозвался Зудяков. — Если бы мне полагалась пенсия, так неужто бы я не воспользовался, так сказать?.. Да вы не расстраивайтесь, Николай Семенович. Вдвоем мы с вами, безусловно, что-нибудь такое приду-маем… Осуществим свой развод, хе-хе-хе… А сейчас я пойду: надо же и вам и мне отдохнуть от этих хлопот… Да вы не расстраивайтесь, дорогой мой: мало ли что может случиться!.. Вдруг вы пойдете на повышение… У нас уже не будете возглавлять… Или я подберу себе что-нибудь подходящее на стороне…

Уходил Зудяков на сей раз тихонько, ступая на цыпочки: словно покидал комнату, где лежит серьезный больной. А Николай Семенович захотел было рявкнуть, как прежде, но не смог: эти все хлопоты так сроднили его с нерадивым плановиком, что управляющий сумел только выговорить жалобно:

— Слушайте, Зудяков, я это… я тогда начну вам выносить выговоры и взыскания… Вы согласны? А?

Зудяков остановился, обернулся лицом к начальнику и, кивая головою, заявил:

— Ну, что же… давайте пока так… Пока! Если ничего другого мы не удумаем… Главное, берегите здоровье, Николай Семенович! А остальное всё да пёс с ним!..

…Говорят, плановик Зудяков и по сей день работает в этой конторе…

ОЛОВЯННЫЕ ГЛАЗА

Она вошла в редакцию осторожной походкой, стала в дверях и оглядела присутствующих медленно и настороженно. Сразу удивили ее глаза: светло-серые, с точечками зрачков, словно бы выпуклые пуговицы вместо радужной оболочки. Про такие глаза хочется сказать: оловянные. И несмотря на то что обладательница глаз улыбалась, желая показаться обаятельной особой, смотрели эти очи строго и въедливо…

Приблизившись к моему столу, посетительница пояснила:

— Брызжейкина я. Мария Кондратьевна. Очень приятно. Наверное, получали мои сигналы?

Я их действительно получал. Много писем оловянноглазой гражданки, в которых она «сигнализировала» о проступках и преступлениях своих сослуживцев.

— Как же, как же! — отозвался я. — Знаю ваши письма…

— Ну вот. А теперь я сама приехала. За свой счет, между прочим… Никто не оплатит биле-тов там и вообще… за поездку. Стратилась я, сами понимаете… Но мне правда дороже. Вот так.

Она уже вынимала из сумки многочисленные бумаги, раскладывала на столе, изучала, поднося поближе к глазам. Но при том говорила не переставая:

— Вы из моих сигналов знаете: коллектив у нас маленький, но — насквозь гнилой. Насквозь!

— Что это означает «гнилой»? — спросил я.

— А то и означает. Ни одного порядочного человека нет. Кроме, конечно, меня. Вот они меня и травят…

— Как травят?

— Известно — как… Не признают моих заявлений. Шипят. Разные надсмешки дозволяют — и на собраниях и — так, то есть походя на работе. Но не на таковскую напали! Я их всех на чистую воду вывела. И еще буду выводить! Вы бы лучше записывали, чего я вам скажу. Так. Значит, наш музей есть областное учреждение… Ну, по народному творчеству мы собираем… Список сотрудников — вот он. Но только — что толку в списке, если не дать характеристики на каждого?.. Ведь так? Вот я и даю.

— Какие характеристики? — спросил я.

— А вот. Вы только пишите, чтобы не забыть. Заведующий наш Васягин Александр Панкратьевич. Он это… не реагирует. И за то надо его, безусловно, снять!

— Как это — «снять»?

— А вы что — не знаете, как снимают? Освободить, одним словом, от работы. Уволить. Тем более он, кажется, живет с этой, с Милкой… Ну, с Людмилой Севастьяновной. Которая работает инспектором в отделе культуры. А если его отчислить, он — что? — он дома будет сидеть. И жена за ним, безусловно, будет иметь надзор. Ведь так?

— Та-ак… — произнес я растерянно.

Но Брызжейкина, не спуская с меня взгляда оловянных глаз, бубнила уже дальше:

— Теперь… Заместитель Васягина. Он — это: хранитель фондов… ученый, так сказать. Пишите: Чухин Леонид Спиридонович. Написали? Теперь добавьте: вор.

— Как это — «вор»?!

— Вы что — не знаете, как воруют? Этот Чухин, он разбазаривает наши фонды. Экспонаты, одним словом, рукописи, картины…

— Да почему вы думаете, что он их разбазаривает?

— Что ж я, не вижу, что ли? Он домой ни разу не уходил еще, чтобы с собой чего-нибудь из музея не захватить… «Я, говорит, дома поработаю»… Знаем мы эти «работы»!..

— Но ведь он, наверное, приносит обратно!

— Да что он — дурак — обратно носить? Чтой-то я не слыхала, чтобы кто таскал обратно на работу, что с работы взятое… Так. Теперь пишите: завхоз Кобеляко Афанасий Ларионыч. Ко-бе-ля-ко… Вот уж подходящая кличка для такого пса! Старый человек, ему на пенсию пора, а он обогащается на работе!

— Как «обогащается»?

— Ну, тоже ворует… что вы, не знаете «как»?! Он одной мастики банок восемь за год унесет.

— Какой мастики?!

— «Какой, какой»!.. Известно какой: которой паркет натирают. Спросите у него мастики, он вам скажет: «Нету, дескать, извели мастику!»… А куда ее извели? Потом, бланки продает. Знаете, которые на отчетность бланки. Он их все — фьюить! — налево!

— Кому же могут понадобиться бланки отчетности музея?

— Не скажите. Для фальшивых сведений. Очень даже понадобятся. А ему прибыль… Потом, швейцар у нас есть — ну, гардеробщик. Тоже обогащается.

— А этот — как обогащается?

— А чаевые. Думаете, пустяки? Ему кто — двугривенный тык! Кто гривенничек; кто — четвертачок… Шебуршенко ему фамилия. Запишите тоже! А если его попросишь пальто принять или там дверь открыть, он бурчит: «Швейцаров на вас нет!»… Как же — нет, если он сам и есть швейцар?! Вы посмотрите штатное расписание: швейцар Шебуршенко — прямо так и значится… Дальше идем: уборщица тетя Нюша Харина. Грубит тоже почем зря. Ты ей: «Здравствуй, Нюша!» А она: «Ну, здравствуй, склочница!»… Какая я ей склочница?! Или: «Опять наследила ножищами!» У меня, если хотите знать, ноги — тридцать шестой размер… даже — тридцать пять с половиной, а она… Нет, вы про нее тоже запишите! Та-ак… Кого же еще? Ах, вот: эти экскурсоводки. Противные девки, если хотите знать. Сейчас это себе нагородят на башке по вавилонской башне, глазищи намажут, губищи намажут, ногти заляпают — и ну трещать: «Тут вы видите домотканое полотно семнадцатого века, которое ткали дома…» Да нешто без них не видать — что полотно, а что — прялка или там корыто?!

— Позвольте, но это их обязанность: пояснять посетителям…

— И при обязанностях можно себя вести приличнее! А то — юбки у них живота и то не прикрывают, сапожищи — по самые коленки… топ-топ-топ по залам… Глаза бы мои не смотрели!

— Вы знаете, это как-то мало конкретно…

— А может, вам такие вертихвостки нравятся? — Брызжейкина посмотрела на меня испытующим взглядом. Ее похожие на пуговицы глаза не двигались больше двух минут. Затем она вздохнула и сказала: — А теперь давайте дальше… Кто у нас остался еще? Ах, да — эти, ну, музейные служители. Между прочим, я сама тоже числюсь музейной. Но до меня еще надо обговорить Фисакову Ирину Амосовну: спит на работе. Так вот приладится на своем кресле в уголке и — дрыхнет. Многие посетители даже пугаются, какой она храп выдает… Ей-богу! Хрррр-хрррр-брбрбр… Вы съездите, послушайте.

— Стоит ли ехать из за одного храпа?

— Не-ет, у нас не только храп… у нас чего только нет! Например, в соседнем зале от Фисаковой дежурит Лапченко Вера Герасимовна. Она, знаете, не только не спит, а наоборот: во все свой нос норовит сунуть! Которые до нее не касаются дела, и те обсуждает!

— Получается у вас: кто спит — нехорошо, а кто не спит — тоже нехорошо…

— Не придирайтесь, товарищ! Вы отлично понимаете, что я хочу сказать!.. Теперь: служи-тельницы Бубукина, Ихтышева, Чечевицына — ну, эти, видите ли, не желают поддерживать мое заявление…

— Какое заявление?

— Да о безобразиях же! У нас в музее безобразий — полно, я же вам битый час открываю глаза, а вы не хотите понять!

И тут меня осенило. Я закивал головою и заявил:

— Вполне с вами согласен. Ваш музей лучше всего закрыть! Да-да!

Брызжейкина выпучила глаза. Нижняя челюсть у нее отвалилась.

— Как, то есть, «закрыть»?.. — произнесла она с испугом. — А я куда же денусь? Мне еще до пенсии знаете сколько лет?..

— А вы перейдете в другую организацию.

— Да что вы!.. Кто же меня возьмет при такой характеристике?!

— А вы думаете, у вас характеристика будет… тово… не слишком хорошая?

— Ужас! Ужас, что они мне понапишут!

— Но согласитесь, если весь коллектив у вас такой нездоровый, какой же смысл оставлять всех на месте? Мы добьемся, чтобы разогнали…

— Кто вам позволит?! — завизжала вдруг ретивая воительница за правду. — Да я на вас, вы знаете, чего и куда настрочу… вы у меня… я вас…

Брызжейкина, сгребая свои бумаги, совала их поспешно в сумку. Теперь она просто рычала:

— Придумал тоже! «Закрыть»! Да я тебе так закрою, что ты своих не узна…

Я нашел в себе силы скрыть улыбку и строгим голосом заметил:

— Нет, нет! И не просите! Раз у вас подобрались такие плохие люди, всех уволим и закроем ваш музей обязательно! Материалу у нас достаточно: вы же на всех написали. Значит, теперь это дело повернуть совсем нетрудно!

Брызжейкина завыла и кинулась было на меня. Но потом опомнилась и, отступая к двери, проголосила:

— Забудьте все, что я вам тут наговорила! Забудьте! И что я писала, тоже все позабудьте! Я погорячи… пошутила я! Вот именно: то была веселая шутка… Музей у нас — просто замечатель-ный… А коллектив… Боже мой! Да где вы еще встретите такой прекрасный коллектив? Ну, где??!! Нету такого коллектива во всем мире!

Она исчезла в дверях, а я дал волю смеху.

Но вот что меня тревожит: эта Брызжейкина — дура. И склока у нее пустяковая. А ведь водятся кое-где склочники матерые. Их на такой примитивный способ не купить… А как бы хотелось, чтобы все склочники испугались и раскаялись в этом поганом своем ремесле. Очень хочется!

ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

Крякин, директор довольно значительного завода, занимающего видное место не только в городе, но и в областном и даже республиканском масштабе, сидел за столиком вокзального ресторана и не спеша уничтожал заказанный им антрекот. А за соседним столиком опустился на стул очень бедно одетый гражданин, давно не стриженный и давно не бритый, с тревожным взглядом бегающих глаз. Спросив себе винегрет и порцию вареной вермишели, гражданин принялся осматривать зал, украшенный пальмами в деревянных гробах, поставленных, как говорится, «на попа»; ядовитыми по краскам натюрмортами в рамках с узорным рельефом; стойку с засохшими образцами закусок… По пути от натюрморта к пальме глаз гражданина скользнул и по солидной физиономии товарища Крякина.

— Никак — Крякин?

Поколебавшись немного (стоит ли поддерживать разговор с такой личностью и в таком тоне?), директор ответил:

— Допустим — товарищ Крякин… (Интонацией он подчеркнул, что без добавления слова «товарищ» называть его неучтиво: не такого масштаба он человек, чтобы для кого-то быть просто Крякиным.)

Но гражданин не обратил внимания на эту поправку. Он подался поближе к Крякину и с нескрываемым интересом спросил:

— Выпустили?!

— Что — выпустили? — величественно уронил Крякин.

— Да не «что», а — кого… Тебя вот… вас! Вас уже выпустили?

— Откуда меня должны были выпустить? — с недоумением произнес директор.

— Известно — откуда. Из тюряги ты сам — давно? (Гражданин так и произнес это слово: тю-ря-га — что, как известно, означает тюрьму на языке уголовников.)

Крякин покраснел и отвернулся от гражданина всем корпусом. Только минуты через три он выдавил из себя:

— Вы, гражданин, думаете, что вы говорите? А то ведь и милиционера кликнуть недолго!

— Нашел чем меня пугать!.. Я — уже в порядке. У меня ксива есть и с печатью: отсидел, что мне положено по приговору, полностью!.. Видал? — И гражданин вытащил шершавой рукою из недр подкладки своего одеяния (в котором можно было при известном напряжении узнать нечто, бывшее когда-то пиджаком) затрепанный клочок грязной бумаги…

Крякин демонстративно отвернулся, показывая тем, что беседу продолжать он не намерен. Но гражданин не успокаивался. Засунув обратно свою «ксиву», спросил:

— Ну, ты — Крякин или не Крякин?!

— Попрошу, во-первых, на «вы»… Да, я — товарищ Крякин.

— Так ты… вы ж со мной почти по одному делу проходили! Об уничтожении рыбы в нашей речке — в Суслянке… Аккурат я попался тогда в третий раз, что рыбу глушу взрывами. И только меня арестовали на берегу, шашки толовые у меня все забрали тогда, лодку опять же… А тут и ты влип…

— Как это «влип»?! Попрошу выбирать выражения!

— Ну, засыпался… Засекли тебя… Помню еще, с меня снимали допрос, а к следователю вошел прокурор и говорит: «Что мы будем делать с этим Крякиным? Ведь он всю речку отравил!» Во как! Не то что я там каких-нибудь полторы тонны рыбешки оглушил, а тут — сразу: рыба в реке сдохла полностью! Это ты отходы с твоего производства приказал спустить в реку. Размах-то какой! Сколько дали?

— Чего дали? — Крякину очень не хотелось разговаривать с этим типом, но не задать этого вопроса он уже не мог…

— «Чего-чего»… Ну, судили же тебя небось?

— Нннет…

Гражданин присвистнул.

— Вот это — да… Как же ты так устроился? Я ведь помню: меня уводили из прокуратуры, а тебя туда привезли… или ты без конвоя, сам пришел?..

— Сам… я это… штраф заплатил, — смущенно сказал директор. — Пять тысяч рублей…

— Новыми деньгами? (Крякин кивнул головою; браконьер присвистнул еще раз.) Вот это — да!.. Откуда ж у тебя такие деньги?

— При чем тут я? Завод заплатил…

— Еще хлеще! За казенный счет, значит… Здорово!

Трудно поверить, но Крякину совестно было теперь смотреть в глаза этому проходимцу. И почтенный директор отвернулся, сделав вид, будто интересуется тем, что происходит за пыль-ным окном, выходящим на перрон… А браконьер тоже о чем-то, видать, задумался, насупив брови и почесывая грязными пальцами в не менее грязной своей шевелюре. Затем он сказал:

— Слушай, директор, давай так сыграем: возьми меня к себе на завод ну, в штат, как у вас говорят… Хоть вахтером или разнорабочим… А я тебе буду ловить рыбку… Безусловно, сам попользуюсь малость… И тебя не обижу. Могу даже продавать на базаре, что мы с тобой наловим. Деньги — тоже пополам. А от тебя требуется только прикрывать меня от этих всех рыбнадзоров, милиции, прокуратуры и так далее… Раз у тебя такие связи и все сходит с рук, так какого ж черта мы это будем упускать? По рукам? А? А?..

Крякин испуганно озирался: не слышит ли кто-нибудь этой странной беседы?.. Затем директор оставил на столе деньги, сумма которых значительно превышала цену выпитого и съеденного им, и потрусил к дверям… Браконьер, однако, не отставал. Пытаясь догнать Крякина, он повторял все громче и громче:

— Нет, ты обдумай, что я сказал!.. Слышишь, директор? Мы за счет этой рыбы во какую житуху организуем! Раз тебе позволяют губить цельную реку, так в чем же дело? А? А?..

Но директор поднажал и вырвался на перрон. Бывший арестант сильно отстал теперь. Он еще вопил что-то вдогонку. Однако ему скоро стало ясно, что сделка не состоится…

Крякин с облегчением вскочил на подножку вагона: через три минуты поезд должен был увезти директора отсюда. Неожиданное испытание осталось позади… Вот только мысли о гибели всего рыбного населения в чистой речке тревожили теперь Крякина. Но это ненадолго: наш директор привык уже к таким думам и соображениям. Не впервой!

МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ

— Привет, Василий Павлович! Слыхали, какая сейчас — хе-хе-хе! история вышла?

— Нет, а что?

— Хе-хе-хе… умора, ей-богу… Значит, вышел наш управляющий сей минут на улицу. Хорошо. А сами знаете — гололедица нынче — будь здоров… Вот управляющий сделал шаг и поскользнулся… Да… Поскользнулся, инстинктивно, знаете ли, взмахнул рукой для равновесия… хе-хе-хе…

— Не вижу ничего смешного.

— Обождите, хе-хе-хе! Еще увидите! Да… Взмахнул, значит, он рукою и ка-ак нашего Карпентьева — ну, из строительного отдела — ка-ак ударит по шее… наотмашь этак… умора, хе-хе-хе!..

— Вот это — да! Ну, а Карпентьев — что?

— Карпентьев — что? Он себе стоит разговаривает там с кем-то, вдруг бац! — получает по шее! Карпентьев поворачивается и видит: это его ударил сам управляющий!.. Хо-хо-хо! Умора ведь — правда?

— Да-да-да… А управляющий — что?

— Управляющий — известно что: «Извините, говорит, товарищ Карпентьев, что я вас нечаянно задел»… Куда же вы, Василий Павлович?!

— Я извиняюсь: тороплюсь… Очень тороплюсь… Другой раз договорим…

— Вот чудак, ей-богу… Побежал, словно ненормальный…

— Анне Никаноровне — наше уважение.

— Привет, Василий Павлович…

— Слыхали, Анна Никаноровна, что у нас в конторе делается? Управляющий наш — хорош, голубчик: только что вот собственноручно избил на улице Карпентьева из строительного отдела!

— Позвольте, как это «избил»?

— А так. Подошел и — по шее его, по шее, по шее!..

— Ай-ай-ай! За что же?

— Думаю, за выступление на активе. Карпентьев, помните, позволил себе критиковать наш баланс. А управляющий не такой человек, чтобы примириться с критикой… Ну, выбрал, значит, момент, подошел и… в общем, рассчитался!

— Какое безобразие! Вот вам — демократия! И куда только местком смотрит?!

— Местко-ом?.. Ну, знаете ли, наш местком вообще всегда будет поддерживать руку управляющего, даже когда она наносит удары в буквальном смысле… Пока мы с вами не перевыберем этого подхалима Ступицына, так оно и пойдет дальше.

— Местком, говорите, будет поддерживать?

— Безусловно. Ну, я пошел, мне некогда… Пока.

— Елизавета Корнеевна, вы слышали, как они с ним расправились?

— Кто с кем?

— Ах, вы ничего не знаете?! Мне сейчас рассказал Василий Павлович Трухин: оказывается, наш управляющий накинулся на Карпентьева из строительного отдела и нанес ему побои. А председатель месткома — этот ваш любимец Ступицын — стоял тут же и еще, знаете ли, от себя наподдал. «Это, говорит, тебе за критику управляющего, это — за нападки на местком!» Так они вдвоем разделали Карпентьева, что у него на шее, на спине, на боках живого места не осталось!

— Какой кошмар! И неужели Карпентьев ничего не мог сделать?

— Я думаю, что он пытался сопротивляться. Тем более вы же знаете: Карпентьев всегда ходит с палкой… Но тут, можно сказать, двое против одного… Он замахнулся палкой раз, замахнулся — другой, а потом все-таки они с ним совладали.

— Какой кошмар! Ну, и где же он теперь?

— Кто? Карпентьев? В больнице, безусловно… А вы как думаете?! А эти двое — скорее всего — в милиции: протокол-то все равно надо составлять…

— Ай-ай-ай! Ну и нравы у нас!..

— Ай-ай-ай!.. Сергей Степанович, вам известно уже?

— Что именно?

— Нет, вы только представьте себе: ваш-то скромник Карпентьев из строительного отдела не то — в милиции, не то — в приемном покое Второй больницы…

— Карпентьев? За что?

— Ха-ха! «За что»! За то, что подрался с нашим управляющим и председателем месткома. Сразу с обоими! Как кинется на них на двоих и давай их своей тростью — по шее, по спине, по бокам… по куда придется…

— Карпентьев — по шее?!

— А вы как думали? Вот они — ваши тихони!.. Спасибо, тут случился милиционер. Дал свисток, вызвали наряд, поволокли его, голубчика… А управляющего — прямо в больницу. Говорят — перелом пяти ребер, не считая, значит, синяков там и ссадин…

— Позвольте! Вот они идут оба вместе — Карпентьев и наш управляющий и спокойно между собою разговаривают… Что же вы говорите, что они — в милиции, в больнице?..

— Тссс! Тихо! Они еще сами не знают, что между ними произошло… Давайте лучше уйдем… Тсс!.. Все на цыпочки, на цыпочки наступайте…

ТУШИНСКИЙ ВОР

Всем, конечно, известно: в начале семнадцатого века «тушинским вором» прозвали второго самозванца, который после гибели Григория Отрепьева объявил себя убитым в отрочестве царевичем Дмитрием… Именно он свой лагерь расположил в подмосковном селении Тушино. А сейчас в Тушино ходят автобусы и троллейбусы, там расположен Центральный аэроклуб. Там происходят праздники авиации, и парашютному спорту обучаются тоже в Тушино…

Вот меня и назвали однажды «тушинским вором», причем — назвали справедливо. Давно это было. Мне едва исполнилось восемнадцать лет, и я был крайне влюблен в некую Олю. И она испытывала ко мне чувство. Словом, пришло время мне познакомиться с ее родителями. Я был студент механического техникума. И мое общественное положение в принципе меня устраивало. Но перед отцом Оли хотелось показать более высокое социальное положение… Кто же не поймет такого стремления?..

А Владимир Андреевич — Олин отец — был полковник авиации в отставке. Вот я и наду-мал, чтобы завоевать его симпатии, притвориться видным парашютистом. Летчиком сказаться я боялся: тут уж сразу можно было попасться. А вот парашютистом — другое дело. У нас занима-ются прыжками с молодых лет. Это показывает храбрость и ловкость… Словом, все ясно…

Когда я пошел в гости к Олиным родителям, я утащил на этот вечер парашютный значок нашего соседа — летчика. Знаете, красивый такой эмалированный синий значок, изображающий парашют в раскрытом виде, в полете, так сказать, а к нему подвешен маленький овальчик, на котором поставлена цифра, означающая количество прыжков, совершенных обладателем значка. У соседа прыжков было двести… И я не рассчитал, что двести прыжков, пожалуй — многовато для парнишки в восемнадцать лет… Но это уже я потом сообразил, что надо было раздобыть значок поскромнее. А в тот вечер я, значит, прикрепил себе к бежевой тенниске значок на двести прыжков и отправился к Оле.

Оля меня встретила в подъезде: от нетерпения вышла навстречу… Мы взялись за руки и вбежали в квартиру. В передней Оля выпустила мои пальцы из своих и вошла в столовую. А там уже был накрыт чай. Хлопотала Олина мама — милая женщина лет сорока. А папа сидел в качалке. Он поднялся мне навстречу, светлыми глазами человека, привыкшего глядеть в небо, посмотрел на меня… На лице папы была добрая улыбка. Жестом он пригласил меня к столу.

Но вот его взгляд задержался на моей груди, и улыбка погасла.

«Ага! — подумал я. — Клюнул на мой значок! Теперь он меня зауважает…»

Но Владимир Андреевич уселся сам (при этом он не спускал глаз с «моего» значка), подождал, пока Оля и я заняли места за столом, и лишь после этого произнес со значением:

— Это что же за украшение у вас, молодой человек? — и движением подбородка он указал на парашютный значок.

— Да, вот… прыгаю понемножку… — самодовольно ответил я. Безусловно — я не авиатор. (Сам не знаю, зачем я так сказал: авиатор, а не летчик.) Но тоже, так сказать, приобщаюсь к нашим советским деловым небесам…

Оля переводила взор с отца на меня и обратно. И почему-то покраснела. Но я не придал еще значения этому признаку… А Владимир Андреевич нахмурился, помолчал и спросил:

— Сколько раз вы успели спрыгнуть?

— Я? Я это… что-то порядка (тут я нагнул голову, чтобы еще раз прочитать число прыжков, обозначенное на овальчике под парашютом)… двухсот или даже — трехсот…

— Скажите! Триста раз прыгали! Такой молодой и — нате вам! — И в голосе полковника звучала откровенная ирония.

От этой иронии у меня внутри что-то вроде лязгнуло или дернулось… В общем, я ни с того ни с сего поперхнулся и опустил глаза. А Оля почему-то застонала.

— Помолчи, Ольга! — скомандовал отец, хотя она ничего не произнесла. Та-ак. А сколько вам лет?

— Лет мне… лет мне восемнадцать… с чем-то там…

— Смотрите: какой вы широкий, молодой человек, точно считать не желаете… Прыжков у вас — от двухсот до трехсот, а лет вам «восемнадцать с чем-то»…

— Папочка, может, сперва выпьем чаю, — дрожащим голосом выдавила из себя Оля.

— Я сказал: помолчи. Та-ак… В восемнадцать лет вы напрыгали уже двести раз. Вон у вас на значке так обозначено.

— Да, — подтвердил я со вздохом. И сам почувствовал, что интонация у меня была вроде как с сожалением: мол, неприятно это, но — что ж поделаешь? — вот напрыгал уже на третью сотню…

— Сколько же раз вы прыгаете, когда попадаете на аэродром?

— Я? — переспросил я, чтобы как-то оттянуть ответ. — Я это… если уж дорвешься, как говорится, до летного поля, то, безусловно, сигаешь раз десять — двенадцать кряду…

Мне хотелось выговорить эту фразу небрежно и самоуверенно, но я и сам услышал, что мямлю очень невнятно и даже — с испугом. А Оля закрыла руками лицо и дышала прерывисто.

— Правильно! — подхватил Владимир Андреевич; он даже как-то развеселился. — А с какими вы парашютами обычно прыгаете?

— С этими… как их? — ну, с воздушными…

— Они — что же? — сшиты из воздуха?

Я сделал вид, что смеюсь такой забавной шутке. Но смех тоже получился тревожный — вроде я подавился, отправив кусок еды «не в то горло», и теперь выдыхаю с трудом и с болью крошки…

— Зачем же… хе-хе-хе… воздушные? — проговорил я наконец. — Сами парашюты — они брезентовые. В основном… Или там полотняные… Из мадапалама… из бязи.

— Из бязи, вы говорите? — Владимир Андреевич сыграл большое удивление.

— Ага. А к ним пришиты эти… ремни… лямки… в общем, постромки…

— «Постромки» — вы говорите, молодой человек?

— Да. То есть нет. Не постромки, а эти — стропила…

— «Стропила»? Как на стройках?! Очень интересно. Это что — новое изобретение в области парашютизма? В мое время такого еще не было.

— Папа! Хочешь чаю?! — истерически звенящим голосом выкрикнула Оля и метнулась к чайнику, чтобы налить отцу.

Но он остановил ее жестом руки.

— Обожди, дочка. Выясним сперва все до конца. Вы можете мне рассказать: как вы прикрепляете к своей особе парашют? Технически как вы это делаете?

— Как когда, — прошептал я.

— Не слышу!

— Как, говорю, когда… Иногда полностью пристегиваюсь…

— Пристегиваетесь? Отлично. Это значит — иногда. А в других случаях что происходит?

— А иногда, так сказать, — внакидку… Если расстояние до земли не слишком тово… огромное…

— Угу. Очень интересно! — теперь полковник не скрывал, что он издевается надо мною. — Значит, вы пользуетесь парашютом то впристяжку, а то — внакидку. Как вот чай пьют: когда — внакладку, а когда — вприкуску. Молодец!

На секунду во мне возникла надежда, что слово «молодец» сказано без иронии, всерьез… Но, подняв глаза на Владимира Андреевича, я понял, что моим пыткам конец еще не пришел.

— А вам не приходилось прыгать наизусть, юноша? — задал очередной вопрос папа.

— Приходи… а как это — «наизусть»? — спохватившись, переспросил я.

— Ну, так: вы прыгаете без парашюта, а потом вам вдогонку бросают мешок с ним.

— А разве так бывает? — наивно удивился я. И только задав этот вопрос, понял, что я опять дал промах.

— Я читал, что теперь бывает. Ну, если с вами такого еще не было, то ладно. Хорошо, что вы не рисковали с этим делом…

Оля вскочила со своего места и убежала, громко плача. Мы с полковником проводили ее глазами, затем, как по команде, оба повернулись лицами друг к другу.

— Что бы у вас еще спросить? — раздумчиво произнес Владимир Андреевич. — Ах, вот: а в стратосферу вам не приходилось залетать? Чтобы оттуда вниз головою — у-у-у-у-у-у! — к земле… Внакладку или вприсядку… А?

— Приходилось! — отчетливо и громко заявил я. Поняв до конца, что я морально, так сказать, уже рухнул, я решил перейти в наступление. — Сколько раз я именно так — у-у-у-у-у-у!

— Молодец! Может, ты и в космос залетал?

— А как же. Вчерашний день из космоса. Даже не согрелся еще толком. Там ведь знаете какие холода?..

— Значит, ты и с невесомостью знаком?

— А как же? Как вот с вами… Хочешь встать со стула, а сам уж подскочил под потолок! — Я был так огорчен и разозлен, что решил показать себя.

— Так. А теперь пошел вон, врунишка несчастный! — сердито сказал Владимир Андреевич и поднялся.

— А почему? За что?

— За то, что я не желаю, чтобы моя дочь дружила с таким типом… А этот чужой значок, который кто-то честно заработал в Тушино… Знаешь, кто ты есть?! — тушинский вор! Убирайся вон!

Я хотел было независимо пройти к дверям, но почувствовал такую невесомость от всего вышеописанного, что качнулся и упал подле стола… Тут подбежала Оля и увела меня на улицу. Отец ее смотрел на нас крайне строго. А мама просто не показывалась больше. Ей, наверное, неприятно было наблюдать мой уход.

С тех пор прошло много лет. С Олей я давно раздружился. Но свой лжетушинский дебют помню отлично. И буду помнить всю жизнь.

МОЖЕТЕ, ЕСЛИ ХОТИТЕ

Когда молодая учительница первых классов Лиля Остеркина бежала на урок в свой 2-й «В» класс, ее остановила в коридоре завуч школы Татьяна Степановна — средних лет особа внушительных габаритов, в очках, через которые глядели на мир острые и быстрые глазки.

— Лилечка, я давно вам хотела сказать, — начала Татьяна Степановна, жестом дав знать учительнице, что ей должно выслушать нечто значительное, я давно хотела сказать: очень уж велика неуспеваемость в вашем классе!

— А что же я могу сделать? — с недоумением отозвалась Лиля. — Дети у меня — маленькие, они еще толком не умеют прорабатывать задания… да и на уроках им трудно долго сосредоточить внимание…

— Это мы все знаем, — перебила завуч. — Но вы учтите, что ваши двойки снижают успеваемость всей школы и даже успеваемость нашего района. Если это дойдет до заврайоно, — вы знаете, что будет?.. Товарищ Пахомов шутить такими вещами не любит. И наш директор выражала сожаление о том, что…

— Хорошо, Татьяна Степановна, я постараюсь исправ… поговорить с ребя… в общем, подумать об этом…

Лиля не смогла найти точное выражение своих мыслей и побежала на урок огорченная.

В классе учительница наклонилась над журналом, чтобы ребята не видели ее расстроенного лица. Она три раза прочитала список учеников и только на третий раз принудила себя остано-вить внимание на фамилии «Бочков». Она вспомнила, что у Димы Бочкова с арифметикой всегда существовали нелады; последняя отметка у него за домашнее задание тоже была двойка. И учительница решила проверить, насколько именно этот мальчик справился с задачами сегодня.

— Бочков! — воззвала Лиля.

На четвертой парте поднялся толстенький щекастый парнишка лет восьми с фонтанчиком белесых волос на самой макушке. Он подозрительно поглядел на учительницу и засопел носом.

— Дима, — сказала учительница с самой ласковой интонацией, на которую была способна, — ты решил задачу, которая была задана на сегодня?

Мальчик сперва отрицательно покачал головою, но тут же, видимо спохватившись, кивнул подбородком:

— Ага. Решил, — неожиданным для его возраста баском ответил он и отвернулся, будучи не в силах вынести взгляда Лили.

— Ну, и какой же у тебя получился ответ? — с надеждою спросила Лиля. (Если бы Дима сказал правильную цифру, можно было бы, не допрашивая его дальше, сразу поставить тройку, а то — и четверку.)

Дима снова отвернулся и засопел громче.

— Ну?

Дима пыхтел уже, как маленький паровоз.

— Ну, скажи мне, Дима, сколько у тебя получилось в ответе?

Мальчик обвел глазами товарищей, что сидели к нему поближе, явно сигнализируя им «SOS». Кое-кто из ребят невнятно зашептал.

— А? — наивно переспросил Дима, наклоняя ухо в сторону своего бойкого дружка Вовки Калинниченко, сидевшего на соседней парте.

Но учительница вмешалась.

— Вова, — произнесла она сладким голосом, — зачем ты подсказываешь Диме, что в ответе там — цифра двенадцать? Дима и сам это знает. Ты знаешь, Димочка?

Дима нахмурился и двинул головою вбок, желая снова ответить отрицательно. И на сей раз гораздо скорее остановился в этом своем намерении.

— Ага! — громко заявил он, кивая сверху вниз. — Знаю.

— Ну, вот и молодец. А чего там было двенадцать? А? Ну, ответь!

Лицо Димы показало, что данный вопрос он считает личным выпадом против себя и подвохом. Он невольно переспросил:

— А?

— Я спрашиваю: чего оказалось двенадцать в этой задаче? Ты помнишь?

— Неа, — сердито выдавил из себя Дима и отвернулся столь решительно, что весь класс поглядел в ту сторону, куда ушла его голова.

— Ну, как же ты не помнишь, — искательно начала учительница. — О чем шла речь в задаче? Знаешь?

— Неа…

— Хорошо, я тебе напомню: там сказано, что у мальчика было двадцать пять яблок… Ты любишь яблоки, Дима?

Шустрый Вовка Калинниченко поднял руку кверху с поспешностью, необычной даже для него…

— Тебе что, Вова?

— Я хотел сказать, что я люблю яблоки, Лилия Ивановна! — бойко отрапортовал Вова, вскочив со скамьи, как пружинный чертик.

— И я! И я! И я! — подхватили дети.

— Тихо, ребята! Сейчас мы толкуем не о том. Сейчас я хочу узнать: помнит ли Дима Бочков задачу?..

Голоса умолкли. Но Дима не спешил с ответом. Он стоял, скрестив руки за спиной, словно ждал нападения.

— Ну, так вот, Димочка, что же сделал в задаче тот мальчик со своими яблоками?

Дима еще немного посопел и, не внимая подсказываниям, которые гудели уже со всех сторон, выговорил кратко и энергично:

— Съел.

— Как?! По-твоему, мальчик может съесть сразу двадцать пять яблок?!

— Может! — отрезал Дима и еще раз отвернулся.

— Сомневаюсь, — с фальшивой улыбкой заметила учительница. — Если бы ребенок съел сразу столько яблок, то…

— У него было бы расстройство желудка! — восторженно выкрикнул Вова Калинниченко, счастливый возможностью обнаружить свою смекалку и в то же время высказать в классе сомнительную мысль.

Ребята дружно захохотали. С трудом наведя порядок, Лиля обратилась к Диме, который успел уже сесть:

— Встань, встань, Дима! Наш разговор еще не окончен.

Дима встал, всем видом своим показывая, что он предпочел бы, чтобы разговор этот уже был закончен.

— Итак, у мальчика было двадцать пять яблок. Что же он с ними сделал? Ты можешь мне ответить, Дима?

— Неа…

— Ну, хорошо. Я тебе напомню: десять яблок он отдал своим товарищам, а сам съел — сколько? Ну?

— Остальные! — отрезал Дима.

— А вот и не все остальные! Пятнадцать яблок — это тоже многовато. Кто помнит: сколько яблок съел тот мальчик? Вова, опусти руку. Все уже поняли, что ты знаешь задачу. Рита, отвечай ты.

— Он шъел вшего три яблошка, — достойно ответила шепелявая (по причине выпадения молочных зубов) Рита, чуть приподнявшись над партой.

— Правильно. Садись, Рита.

— Ну и дурак!

— Кто сказал «дурак»? Ты, Вова?

— Ага. Я. Если бы у меня было столько яблок, как у того дурака, я бы слопал десяток, а не три фиговых яблочка…

— Вова, Вова, ну, какие ты говоришь слова! Разве можно мальчика называть «дураком»? Разве можно говорить «лопать»? Разве… сядь сейчас же! Дима, теперь ты понял задачу?

— Неа… то есть ага. Понял.

— Ну, вот видишь! Значит, ты можешь, если хочешь. Садись, Дима. Я тебе ставлю тройку…

И под удивленный ропот класса Лиля, краснея от нелепости своего положения, начертила в журнале аккуратную тройку против фамилии «Бочков»…

На следующей перемене, Лиля, возвращаясь в учительскую, опять встретила Татьяну Степановну. Покраснев еще раз, учительница сказала:

— Только что у меня Дима Бочков ответил на тройку…

— Вот видите! — отозвалась завуч. — Вы же можете, когда хотите!

ОШИБКА ЗАГСА

Она и сама не понимала до конца: что она рассказала. Немолодая сотрудница райзагса, доселе молчавшая за шумным «именинным» столом, вдруг поведала нам:

— Вот вы говорите — часы пик на транспорте. Ну, это все знают — в метро или на троллейбусах, когда люди торопятся на работу или с работы, там просто давка начинается… А я работаю в районном отделении загса: лично я, если кто умер в нашем районе, регистрирую, справку выдаю. Другие товарищи записывают браки и рождения. А вот когда у нас наступает наш «пик», то… Какой такой в загсе «пик»?.. Ну, как же: в конце июня завершается выпуск студентов из высших учебных заведений: институты, университет, военные училища и академии и так далее. В эти дни нам приходится выставлять дополнительно несколько столиков для регистрации браков: молодые люди и девушки долго ждали этого времени — получения дипло-мов, чтобы оформиться… И тем более — многие уезжают из Москвы на работу надолго, далеко…

Вам приходилось видеть, как работает почта в предпраздничные дни, когда буквально миллионы поздравительных телеграмм и писем сваливаются на каждое отделение связи?.. Вот так примерно и у нас бывает в июле… Тут меня обычно переводят тоже — на браки. И приходит-ся заполнять бланки в условиях, что эти все женихи и невесты толпятся вокруг тебя, смеются, ссорятся, торопят… Такой галдеж происходит. Почти у всех — вино, конфеты там, фрукты… Родственники и друзья сопровождают молодых. Проси не проси, чтобы потише, все равно как на базаре шум…

И вот прошлый год в такой бешеный период я принялась записывать одну парочку, а у него в паспорте была помарка. И это мне показалось подозрительным. Я отложила этот паспорт в сторону, и паспорт его невесты тоже, конечно, отложила, а сама начала регистрировать следую-щую пару. Но тут эти недооформленные молодожены принялись шуметь: дескать, очередь наша, почему нас недооформили? Мы требуем! — и так далее… Что мне было делать? Я взяла паспорт с помаркой и пошла посоветоваться с нашим заведующим. Заведующий сказал, что ничего такого он не видит, регистрировать можно… Понимаете?

Я возвращаюсь за свой столик, объявляю предыдущей парочке, что, мол, все у них в порядке и нормально, записываю их в книгу — у нас, как вы, наверное, сами знаете, есть такая государственная книга записей о бракосочетаниях. Затем я выдаю на руки молодым удостовере-ние — тоже на государственной бумаге с водяными знаками. Поздравляю их. И, конечно, принимаюсь регистрировать следующую пару, которая тоже отдала мне свои паспорта еще до того, как я бегала к заведующему… Нормально регистрирую и этих, поздравляю, даже, как сейчас помню, пригубила шампанского из ихнего же бокала: они принесли с собою и вино, и бокалы, и салфетки, и, конечно, торт… Тут вся очередь кричит «горько», обе парочки целуются и уходят…

А я — что? Я берусь за следующих жениха и невесту. Через час я просто думать позабыла про ту пару, у которой на одном паспорте была помарка… Но только я вдруг вижу: эта четверка — то есть и те, что с помаркой, и те двое, что были сразу за ними, они опять рвутся к моему столу и как-то чересчур нервно приближаются… Чего-то там галдят, огрызаются на тех, кто в данную минуту стоит в очереди… В чем дело?

Тот, у кого в паспорте была помарка, кричит:

— Товарищ, что же вы наделали?! Вы же нас зарегистрировали крест-накрест!..

Я сколько лет работаю в загсе, сроду еще не слышала такого выражения: «регистрировать крест-накрест»… И я пытаюсь эту четверку ввести в рамочки:

— Товарищи, давайте без эксцессов! Вы уже все вступили в брак, идите к себе домой, начинайте новую сознательную семейную жизнь и дайте товарищам, которые еще не поженились, приобщиться к такому же счастью!

А они все четверо как загалдят:

— Какое же это счастье, когда вы нас неправильно расписали?!

— Товарищи! Ну, зачем вы так говорите? Вы записаны точно по инструкции о совершении брачных записей, и в этой книге навеки обозначено…

Одна из невест… то есть теперь уже — из супруг визжит:

— Вы же меня записали с ее женихом! — и показывает на другую молодоженку. — А моего мужа отдали ей!!!

Я даже рот разинула. А вся четверка опять загалдела:

— Да! Да! Правда! Она говорит правду! Мы будем жаловаться!

Вы понимаете, товарищи? Оказывается, это я сама, когда бегала на консультацию к заведующему по поводу помарки в паспорте, потом перепутала паспорта и, действительно, зарегистрировала их крест-накрест!.. Что ты будешь делать?!

А молодожены продолжают наседать:

— Сейчас же перерегистрируйте нас обратно! Скорее!

И еще вся очередь начинает шуметь, словно их всех касается это недоразумение. Народ ворчит:

— Э, да тут нужно держать ухо востро!.. Не то тебя запишут бог знает с кем либо заместо брака развод оформят, а то и — похороны…

Я хочу соблюсти мой собственный авторитет и, наконец, авторитет нашего солидного учреждения и говорю им:

— Товарищи, попрошу тишины: работать в таких условиях я отказываюсь. Это — во-первых. А во-вторых: еще надо проверить ваши безответственные заявления, товарищи брачавшиеся. Предъявите ваши паспорта и свидетельства, которые я вам выдала!

— Пожалуйста! Вот они!

Я рассматриваю документы и вижу, что воистину я их соединила по принципу кадрили… Знаете, есть такой старинный танец, в котором кавалеры и дамы меняются местами?.. Что же теперь делать? Запись аннулировать не так просто. И притом: ошибка-то — моя… Все ж таки я пытаюсь соблюсти свое достоинство. Я им заявляю:

— Да, действительно, есть известное несоответствиеце между сегодняшними вашими брачными записями в книге и предварительными заявлениями от вас же — то есть от обеих парочек…

Тут все, кто это слышит, как загалдят:

— Ничего себе «несоответствиеце»! Что ж у вас тут делается, если людей венчают по произволу отдельных работников?!

Понятно, что под «отдельными работниками» они подразумевают меня одну. Мне делается не по себе, поскольку народ прямо разбушевался… Но я подымаю руки перед собою, будто ладонями отодвигаю всех в воздухе, и успокаиваю эту толпу брачащихся и родственников:

— Тихо, тихо, тихо, товарищи! Повторяю: в подобной обстановке я за правильность записей ручаться не могу!.. Безусловно, мы исправим эту ошибку, которая вкралась в нашу книгу совершенно напрасно, но на это мне нужно время! Так?..

Тогда один из неправильно мною женатых — как сейчас помню, военный, старший лейтенант, — он начинает волноваться еще больше… Он произносит:

— Какое «время», когда я сегодня в шестнадцать ноль-ноль убываю к месту службы — на Алтай?!

Я просто не знаю: что ему ответить? И вдруг его невеста — то есть теперь уже жена, но не та, с которою я его неправильно зарегистрировала, а как раз другая, та, что была им самим намечена для брака ранее и которая значится в предварительном заявлении, но по моей вине расписана с другим, она его спрашивает с раздражением:

— Это еще что за новости?! Какой такой может быть Алтай?! Ты же меня уверял, что останешься на работе в Москве!

— Да, Лелечка, — отвечает ей старший лейтенант, — сперва предполагалось, что я буду служить тут. Но вчера меня вызвали к начальству, и мне приказано ехать на два года в район Алтая, чтобы…

— Ну, извини меня! — перебивает его эта первоначальная невеста. — Я не дура, чтобы обрекать себя на жизнь в захолустье! Я, может, и согласилась за тебя выйти потому, что намерена остаться в столице!

— Лелечка! Что ты говоришь?! Как же мне быть без тебя?! — Это старший лейтенант жалобно так обращается к ней.

А она отвернулась от него полностью и через плечо показывает большим пальцем на молодоженку № 2, которая из второй пары:

— Можешь захватить с собою эту гражданку. И тем более она с тобою уже зарегистрирована! Ха-ха-ха!..

Вы понимаете, товарищи? Эта особа буквально смеется над своим намеченным заранее мужем. Более того: она тут же спросила молодоженку, как мы ее условно назовем — № 2:

— Гражданочка, а вы поедете с ним на Алтай?

Весь народ так и придвинулся к этой четверке: каждому хочется услышать, что скажет нечаянно зарегистрированная жена офицера. Такая, знаете ли, из себя довольно миловидная девушка лет девятнадцати — не больше. И вдруг мы слышим: эта девушка негромко, но твердо говорит:

— Да. Я поеду, если товарищ офицер сам предложит мне с ним отправиться туда, где он будет работать!

Народ прямо ахнул. И я в том числе. Но тут вступает первоначально намечавшийся супруг этой особы № 2:

— Катя, я, наверное, ослышался… Ведь недоразумение с записью скоро будет исправлено! Мы должны ехать к моей маме в Голицыно, где нас ждут на свадьбу и вообще… чтобы мы там провели медовый месяц…

— Вот именно! — откликается Катя. — От твоей мамы я хоть на Алтай уеду, хоть — на Северный полюс… А в Голицыно мне ехать вообще противно!

Ее намечавшийся муж оглядывается на все стороны и шепчет:

— Ты хоть при людях не срами мою маму… и меня!..

— Мамочке своей передашь от меня привет. А себе самому кланяйся…

— От кого, Катя?!

— От меня же, Вова. Ну, так что же — как оно будет, товарищ старший лей…

— Костя — я. Константин. Я очень рад! Едем на Алтай, Катюша!

— Вот и отлично! А ты, Вова, попроси вот эту гражданку, которая боится Алтая: может быть, она согласится принять участие в свадьбе в Голицыне — в качестве невесты и вообще…

— Катя! Ну как же ты можешь?! Это… это… это я не знаю что!

— А я знаю: избавление отроковицы из пасти чудовища. Отроковица — это я. А чудовище — твоя… кхм… Кстати, Леля, вот вы боитесь ехать на периферию. А вам не страшно будет войти в дом, где свекровь — как бы это выразиться? — пострашнее всех трудностей горной жизни?

— Нет, Катюша, — я правильно вас назвала? — со свекровью я справлюсь. Будьте уверены. Вопрос только в том: подойдет ли мне ваш предполагавшийся муж?.. Ну-ка, Вова… Владимир Семенович, если я правильно прочитала в нашем с вами нечаянном свидетельстве о браке… Правильно? Ну вот и отлично. Расскажите мне немного о себе, о своей работе… ну, и о вашей матушке… В Голицыно у вас — своя дача?

— Дача своя. И участок хороший. А вообще я — научный сотрудник. Пишу диссертацию… квартира в Москве у меня есть… Знаете что, Леля, отойдемте лучше в сторонку: больно много народу нас слушает…

— Не возражаю… А где же мой бывший Костя?

Тут этой Леле объясняют другие брачащиеся:

— Он уже ушел — ваш Костя: все ж таки скоро поезд у них! На Алтай ехать — не шутка!

Леля спокойно кивнула головой и отошла к стенке. Но тут кто-то спросил Вову:

— Извините, я хотел бы знать: вы не боитесь взять такую жену, которая заранее готовится к войне с вашей мамочкой?

— Нет, — отвечает Вова, — с моей мамой иначе нельзя. И потом, надо же мне кого-то привезти в Голицыно, если приготовлен уже свадебный пир…

А через пять минут Леля сказала мне:

— Товарищ регистратор, мы вот с мужем сейчас тоже пойдем отсюда. Но мы оставляем за собою право впоследствии потребовать исправления неточно выполненной записи в вашей книге… Если, конечно, это нам понадобится… Вы слышите?

Я заявила, что слышу. А что мне оставалось сделать?.. И они тоже ушли — под смех и аплодисменты всех собравшихся…

Вы, наверное, хотите знать: пришла ли эта пара для аннулирования записи? Можете себе представить: не пришли. До сегодняшнего дня их нету! Но и те, которые поехали на Алтай, не появлялись у нас и письменно тоже не требовали расторжения брака. Так что я, если хотите знать, даже выговора не получила за свою серьезную ошибку при исполнении обязанностей… Как будто так и надо было их регистрировать: крест-накрест…

Загрузка...