III. Монфокон

Огромные подмостки. Король уселся в стоявшее под навесом большое позолоченное кресло. У основания подмостков столпилась стража. Нещадно палит солнце; народ, вечный зритель подобных пышных мизансцен, возбужден – его ждет грандиозное зрелище, красочное и величественное!

Принцессы остались в повозке, немного впереди подмостков.

Меловой холм искрится золотом, сталью, украшениями, драгоценностями… и на все это великолепие отбрасывает свою чудовищную тень виселица…

Да какая!.. Огромная каменная площадка, на которой высились шестнадцать громадных столбов, поддерживающих три яруса мощных брусьев с болтающимися на них цепями.

Вся эта конструкция заключала в себе невероятное нагромождение «окон» и «ячеек», в которых одновременно могли висеть до сотни приговоренных; это походило на ужасный сон, и Ангерран де Мариньи улыбался сему сну, созданному из строительного камня и железа. Улыбался, пересчитывая нити этой гигантской паутины.

А Карл де Валуа взирал на смиренно склонившегося перед королем первого министра с завистью. Карл де Валуа задыхался от ярости перед этим новым триумфом своего соперника.

– Вот, сир, – говорил Ангерран де Мариньи, – что я построил во славу и ради безопасности вашего выдающегося отца, и, смею вас заверить, все это не стоило государственной казне ни одного денье. Эта виселица, – добавил он с широким жестом, – возведена исключительно на мои скромные средства. То, что я хотел преподнести отцу, я отдаю сыну и буду очень счастлив, если мой король останется доволен моим усердием.

– Слава Богу! – вскричал Людовик X. – Вы верный слуга, а эта виселица воистину прекрасна.

Толпа приветствовала Мариньи гулом восхищения, и тот смерил Валуа уничижительным взглядом.

Последний заскрежетал зубами и вытер капли пота, выступившие на лбу от снедавшей его ненависти.

В этот момент какой-то человек, коему удалось взобраться на подмостки, пробился к графу де Валуа и коснулся его руки. Откинув полу плаща, он показал графу нечто… ларчик, который поспешил приоткрыть, после чего шепнул несколько слов на ухо.

Валуа, схватив ларчик, распрямился во весь рост, устремил пылающий радостью взгляд на Мариньи и прошептал едва слышно:

– Вот ты и попался!.. Теперь я раздавлю тебя как клопа!

Парижский прево, видя, что король начинает скучать, подал знак палачу кончать с тем, кого должны были повесить.

Каплюш, заплечных дел мастер, подошел к приговоренному.

В этот смертный час бедняга в последний раз поднял глаза на Валуа, и тот побледнел.

– Дайте мне слово! – громко выкрикнул приговоренный.

Граф вздрогнул.

Но в эту секунду, когда все замолчали, чтобы услышать, что желает сказать смертник, кто-то в толпе трижды настойчиво протрубил в рог.

Все – король, королева, принцессы, придворные, стража, палач – все повернулись в ту сторону, откуда шел звук, и увидели группу из двадцати всадников, во главе которых находились трое юношей с гордыми лицами.

– Пресвятая Дева! – побледнев от ярости, Людовик X вскочил на ноги. – Это кто еще смеет трубить в нашем присутствии?

– Я! – произнес раскатистый голос.

– Ты? И кто же ты такой?

– Тот, кто требует правосудия. Правосудия над Ангерраном де Мариньи.

При этих словах по толпе прокатился глухой гул – гул ненависти, выражение людского отчаяния.

– Да, сир! Правосудия! Правосудия!

– Сир, – прошептал Валуа на ухо племяннику, – глас народа – глас Божий, прислушайтесь к нему.

И граф отступил назад, тогда как Мариньи, бледный как смерть, уставился на грозных всадников так, словно увидел призраков.

– Что ж, посмотрим, сколь далеко зайдет их дерзость, – промолвил Людовик X. – Твое имя! – добавил он резко.

– Жан Буридан!.. Готье, Филипп, ну же, говорите!

– Я, Готье д’Онэ, – произнес всадник, державшийся по правую руку от Буридана, – перед Богом и перед королем, обвиняю Ангеррана де Мариньи в смерти моих отца и матери, и заявляю, что если не добьюсь для него правосудия, то расправлюсь с ним лично!

– Подтверждаю его слова! – вскричал Буридан.

– Я, Филипп д’Онэ, – сказал всадник, державшийся по левую руку от Буридана, – перед Богом и перед королем, обвиняю Ангеррана де Мариньи в попытке убить нас – меня и брата, – вероломно завладеть всем нашим имуществом и заявляю, что если не добьюсь над ним правосудия, то расправлюсь с ним лично!

– Готов подтвердить и эти слова! – воскликнул Буридан.

И тотчас же, среди повисшего над холмом изумленного молчания, продолжал:

– Я, Жан Буридан, перед присутствующими здесь парижанами, обвиняю Ангеррана де Мариньи в том, что он долгие годы угнетает и притесняет жителей королевства, строя собственное благосостояние на народном горе, проливая кровь невинных, делая сиротами больше детей, чем могла бы сделать война. Этот человек проклинаем всеми простыми людьми, и поэтому я заявляю, что он заслуживает права первым быть повешенным на этом сооружении мерзости и смерти, которое угрожает Парижу. И так как я намереваюсь совершить над ним правосудие, я вызываю Ангеррана де Мариньи на честный поединок – пусть таковой состоится через неделю, в Пре-о-Клер, – и дабы сей господин не имел возможности его проигнорировать, бросаю ему мою перчатку!

Привстав на стременах, Буридан сделал резкий жест, и брошенная им перчатка упала на королевские подмостки. Буря одобрительных криков и угроз, казалось, заставила Монфокон содрогнуться.

– Сир, сир, – пробормотал Мариньи, – вы ведь не позволите безнаказанно оскорблять верного слугу вашего отца…

– Нет, клянусь всеми чертями! Эй, стража!.. Капитан!..

Стражники уже бежали к подмосткам…

В этот момент вопль ужаса вырвался из груди каждого из присутствующих.

Напуганная криками и бряцанием доспехов, четверка лошадей, впряженных в повозку принцесс и королевы, неистовым галопом рванула с места, сметая всех, кто пытался ее остановить.

В облаке пыли трясущаяся, едва не разваливавшаяся на части повозка с головокружительной скорость неслась к оврагу. Король вновь вскочил на ноги и со слезами на глазах возопил, воздев руки к небу:

– Пресвятая Богородица, если спасешь королеву, обязуюсь в первый же год моего правления повесить на этой виселице сотню еретиков!..

Но в эту минуту всеобщего беспорядка, смятения и ужаса палач Каплюш, тоже было бросившийся вслед за повозкой, но почти тут же вернувшийся на свое место у виселицы, дабы заняться приговоренным, издал отчаянный крик:

– Преступник бежал!..

Повозка безумным аллюром неслась к крутому склону. Маргарита, Жанна и Бланка, королева и принцессы, три сестры, обнялись, словно желая умереть вместе, но во взглядах их не было и намека на какую-либо боязнь смерти.

– Похоже, лошади мчат нас прямо к оврагу! – со странным спокойствием промолвила Жанна.

– Да, нам конец! – добавила Бланка.

– Жаль, что предстоит умереть, – сквозь зубы прошептала Маргарита, – ведь жизнь так прекрасна!

В ту же секунду они вздрогнули, затрепетали от надежды, мгновенно позабыв об угрожавшей им опасности, их вниманием завладел неслыханный маневр, что происходил перед их глазами.

Значительно опередив многочисленных всадников, тщетно – в силу тяжести доспехов – пытавшихся догнать повозку, некий юноша на быстром, словно молния, скакуне настиг коляску и теперь скакал вровень с правой из головных лошадей.

Действия его были ловки и стремительны, хотя и безумно опасны.

Немного отклонившись в сторону, он вцепился в гриву головной лошади, и уже в следующее мгновенье, выпрыгнув из своего седла, оказался у нее на крупе…

Блеск лезвия, ужасное ржание – и, пораженная в грудь, соседняя в упряжке лошадь упала на колени, вынудив остановиться и трех прочих… И вот уже чудесным образом спасенные принцессы – спокойные, холодные, неподвижно сидящие на своих местах в повозке – странной улыбкой отвечают всаднику, Жану Буридану, который, спрыгнув на землю и, словно на параде, щелкнув каблуками и положив руку на гарду рапиры, склоняется перед ними в глубоком поклоне.

Отовсюду уже бегут люди, несутся радостные возгласы…

А Буридана уже и след простыл…

За те несколько секунд, которые им удается провести в одиночестве, принцессы успевают склониться друг к дружке, обменяться пылкими взглядами и о чем-то пошептаться, обсудив нечто загадочное, но, судя по всему, весьма важное, так как распрямляются они уже дрожащие и мертвенно-бледные – они, которых не заставила побледнеть даже возможная смерть…

Первым у неподвижной повозки оказался всадник со смуглым лицом и насмешливым взглядом.

Королева, оглядевшись и увидев, что у нее достаточно времени, чтобы дать указания, в последний раз вопросительно посмотрела на сестер.

«Да», – отвечали ей те многозначительным взглядом.

– Страгильдо! – позвала Маргарита.

Всадник подъехал к повозке, наклонился, губы его растянулись в ироничной улыбке.

Едва слышно, дрожащим, запинающимся голосом, королева спросила:

– Тебе знакомы те два вельможи, что выступили с обвинениями против Мариньи?

– Филипп и Готье д’Онэ? Да, Ваше Величество.

– А юноша, который вызвал Мариньи на дуэль?

– И который только что спас Ваше Величество?

– Да, он тебе знаком? – спросила королева, вздрогнув.

– Жан Буридан? Да, я его знаю, Ваше Величество.

– Страгильдо, – прошептала королева, – я хочу поговорить с этими тремя господами. Разыщи их и приведи ко мне.

– Когда?

– Сегодня же вечером!

В этот момент, выкрикивая на ходу «ура!» и махая отстающим платками, к полуразвалившейся повозке подскакали с пару десятков всадников.

– Спасены, они спасены!

– Да здравствуют принцессы! Да здравствует королева!

Наклонившись ниже, Страгильдо, чья дьявольская ухмылка сделалась еще более ироничной, прошептал лишь одно слово:

– Куда?

И, приветствуя окружившую повозку толпу взмахом руки, награждая подданных улыбками, голосом еще более глухим, Маргарита Бургундская отвечала:

– В Нельскую башню!

Загрузка...