Глава XI Кладбище

Делан аж осел на стуле. Борено промолчал и плеснул себе в бокал остатки шампанского. Звякнул хрусталь. На другом конце двора пилорама компании «Борено, торговля лесом» производила материальные блага. Я не стал повторять вопрос. Я ждал. Борено рассмеялся деланным смехом, от которого зубы заныли сильнее, чем от звука пилы.

– Ну, ты даешь, Нестор Бюрма! Мы никого не пришили. Ни на мосту Тольбиак, ни где-нибудь еще. А что вообще произошло на мосту Тольбиак?

– Об этом я знаю гораздо меньше вашего,– вздохнул я,-но в общих чертах готов рассказать.

– Давай, давай, не смущайся. Но повторяю: мы никого не пришивали.

– Это просто формула, клише, жаргонное словцо. У меня их много в запасе. Очень обогащают беседу. Откровенно говоря, я не думаю, что вы шлепнули этого самого Даниэля, служащего Холодильной компании. По всей вероятности, в операции участвовал и Ленантэ, а его принципы мне известны. Никакой крови. С вашей помощью он в конце концов провел комбинацию, о которой всегда мечтал. Возможно, служащий был с вами в сговоре. Стойте-ка, мне пришла в голову одна мысль.

– Ты ею с нами поделишься? – осведомился с иронией Борено.– Такие мысли…

– Идиотские мысли! – весьма неучтиво заметил Делан.

– Поделюсь, поделюсь. Итак, зимой тридцать шестого…

И я выложил им все, что узнал из последних газет.

– Крайне любопытно,– проговорил Борено.– И ты, значит, решил, что это мы?

– А почему бы и нет?

– Действительно, почему? Тем более что личности мы весьма подозрительные. Живем и работаем не очень далеко от моста Тольбиак. Ты всегда так лихо ведешь расследования? Послушай, старина, к этому делу приложил руку, скорее всего, Бешеный Пьеро.

– В то время он был слишком молод.

– Это образное выражение. Не одному же тебе ими пользоваться. Бешеный Пьеро был тогда молод, но ведь гангстеры уже существовали.

– В этом деле гангстеры, воры и прочие уголовники не замешаны. Инспектор Норбер Баллен, который, чтобы его раскрыть, буквально из кожи лез,– это тоже метафора, причем довольно смелая,– так вот инспектор в отставке Норбер Баллен прошлой ночью был зарезан.

– И это тоже наших рук дело?

– А почему нет?

Борено и Делан одновременно и крайне энергично замотали головами.

– Нет, старина,– ответил первый из них,– ты ошибаешься, и очень здорово.

Это я и сам прекрасно знал, потому что ошибался намеренно: мне хотелось посмотреть, как лесоторговец будет протестовать в одном и другом случае – одинаково или нет. Разница была. Причастность к убийству бывшего полицейского он отрицал очень искренне. Для этого у него были основания. А вот в первом случае в его ответе чувствовалась фальшь.

– Допустим,– проговорил я.– Но вернемся к Балле-ну. В газетной статье, посвященной его гибели, я нашел одну фразу…

Делан перебил меня.

– Ах, в газетной статье! – презрительно протянул он.

– Не считай меня глупее, чем я есть! – взорвался я.– Да, в газетной статье! Ты хочешь сказать, что газеты тебя не интересуют? А что это за пачка у тебя в кармане пиджака – вон, даже пальто оттопыривается? Не газеты ли это, в которых напечатано о старом деле на мосту Тольбиак и смерти бывшего легавого? Не из-за них ли ты наложил в штаны и примчался посоветоваться к Борено – человеку, который утверждает, что ни с кем из старых приятелей не видится? Может, и не видится, если не считать Делана и Ленантэ. У него стол тоже завален газетами, а на те, что я держал под мышкой, когда сюда вошел, он уставился довольно пристально.– Впрочем, так же поступил и охранник, так что на самом деле это мало что значило.– Конечно, очень может быть, что он поместил в газете какое-то объявление или рекламу, но все равно получается забавно: мы трое именно сегодня крайне заинтересовались газетными публикациями.

– Ну, хватит,– хладнокровно прервал меня Борено.– Я знаю одного типа, который покупает полтора десятка газет ежедневно. Не будем зря заводиться. Скажи лучше, какую фразу ты там вычитал? Видишь, какие мы славные ребята? Позволяем тебе нести всякую ахинею и даже поощряем тебя.

– Фраза вот какая.– Я развернул «Крепюскюль» и отыскал, что нужно.– «Осведомители, которых он,– имеется в виду инспектор Баллен,– внедрил в преступную среду, ничем не смогли ему помочь». По-моему, это очень показательно. Все антиобщественные поступки, совершаемые гангстерами, связанными с преступным миром, обычно быстро влекут за собою наказание. Надеяться выйти сухими из воды могут лишь одиночки или люди, не принадлежащие к уголовной среде. Тут все дело в удаче, и у анархистов-экспроприаторов, входящих в эту категорию, куда больше шансов на успех, чем у других. После удачного нападения они умеют выждать, не устраивают кутежей и имеют лишь необходимый минимум сообщников, что уменьшает вероятность предательства. Они вообще люди иного склада. Вот я и подумал, что, судя по отсутствию следов, беспомощности осведомителей и еще по одному доводу, о котором я сейчас не буду распространяться, дело на мосту Тольбиак совершено одним или несколькими идейными разбойниками.

– Идейными разбойниками? – возмущенно переспросил Борено.

– Вот именно. Ты что, вдруг стал бояться слов? Впрочем, я употребил это выражение вовсе не в уничижительном смысле. Идейные разбойники! Ты сам не раз произносил его, когда исповедовал взгляды экспроприаторов.

– Исповедовал? Вот еще! Просто мы дискутировали. Тогда все дискутировали.

– Как бы там ни было, дело представляется мне следующим образом. Прервите меня, если я ошибаюсь.

– Прервем, прервем, не волнуйся. Мы только и будем что прерывать – ведь ты сейчас пойдешь сочинять напропалую.

– Значит, так. Ленантэ и вы двое обработали служащего Холодильной компании и разделили на четверых содержимое сумки, которой он приделал ноги. Подробностей я, естественно, не знаю. Мне очень жаль…

– Нам тоже!

– …но я при этом не присутствовал. Служащий, Даниэль, смылся за границу. Во всяком случае, вы его больше не видели. А каждый из вашей троицы стал жить в соответствии с собственным темпераментом. Но тут вдруг снова появляется Даниэль. Вот эта-то мысль и пришла мне в голову, сейчас я ее вам разовью. Даниэль не знает ваших имен, вы ведь их изменили, но по какой-то причине настроен против вас. Он встречает Ленантэ и угощает его ударом ножа. Ленантэ пытается предупредить вас об опасности. Он обращается ко мне, поскольку он не такой недотепа, как вы. Ленантэ внимательно следил за моей карьерой. Он знал, что я человек честный, к тому же без предрассудков и с людьми порядочными буду вести себя порядочно. Но в отношении вас он, я думаю, ошибся. Господи, я не собираюсь с вами враждовать. Мне плевать, что вы там когда-то натворили. Но я поставил перед собой задачу и должен ее решить. Ленантэ позвал меня на помощь. Его убили. И я найду его убийцу, даже если вы не поможете мне.

– Мы не можем тебе помочь,– проговорил Борено.– То, что ты тут наплел,– чушь собачья, тут и обсуждать нечего. Ты ошибся лошадью, Бюрма, она в этих скачках не участвует. Что же до истории, которую ты только что рассказал,– он улыбнулся,– скажи: ты сам-то в нее веришь?

– Не слишком,– признал я.– Но она может послужить основой для дискуссии.

– Я полагаю, что дискуссия окончена. Сам подумай. Мы ведь тут все приятели. Даже если мы и совершили все, о чем ты говоришь, я скажу прямо: существует такая вещь, как срок давности. И кого мне бояться? Кого нам бояться?

– Согласен, срок давности существует,– улыбнулся я.– Пока речь не идет об убийстве… Но даже если забыть о том, что погиб человек, скандал вам ни к чему – ведь тогда откроется, на чем вы сделали свои состояния. Спокойная и удобная жизнь, которую вы себе устроили, пойдет коту под хвост. Это драма…

– Драма, мама, пилорама,– пропел Борено.– Что касается пилорамы, которую ты слышишь, парень, который на ней работает, с сегодняшнего дня получает на шестнадцать франков больше. А теперь мотай отсюда. Ты протрепался здесь целый день. Я этого долго не забуду.

Он встал. В сущности, он выбрасывал меня за дверь. Я тоже поднялся. Больше мне делать здесь было нечего. Чтобы последнее слово осталось за мной, я сказал:

– Надеюсь, что не забудешь. И ты, и Делан.– Я пренебрежительно ткнул в сторону последнего пальцем.– Интересно, чего это он примчался сюда с такой скоростью? Ах да. Он пришел сообщить тебе о своих сложностях с пищеварением. Что он там неудачно съел? Вспомнил, это были устрицы. А может, цыпленок. Шпигованный трюфелями. Всего вам доброго, ребята. В конце концов, вы не обязаны мне доверять. Ленантэ – тот доверял, но ведь он был идеалист. У меня создалось впечатление, что вы давным-давно распрощались с любыми идеями. Привет. И пожелайте, чтобы меня не сбила машина и чтобы кирпич не упал мне на голову. А то я, не дай Бог, подумаю, что это ваших рук дело.

Речуга что надо!


Я позвонил домой из бистро на авеню Гобеленов, куда зашел несколько минут спустя, чтобы пропустить рюмку и перебить вкус шампанского, которым угостил меня этот Иуда. В трубке послышались длинные гудки, никто не отвечал. Должно быть, я неправильно набрал номер. Я позвонил еще раз, внимательно следя за цифрами. Звонок издевательски надрывался в полнейшей пустоте. Я стал считать гудки. Пятнадцать. Господи Боже мой! Ленантэ, мост Тольбиак, эти остепенившиеся анархисты, то ли совершившие преступление, то ли нет,– как это все мне обрыдло! Пошли они все! Трубку никто так и не снял. Я выскочил из бистро и поймал такси, которое-редкий, просто уникальный случай!– не шло в Левалуа. Похоже, добрый знак. Ну еще бы!

– Белита! – позвал я, открыв входную дверь.

Молчание. Я прошел в кабинет, потом в спальню, заглянул на кухню, снова вернулся в спальню. Пусто. Возвратившись на кухню, я приготовил себе стаканчик укрепляющего. Я налил его до краев, но так и оставил нетронутым, словно вдруг впал в маразм и забыл, для чего он нужен. Затем я пошел в спальню. На постели лежал лист бумаги. На постели! Узнав не лишенный изящества почерк, тот же самый, которым был надписан конверт с посланием Ленантэ, я прочел: «Мне лучше уйти. С. показал, на что он способен. Если мы будем вместе, он тебя убьет. Я не хочу, чтобы он тебя убил». Не хочешь, чтобы он меня убил, любовь моя? А что же будет с тобой? Я ухмыльнулся, вспомнив Делана и его воображаемые устрицы. Устриц я сегодня не ел, однако почувствовал комок в желудке, в горле, везде. Я бросился на кухню и на сей раз расправился со стаканом. А немного позже, проходя мимо зеркала, увидел в нем весьма неприятного типа. Вот уж поистине мерзкая рожа.


У, дерьмовый квартал! Он липнул к моим подошвам, как ловчий клей к лапкам птиц. Видно, мне на роду написано вечно бродить по нему в поисках – куска хлеба, крова, капельки любви. Теперь я слонялся там в поисках Белиты. Конечно, она могла сюда и не возвратиться. Как раз было много шансов за то, что она навсегда ушла отсюда, но я был здесь. И вероятно, не только для того, чтобы ее найти. Может, просто затем, чтобы свести с этим кварталом старые счеты. Зрение начинало играть со мной дурные шутки. Как только вдали я замечал женскую фигуру, мне сразу виделась красная юбка. Все платья, плащи и юбки были красными. Я, если можно так выразиться, дошел до красного каления.

Я прошел в переулок Цилиндров, но там никого на было. Затем отправился в бывший пригород Иври, где, по словам Белиты, обитало ее племя, но там тоже никого не было. Как я и предполагал, Сальвадор, Долорес и вся их компания смотали удочки. Какое-никакое, а все же удовлетворение. Расспросив какого-то мальчишку, я покинул трущобы. Мальчишка сказал, будто цыган видели в старом бараке, что в Газовом тупике. Я отправился в Газовый тупик, но и там было пусто. Я вернулся в трущобы под предлогом, что в первый раз не все как следует посмотрел. Но смотрел-то я внимательно. Там никого не было. Я начал испытывать благотворную усталость. Вперед! Еще несколько километров на своих двоих, и я смогу заснуть. Я поднялся на мост Насьональ по широкой каменной лестнице, идущей от набережной Иври к бульвару Массена. Пройдя мимо здания Компании сжатого воздуха, я добрался по бульвару до станции окружной железной дороги. Сегодня тумана не было. Погода стояла даже приятная, если можно позволить себе такое преувеличение. Надвигались сумерки, однако последние лучи заходящего солнца не сдавались. Через подземный переход под вокзалом я выбрался на улицу Луаре. И вскоре оказался на пересечении трех улиц: Кантагрель, Уатта и Швальре. Армия Спасения еще острее напомнила мне о Белите. Перед моим мысленным взором встала утренняя картина: растрепанная и прелестная Белита в моей пижаме.

«– В последнее время у Бенуа были дела с Армией Спасения. Он продавал им мебель…

– И он остался недоволен, обложил их, а они пырнули его ножом.

– Смейся надо мной, смейся. Ты считаешь меня идиоткой?

– Ну что ты, дорогая…»

Милая! Это было так, словно мне почудилось, как ты посредством телепатии где-то далеко услышала мои мысли и тебе стало приятно, что я воспринял слова вполне серьезно. Такое вот сентиментальное подношение. Я вошел в здание Армии.

Большая комната была перегорожена вдоль на две неравные части довольно высоким барьером. Седовласая особа в форме Армии Спасения с погонами, украшенными тремя золотыми звездочками, не моргнув глазом выслушала мою небольшую речь. После этого она посоветовала мне обратиться в мастерские, немного дальше по улице Кантагрель. «Вы знаете, где это, да?» Да, спасибо, я знал. В мастерских мне посчастливилось наткнуться на молодого человека, который, казалось, был в курсе всего. «Ну как же, старьевщик из переулка Цилиндров, старик, с которым недавно случилось такое, еще бы не знать. Да, он привозил сюда мебель. У него еще была мерзкая татуировка на груди. Он ею как-то хвастался. Но в общем, старьевщик казался неплохим человеком». Внезапно я перестал слышать своего собеседника. В башке у меня стало тесно от мыслей. Я размышлял об Армии Спасения вообще, о ее функциях в частности и о многочисленных благотворительных делах этой организации. И я их увидел гак же четко, как видел недавно образ Белиты, которая, сама того не зная, натолкнула меня, быть может, на самую важную мысль. Конечно, к этому времени я кое-что узнал, кое о чем догадался. Да, я увидел их, словно перед глазами у меня был фотоснимок из газеты. Увидел их: в мятой, выгоревшей одежде, больших соломенных шляпах, с лицами, почерневшими под тропическим солнцем. «Пятнадцать каторжников,– гласила подпись под снимком,– часть из которых отбыла свой срок, а часть помилована, прибыли вчера в Марсель. Заботу о них взяла на себя Армия Спасения, которая поможет им стать полноценными членами общества». Подобная информация часто появляется в газетах примерно через одинаковые промежутки времени.

– Послушайте-ка,– обратился я к этому говоруну с ангельским личиком.– Простите, что я вас перебил, но мне хотелось бы попросить вас об одной услуге. Вы мне симпатичны, а лгать мне стыдно, тем более в стенах такой организации. Дело в том, что я писатель. Пишу книгу– нет, не скандальную. Боже упаси, напротив, о каторжниках, которые отбыли срок. А этим старьевщиком я воспользовался в качестве предлога, так как мне показалось, что он тоже был не в ладах с правосудием. Короче говоря…

Говорил я отнюдь не кратко, да и он ответил не в двух словах. Но попусту не болтал. Верно, кое-кто из младшего персонала знавал трудные времена – такой деликатный эвфемизм он употребил. И мне повезло – недавно у них появился один такой, вернувшийся «издалека». Разумеется, он будет рад снабдить меня информацией для новой книги. Ив Лакор – человек весьма любезный. Я аж подскочил. Страшный тип этот Лакор. Заставит подскочить кого угодно. Жан Делан тоже взвился, когда я назвал имя этого негодяя, но по другой причине.

– Могу я с ним повидаться? – осведомился я.

После выяснений оказалось, что Лакора сейчас нет. Если бы вы могли вернуться вечером… Еще бы, конечно, могу!


Белита, милая Белита! Вот видишь, как ты помогла мне в поисках убийцы Ленантэ. Теперь он у меня в руках. Сомнений тут быть не может. Все происшедшее встало у меня перед глазами, словно я был этому свидетелем. Ленантэ встретил Лакора в Армии Спасения, когда привез на продажу старую мебель. И на улице Уатта или где-то поблизости, неподалеку от этой показушной Армии Спасения, Ленантэ получает удар ножом, и не один. А нанес удары Лакор. Почему же Лакор после столь удачного начала не добил Ленантэ и не забрал у него бумажник? Скорее всего, ему помешали. Такое случается. А почему произошла стычка? Только ли потому, что эти двое, как и прежде, не переваривали друг друга? Нет. Должна быть другая причина. Ведь Ленантэ, не имея возможности связаться через доктора Кудера с Борено, написал мне, что «один гад затеял подлость, и я скажу тебе, как выручить старых друзей». Друзей, которым угрожал Лакор, я знаю: это Борено и Делан. Выходит, я не мог сосчитать, сколько будет дважды два. Вывод? Лакор хотел получить у Ленантэ сведения насчет Борено и Делана. Ленантэ уперся, и Лакор в ярости пырнул его ножом. Лакор явно участвовал в дельце, которое произошло в тридцать шестом на мосту Тольбиак, а поскольку вскоре его замели за убийство из ревности и сообщники поступили с ним нечестно, он решил найти их и поквитаться. Не его вина, что он взялся за сведение счетов так поздно. Все это время он был очень далеко. Услышав имя Лакора, Делан прямо-таки подпрыгнул. Это было для него потрясением. Когда же я заговорил о злонамеренном неизвестном, который прикончил Ленантэ, Делан тут же решил, что Лакор вернулся, и Борено пришлось рассказать об убийстве на почве ревности, чтобы как-то оправдать беспокойство своего приятеля. Да, все сходится. Более или менее. Я рассчитывал, что кое-какие нестыковки объяснит мне сам Лакор. Этим вечером он расколется. Я был готов ради него отступить на сей раз от своих принципов. В чем, собственно, могу я упрекнуть Борено и Делана? Все мы одинаковы. Из всех сделанных мною выводов этот был самый невеселый.

Из бистро я позвонил в «Крепюскюль» и попросил позвать Марка Кове.

– Привет,– сказал я.– Прежде всего благодарю за статейку, написанную по моей просьбе.

– Не за что,– отозвался этот алкаш от журналистики.– Помогло?

– Она и не должна была помочь. Послушайте, сейчас уже поздновато идти в Национальную библиотеку. Мне бы надо бросить взгляд на газеты за тридцать шестой – тридцать седьмой год. Это можно устроить?

– Вы удачно попали. Мы как раз вытащили из архивной пыли подшивки за эти годы, хотим что-нибудь накропать по поводу этой старой истории на мосту Тольбиак. Не она ли вас, случайно, интересует?

– Нет. Я просто прочел заметку о гибели бывшего инспектора Норбера Баллена. А что, есть что-нибудь новенькое?

– Ничего. Но мы выжмем из этого все, что можно. Получится занимательная и таинственная историйка. Публика обожает все таинственное… Гм… А все-таки странно… Это происшествие, вокруг которого вы попросили меня устроить небольшой шум, потом смерть легавого… Вы уверены, что тут нет никакой связи?

– Выбросьте это из головы. Связывает эти происшествия лишь округ, в котором оба они случились. Единство места. Как в театре.

В редакции «Крепюскюль» я просмотрел газеты периода Народного фронта. С трудом мне удалось отыскать крошечную заметку о том, что суд присяжных приговорил Ива Лакора к двенадцати годам каторжных работ. И все. Воспользовавшись случаем, я прочел заодно статьи, посвященные таинственному исчезновению на мосту Тольбиак, а может, и не там («тайна моста Тольбиак» была придумана журналистами – уж больно броский заголовок) некоего г-на Даниэля, доверенного служащего и похитителя денег Холодильной компании. Узнал я из газет только кое-какие побочные факты. Например, что г-н Даниэль был разведен и жил один. В январе 1937 года и позже его жена вроде бы несколько раз получала короткие письма от своего бывшего супруга, но это следовало бы проверить. Письма приходили из Испании.

В надежде, что я разговорюсь, Марк Кове пригласил меня поужинать. Я согласился, но был немногословен. Я думал о Белите. Все, что я теперь делал, я делал ради нее. Ради нее разбивался в лепешку… Но как бы мало я ни говорил, время пролетело быстро, и я вдруг понял, что если не отправлюсь тотчас же на улицу Кантагрель, то упущу Лакора. Я сел в такси.

Было уже около десяти. Этим вечером туман решил передохнуть, но зато задул пронизывающий ветер, и это можно было считать удачей.

В Армии Спасения говорун с ангельским личиком сообщил:

– А Лакора все еще нет. Вернее, он появился и снова ушел. У него сегодня день, богатый на посетителей. Вы уверены, что у вас нет конкурента по литературной части, сударь? Сами знаете, как это бывает, если имеешь дело с не слишком щепетильным человеком. Начнешь рассказывать сюжет и…

– Вы сказали «день, богатый на посетителей»? – перебил я его.

– Да, буквально только что к нему пришел какой-то господин. Они ушли вместе.

– Он не сказал, когда вернется?

– Думаю, скоро. Мы должны показывать пример дисциплины, иначе люди, что здесь живут, сочтут возможным…

Я его не дослушал. Я уже стоял на улице Кантагрель – ледяной, пустынной и насквозь продуваемой ветром. Дошел до улицы Уатта. Ну что, Нестор? Вечно ты опаздываешь. Несчастный мальчик, вечно опаздывающий к торту. А все дело в этом квартале. А, какая разница! Быстро же они… Нет, нет, этого не может быть. Я драматизирую события. Он ушел – пусть вместе с господином, или с мужиком, или с бабой, или с капитаншей, или с кассиршей оркестра Армии Спасения,– все равно он вернется к родимому очагу. Ведь как же тогда дисциплина? Остается только ждать, можно немного пошляться неподалеку. На улице так чудно. Этот пронизывающий ветер – что за наслаждение для патентованного мазохиста! А эта ставня, что хлопает где-то о стену – какой божественный звук! А вагон, завизжавший на рельсах по улице Уатта, под мостом Тольбиак,– разве это не сладкоголосая сирена? На освещенном электрическими фонарями бульваре Мас-сена, по другую сторону бывшей окружной железной дороги, выделялся черный провал улицы Луаре, мимо которой быстро проносились автомобили. Ветер налетал порывами, завывая в голых ветвях деревьев, росших в садике подле родильного дома. Наверное, не очень-то приятно рожать под столь заунывную музыку. Во всяком случае, я не испытывал такого желания. Господи, да что со мной? Я вообще не испытываю желания рожать. Кто я такой? Грейс Келли[31], что ли? Особо резким порывом ветра из улицы Швальре вынесло целую кучу каких-то листков, а следом выкатилось что-то темное и круглое и остановилось у обочины. Я подошел и поднял непонятный предмет. Это была каскетка Армии Спасения. «Аллилуйя», как они говорят.

Где-то неподалеку должен быть труп.


С каскеткой в руке, словно прося милостыню – в этом, кстати, что-то было,– я дошел по улице Швальре до лестницы, которая ведет на улице Тольбиак к въезду на мост; примерно туда, где прошлой ночью г-н Норбер Баллен-Жмурик покинул нас, не простившись. Никакого трупа. Ни на одной стороне улицы, ни на другой. То ли меня оставила удача, то ли просто место такое. Вечно я здесь теряю трупы. Вот, пожалуйста! Лакора заловили, словно скворца, и даже не надо выяснять кто. Все было сделано по-быстрому. Немного же им понадобилось времени, чтобы отыскать каторжника Лакора в Армии Спасения. Они ловко вызвали его и увели. А может, и пришили. Но тогда… Я взглянул на корпуса Холодильной компании по ту сторону путей. Г-н Даниэль. Бедный г-н Даниэль. Его считали вором, а он, возможно, уже двадцать лет как мертв. Но чтобы в этом участвовал Ленантэ? Мокруха – это не по его части. Он всегда был против этого. И он не стал бы просить меня защитить тех двоих от козней Лакора, если бы знал, что произошло убийство. Надо полагать, он этого не знал. Остальные, скорее всего, по какой-то причине не смогли скрыть от него своих намерений и попросту надули. И Борено чувствовал свою вину перед ним. Потому-то он и старался ему помочь. Так уж устроен человек. И хороший, и плохой. Ленантэ не пожелал сказать Лакору, где тот может найти своих бывших сообщников, и напоролся на нож. Они все повинны в смерти тряпичника, который один был честным человеком. Прощай, Лакор. Теперь ты соединился с Ленантэ, г-ном Даниэлем и инспектором Норбером Балленом. Я-то думал, что ты смекалистее, продувнее, хитрее, короче, не такой доверчивый. Значит, тебе сказали «пошли», и ты пошел? И не принял никаких мер предосторожности? Ты… Я бросился назад в Армию Спасения. Шанс был, конечно, слабый, но проверить следовало. Ангелоподобный юнец тут же уставился на каскетку, которую я держал в руке.

– Ни слова,– предупредил я. Требование было чрезмерным, но он его все же выполнил.– Это ведь головной убор Лакора? Кажется, он попал в передрягу. Каскетку с него не ветром сорвало. Послушайте, друг мой. Вы хотели бы, чтобы в этом заведении разразился скандал? Не хотели бы, правда? С горечью должен вам сообщить, что скандал назревает. Но я могу все устроить. Для этого мне нужно бросить взгляд на вещи Лакора.

– Мне следует доложить…

– Ни-ни. Ежели не хотите скандала, никаких докладов. Я буду откровенен…

Когда я откровенен, передо мной не устоит никто. Ангельская Мордашка провел меня в комнатку, где лежали вещи Лакора. Там я, хоть не особенно на это надеялся, и нашел искомое среди бумаг, которые в случае исчезновения или долгого отсутствия владельца обязательно были бы просмотрены. На конверте стояло: «Вручить комиссару полиции». Я вскрыл конверт: право прочитать невозможные каракули Лакора я заслужил.


Комиссар!

Меня зовут Ив Лакор, я родился в…


Далее шли место и дата рождения, гражданское состояние родителей и приметы нижеподписавшегося.


…В декабре 1936 года вместе с двумя сообщниками, Камилем Берни и Жаном по кличке Дезертир, с которыми я познакомился у анархистов…


Далее были даны приметы обоих.


…я заманил в ловушку кассира Холодильной компании г-на Даниэля. Тогда эта история наделала много шума. Отголоски доходили до меня, даже когда я попал в тюрьму. Г-н Даниэль остался неподалеку от своего бывшего места службы. Он в собственном доме. Жил он один в небольшом домике в Иври на улице Брюнессо. Труп его там и находится, зарыт в подвале. Мы решили, что его будут искать где угодно, но только не у него в доме. К. Берни и Жан подставили мне подножку, но я с ними разделаюсь. А может, они со мной. Ежели они разделаются со мной, вы прочтете это письмо и поступите в соответствии с законом. Прочтете вы его и если я умру естественной смертью – от гриппа или чего-нибудь в этом роде. После нападения, но еще до раздела добычи я, не сомневаясь в приятелях, отправился в Морлекс, куда отослал свою подружку. Ей я тоже доверял. Сперва она была не в курсе наших дел, а когда я ей все рассказал, решила меня бросить, потому как испугалась. Боясь, что она на меня донесет, я убил ее. А на суде заявил, что сделал это из ревности. От легавых мне уйти не удалось. Это убийство было совершено не по-умному, не то что на мосту Тольбиак. Мне не повезло. Меня замели и влепили двенадцать лет каторги. Тут-то К. Берни и Жан меня облапошили. Я отбыл срок и еще столько же прожил в колонии, как положено по закону. Вернулся. Жил тихо-мирно в провинции. Недавно мне удалось перебраться в Париж. Я искал Берни и Жана, но они исчезли. Я отправился взглянуть на дом г-на Даниэля. Он все еще стоит, но в нем никто не живет. Дом уже обветшал. Я узнал, что его кто-то купил, но проявлять излишнее любопытство было опасно, и я не сумел выяснить кто. Наверное, кто-то из моих сообщников, на мою долю добычи. Если мне удастся добраться до покупателя, тогда посмотрим. Двое анархистов были в курсе нашего дельца. Некий Роша и некий Ленантэ, фальшивомонетчик. Роша умер. Ленантэ, по-моему, еще жив. Это был полудурок, воображавший, что можно, не расколов ореха, съесть ядрышко. Перед нападением нам нужно было с ним посоветоваться, и мы убедили его, что все обойдется без крови, потому что он был против убийства. Участвовать он отказался, потому как считал это делом гиблым и был убежден, что рано или поздно мы попадемся. Интересно, что он думал потом – ведь полиции так и не удалось поймать тех, кто совершил это ограбление с убийством, она до сих пор не знает, как все произошло. Этот Ленантэ был сапожником…


Здесь Лакор описал приметы Ленантэ, татуировку и все прочее.


…а еще раньше фальшивомонетчиком. Такие вот дела, комиссар. Когда вы прочтете это письмо, я уже буду мертв – в больнице или где еще, от гриппа или чего другого,– и вы сможете объявить розыск Берни и Жана, а сможете и не объявлять. Но если вы прочтете письмо после того, как меня выловят из Сены или я вообще погибну насильственной смертью, знайте: меня убили Берни и Жан.

Ив Лакор


Рядом с подписью были отпечатки пальцев автора письма. Далее, другими чернилами, явно недавно был дописан постскриптум:


Насчет Ленантэ можете не беспокоиться. Я случайно наткнулся на него. Он старьевщик, торгует старой мебелью. Теперь его зовут Бенуа. Я спросил у него, как мне найти Берни и Жана. Мы не поладили, и я его зарезал. Этим я оказал услугу обществу, потому что Ленантэ был из чистюль, а они для общества самые вредные.


Я сложил адресованное легавым письмо, сунул его обратно в конверт и хотел было положить его в карман, но Ангельская Мордашка, который заглядывал мне через плечо, остановил меня.

– Это дело полиции, сударь,– сказал он.

– А скандал – дело вашего заведения.

Он возвел очи горе:

– Будь что будет.

– Как угодно. Но погодите хотя бы день-два, прежде чем сообщать об этом завещании.

– Я посоветуюсь с…

Я протянул ему конверт, желая предотвратить назревающий спор. Он взял его, положил обратно среди шмоток Лакора и проводил меня до самого выхода. Вокруг все спало. И что самое милое, на той стороне бульвара Массена, в своем домишке в Иври, дрых и г-н Даниэль, вот уже двадцать лет. Не знаю, как это мне удалось, может, меня принесло ветром, который дул теперь еще сильнее, но вскоре я уже стоял на мосту Насьональ, облокотившись о парапет и пытаясь разглядеть в кромешной тьме контуры пресловутого домика. Завывавший ветер доносил до меня тихий гул машин, работающих круглые сутки в корпусах Компании сжатого воздуха. Где-то вдалеке пробили часы. Стряхнув с себя задумчивость, я набил трубку и не без труда раскурил ее, стоя на середине лестницы, ведущей к набережной Иври. Первая направо была улица Брюнессо. Я знал, где она находится, потому что заметил табличку, шатаясь днем в поисках Белиты и цыган. Застроена улица была лишь с одной стороны, а по другую шел пустырь, часть которого была занята под стадион. На застроенной стороне разместилась масса самых разных фабричек и мастерских. Я прошел по улице дважды, прежде чем остановил свой выбор на некоем строении в глубине запущенного сада; вид у этого домишки был словно он держится из последних сил. При таком ветре он непременно скоро обрушится. На каменном столбе ворот висела цепочка. Я дернул. Звякнул колокольчик, и его дребезжащий звук тут же улетел с ветром ко всем чертям. По соседству залаяла проснувшаяся собака. Я позвонил еще. Если кто-нибудь мне откроет… Никто не открыл. Собака больше не лаяла, теперь она выла над покойником. Ограда была не слишком высокой. Я перелез через нее и спрыгнул в сад, если это можно так назвать. Не спеша подошел к дому. Его внешний вид привел бы в замешательство самого закаленного бродягу. Пологий спуск вел в подвал. Я спустился и остановился перед дверью. Я был один, чувствовал себя почти как дома и принялся мудрить с замком. Ветер, свистевший в корявых ветвях единственного в саду дерева, воющий пес, затхлость, которой тянуло из подвала,– из-за всего этого я ощущал себя примерно так же, как египетский фараон в гробнице. Наконец замок открылся. Я шагнул вперед. Укрывшись от ветра, чиркнул спичкой. Прекрасно. Не знаю, лежит ли кто под плотно утоптанной землей подвала, но на земле-то труп точно лежал. Миленький такой покойничек с грязными патлами и в форме Армии Спасения. Застреленный. Лакор, насколько я помнил его гнусную рожу.

Загрузка...