Крейг Расселл Вечная месть

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 Двадцать восьмой день после первого убийства: четверг, 15 сентября 2005 года

Железнодорожная станция Норденхам, 145 километров к западу от Гамбурга

Фабель невольно подумал: есть некая ирония в том, что железнодорожная станция Норденхам — конечная. Их путь, как ни посмотри, заканчивается именно тут. И отсюда уже больше некуда идти.

Огни фар стоявших по ту сторону железнодорожного полотна полицейских машин освещали платформу, как театральные подмостки. Вот он, момент истины: ясный, точный и четкий. Даже покрытая краской штукатурка фасада станционного здания, построенного более века назад, казалась обесцвеченной. Неровности и углы выступали с неестественной четкостью, как на архитектурном наброске или в театральных декорациях, на которые отбрасывали гигантские тени два находившихся на платформе человека: один стоял, и в его руке ярко сверкал клинок, другой был поставлен на колени.

В мозгу Фабеля быстро прокручивались тысячи возможных вариантов, во что все это может вылиться. Любые его слова, любые действия приведут к определенным последствиям, повлекут за собой цепочку событий. И наиболее вероятные последствия — далеко не одна смерть.

У Фабеля голова пухла от этих мыслей. Ночной воздух казался ему сухим, дыхание вырывалось облачками пара. Казалось, все они, собравшись тут, в этой низине, на самом деле взобрались на огромную высоту, где из-за слишком разреженного воздуха почти невозможно было расслышать какие-то другие звуки, кроме судорожного, хриплого дыхания коленопреклоненного человека. Фабель взглянул на своих помощников, державших под прицелом человека с клинком. В их напряженных позах явственно читалась готовность стрелять. Затем внимание Фабеля привлекла Мария: в ее лице не было ни кровинки, голубые глаза сверкали ледяным блеском, костяшки загорелых рук, в которых она сжимала «ЗИГ-зауэр», побелели.

Фабель едва заметно качнул головой, надеясь, что команда правильно поймет его молчаливый приказ придержать коней.

Он пристально посмотрел на стоявшего в центре круга света человека. Фабель со своей командой несколько недель пахали как проклятые, пытаясь идентифицировать убийцу, за которым охотились. Оказалось, у этого человека много имен. Имя, которое он сам себе дал, начав свой жуткий «крестовый поход», — Рыжий Франц. Средства массовой информации в своей вечной жажде напугать обывателя как можно больше окрестили его Гамбургским Парикмахером. Но теперь Фабель знал его настоящее имя.

Перед Рыжим Францем спиной к нему стоял на коленях пожилой мужчина. Рыжий Франц держал его за седые волосы, запрокинув голову так, что была видна белая шея. Лицо несчастного искажал ужас, а кожа чуть ниже кромки волос была разрезана по всей ширине лба. Рана чуть раскрылась, когда Рыжий Франц рванул голову мужчины назад. По лицу жертвы водопадом полилась кровь, мужчина тоненько завизжал, как раненое животное.

Нож в руке Рыжего Франца зловеще сверкал.

— Ради Бога, Фабель! — Голос стоявшего на коленях мужчины звенел от ужаса. — Помогите мне… Пожалуйста… Помогите, Фабель…

Фабель пропустил мольбу мимо ушей, не сводя пристального взгляда с Рыжего Франца. Тот поднял руку вверх, словно регулировщик, останавливающий движение транспорта.

— Спокойно… Спокойно. Я в такие игры не играю. И все остальные тут тоже. Мы не станем исполнять те роли, что ты нам отвел. И нынче ночью история не повторится. — Рыжий Франц издал горький смешок. Рука с ножом дернулась, и клинок опять ярко сверкнул. — Вы и правда думаете, что я просто так все брошу? Этот ублюдок… — Он снова дернул мужчину за волосы, и тот, весь залитый кровью, опять взвизгнул. — Этот ублюдок предал меня и все то, за что мы боролись. Он думал, что моей смертью купит себе новую жизнь. Они все так думали.

— Все это фантазии чистой воды, — сказал Фабель. — Ведь это была не твоя смерть.

— Да ну? Тогда с чего это вы сами начали сомневаться в этом, пока искали меня? Смерти не существует. Есть только память. И единственная разница между мной и всеми остальными в том, что мне дозволено было вспомнить, заглянуть в прошлое, посмотреть сквозь череду окон. Я помню все. — Он помолчал. Тишину нарушил лишь отдаленный шум машины, ехавшей по ночному Норденхаму, не так далеко от станции, но, казалось, где-то в другом мире. — Ну конечно, история повторится. История всегда повторяется. Она повторила меня… Вы так гордитесь тем, что в юности изучали историю. Но вот понимали ли вы ее когда-нибудь на самом деле? Все мы — лишь вариации на одну и ту же тему. Все мы. То, чтобы было прежде, повторится снова. Тот, кто был прежде, будет снова. И так без конца. История состоит из начал. История уже сотворена, а не творится.

— Ну так сотвори свою собственную историю, — предложил Фабель. — Измени ход событий. Сегодня история не повторится. Сегодня никто не умрет.

Рыжий Франц улыбнулся. И улыбка была такая же ясная, жестокая и холодная, как нож в его руке.

— Да ну? Это мы сейчас посмотрим, герр гаупткомиссар.

Клинок сверкнул, нацелившись в горло стоявшему на коленях мужчине.

Раздался крик. Грянул выстрел.

ГЛАВА 2 День весеннего равноденствия, 324 год: за тысячу шестьсот восемьдесят один год до первого убийства

Буртангское болото, Восточная Фризия

Бледное безоблачное небо равнодушно взирало на ровное плоское болото.

Он шагал гордо и с достоинством. Нагота его не смущала и не унижала: воздух и солнце, ласкающие кожу, служили ему царским одеянием. Густые свежевымытые и надушенные волосы сверкали золотом в ярком свете дня. Вдоль положенного на вязкую почву деревянного настила, по которому он шел, стояли люди, которых он знал всю свою жизнь, и радостно приветствовали процессию.

Его сопровождала свита: жрец, вождь, жрица и почетная стража. И всю дорогу его осыпали словами хвалы. Тут были и женщины, ставшие его женами в предыдущие дни. Некоторые из них благородного происхождения. Как и он теперь. Его низкое происхождение забыто и не имеет более никакого значения. Этот день, это действо возносило его выше вождя или короля. Он был почти Богом.

А когда он прошел, все запели. Люди пели о начале и конце, о возрождении, о солнце и луне и о смене времен года. О великом таинственном цикле. И возрождение, о котором они пели, было его собственным грядущим возрождением. Блистательным возрождением. Он возродится снова для лучшей, возвышенной жизни.

Он и его свита приблизились к концу деревянного настила — тут были сложены ветки орешника, которыми покроют его, а затем прижмут камнями, чтобы он не восстал, прежде чем придет его время.

Они достигли конца настила, и перед ними открылась гладкая черная поверхность заводи, в которой отражалось ясное небо.

Миг настал.

Он почувствовал, как сильнее забилось сердце. Шагнув с деревянного настила, вдруг необычайно ясно ощутил все, что его окружало, — влажную мягкую почву и жесткую болотную траву под босыми ногами, воздух и солнце на коже, сильные руки почетной стражи, когда его крепко схватили за плечи. Все вместе трое мужчин шагнули вперед, в заводь. Они погрузились по пояс, и он ощутил, как холодная вода щекочет его обнаженные ноги и гениталии.

Он тяжело задышал, а сердце забилось еще отчаяннее, словно в предчувствии близкой смерти. Он должен верить. Усилием воли он и заставлял себя верить. Это был единственный способ совладать с паникой, которая, казалась, неслась за ним следом по деревянному настилу.

Жрица скинула платье и обнаженной ступила в заводь. Ритуальный нож она крепко сжимала в кулаке. Клинок сверкал на ярком дневном свете. Такой маленький ножик… Он был воином и никак не мог увязать эту вот игрушку с окончанием своей жизни. Жрица встала перед ним, и вода, казавшаяся черной на фоне белой кожи, скрыла ее до пояса. Она подняла руку и с ритуальными словами возложила ладонь ему на лоб. Он поддался, как и было положено, мягкому давлению ее руки и лег на воду. Голова медленно погрузилась, и между его лицом и светом дня образовалась мутная, окрашенная торфом водяная завеса.

Двое стражников по-прежнему крепко держали его за плечи, и он ощутил давление еще чьих-то рук на тело и на ноги. Глаза его между тем оставались открытыми. Вокруг него кружились темные и густые болотные воды с примесью земли. Его золотая грива вздымалась и колыхалась, мутная вода приглушила сияние волос.

Он задержал дыхание. Он знал, что не должен этого делать, но инстинкт приказывал удерживать воздух в легких, бороться за жизнь. Затем легкие начали словно разрываться от недостатка кислорода, и тут он в первый раз попытался оттолкнуть руку жрицы. Она легонько надавила снова, и хватка чужих рук стала крепче. Он почувствовал, что его погружают еще глубже, и вот уже спину оцарапали затонувшие папоротники и камни на дне.

Паника, приближение которой он ощущал все это время, теперь догнала его с воплем, что не будет никакого возрождения, не будет никакого нового начала. Будет только смерть. И пришел его черед завопить, и его крик вырвался огромной гроздью пузырей, помчавшихся сквозь муть воды вверх, к свету, которого он больше никогда не увидит. Холодная противная жижа хлынула в рот и в горло. У нее был привкус земли и червей, корней и гниющей зелени. Вкус смерти. Вода хлынула в протестующие легкие. Он судорожно забился, но теперь еще больше рук удерживало его, придавливая книзу и обрекая на смерть.

В этот момент он почувствовал на горле поцелуй ножа жрицы, и водоворот воды вокруг него стал еще темнее. Краснее.


Но он ошибался. В конце концов возрождение состоится. Однако, прежде чем свет дня снова его коснется, пройдет более шестнадцати веков, а его золотистые волосы сменят цвет и станут огненно-рыжими.

И только тогда он возродится. Как Рыжий Франц.

ГЛАВА 3 Октябрь 1985 года: за двадцать лет до первого убийства

Железнодорожная станция Норденхам, город Норденхам, 145 километров к западу от Гамбурга

Железнодорожная станция Норденхам находилась на дамбе, возвышавшейся над рекой Везер. Этим октябрьским днем на платформе ожидала прибытия поезда семья. Большое станционное здание, платформу и металлическую кованую решетку четко освещало осеннее солнце — яркое, но совершенно холодное.

Семья — отец, мать и ребенок — стояла в конце платформы. Отец был высоким худощавым мужчиной лет тридцати пяти. Длинные густые и очень темные волосы были зачесаны назад, открывая широкий бледный лоб, но несколько непокорных прядей завивались на воротнике куртки. Длинные темные бакенбарды, усы и козлиная бородка подчеркивали бледность его кожи и тонкие губы. Мать тоже была высокой — лишь на пару сантиметров ниже мужа — с серо-голубыми глазами. Из-под вязаной шерстяной шапочки выбивались длинные прямые светлые волосы. На женщине было желто-коричневое пальто длиной до щиколотки, а на плече висела большая разноцветная сумка-макраме. Мальчику на вид было лет десять, но он отличался высоким ростом — явно пошел в родителей. Лицо ребенка казалось бледным и грустным, как у отца, а на голове шапкой курчавились взъерошенные темные волосы.

— Жди с мальчиком здесь, — ласково, но твердо приказал отец семейства. Он убрал с лица женщины прядку светлых волос. — Когда Пит приедет, я пойду к нему один. При малейших признаках осложнений хватай мальчика и убирайся с платформы.

Женщина кивнула, но в ее глазах промелькнул страх. Мужчина улыбнулся ей, нежно сжав руку, и двинулся прочь. Дойдя примерно до середины платформы, он остановился. Из конторы вышел рабочий Немецких железных дорог, спрыгнул с платформы на полотно и решительно зашагал через рельсы. Из помещения касс вышла женщина средних лет, одетая с характерной для богатых западногерманских бюргеров безвкусицей, и остановилась метрах в десяти правее мужчины. Высокий бледный человек словно не замечал этой вспышки активности, но на самом деле он внимательно следил за всеми, кто находился на станции.

Из помещения касс вышел еще один человек, тоже высокий и худощавый, но светловолосый. Его длинные волосы были стянуты в хвост. На узком бледном лице виднелись следы перенесенной в детстве ветрянки. Он старался двигаться легко и непринужденно, но, в отличие от брюнета, в каждом его жесте читалась напряженность, а в глазах — неуверенность и волнение.

Мужчин теперь разделял от силы метр. Широкая улыбка стерла с лица брюнета суровое выражение — так солнечный луч и к рассеивает тьму.

— Пит! — радостно, но негромко произнес он.

— Говорил я тебе, что это неразумно, — без улыбки бросил блондин с явным голландским акцентом. — Говорил я тебе не приходить. Это очень плохая идея.

Темноволосый мужчина, по-прежнему улыбаясь, философски пожал плечами:

— Да все в нашей жизни неразумно, друг мой Пит, но совершенно необходимо. Как и эта наша встреча. Боже, Пит… Как же здорово снова тебя видеть! Деньги принес?

— Возникли кое-какие проблемы, — ответил голландец.

Темноволосый мужчина посмотрел в конец платформы на женщину с мальчиком. А когда снова перевел взгляд на голландца, тот уже не улыбался.

— Что за проблемы? Нам нужны деньги, чтобы уехать и найти новый дом.

— Все кончено, Франц, — проговорил голландец. — Все кончено уже давным-давно, и нам следовало с этим смириться. Остальные… они тоже так считают.

— Остальные? — фыркнул темноволосый. — Я от них ничего и не жду. Они лишь кучка ничтожеств из среднего класса, прикидывающихся активистами. Примазавшиеся к нам и испуганные. Слабаки, изображающие сильных. Но ты, Пит… От тебя я жду большего. — Он снова позволил себе улыбнуться. — Да ладно, Пит. Ты не можешь сейчас все бросить. Я… Ты нужен нам.

— Все кончено. Разве ты сам этого не видишь, Франц? Пришло время забыть о той, прежней, жизни. Я просто больше не могу этим заниматься, Франц. Я утратил веру. — Голландец сделал пару шагов назад. — Мы проиграли, Франц. Проиграли.

Он отошел еще, увеличивая расстояние между ними. При этом он нервно поглядывал по сторонам, и темноволосый мужчина проследил за его взглядом. Ничего не увидев, он тем не менее ощутил тревогу и сжал в ладони лежащий в кармане пистолет Макарова.

Голландец снова заговорил, и глаза его стали теперь совершенно дикими.

— Мне очень жаль, Франц… Прости…

Развернувшись, он побежал прочь.

Дальше все произошло в считанные секунды, хотя, казалось, само время застыло.

Голландец на бегу орал что-то кому-то невидимому. Железнодорожный рабочий ринулся к женщине с мальчиком, сжимая в вытянутой руке пистолет. Почтенная домохозяйка с удивительной ловкостью припала на колено и выхватила из-под пальто оружие. Прицелившись в темноволосого мужчину, она заорала, приказывая ему заложить руки за голову.

Темноволосый резко обернулся в сторону женщины и мальчика. Та быстро сунула руку в сумку, и ее боковая сторона отвалилась, разорванная очередью из пистолета-пулемета «Хеклер и Кох МП5», который, как стало ясно, она прятала там. Одновременно женщина резким толчком отшвырнула мальчика в сторону на землю. Очередь прошила человеку в форме железнодорожного рабочего грудь и разнесла лицо.

Блондинка развернулась, наводя пистолет-пулемет, по-прежнему находящийся в разорванной сумке-макраме, на женщину-полицейского, переодетую в домохозяйку. Та мгновенно перевела пистолет с мужчины на блондинку и дважды выстрелила. А потом еще дважды. Пули попали матери мальчика в грудь, в лицо и в лоб, и та умерла раньше, чем успела рухнуть на платформу.

Мужчина видел, как погибла блондинка, но времени скорбеть не было. Он слышал крики десятка бойцов спецназа в касках и бронежилетах, высыпавших на платформу из здания станции и откуда-то из-за него. Некоторые сердито приказывали жестами голландцу убраться с линии огня. Женщина снова навела пистолет на темноволосого. Тот судорожно пытался вытащить из кармана «Макаров», и когда наконец достал, то не стал целиться ни в женщину, ни в других бойцов спецназа.

Первая пуля, выпущенная противницей, ударила его в грудь как раз в тот момент, когда он разнес выстрелом затылок голландца.

Франц Мюльхаус — Рыжий Франц — известный анархист и террорист, чье бледное лицо смотрело на перепуганных обитателей Западной Германии с плакатов «Разыскивается» от Киля до Мюнхена, — упал на колени, руки безвольно повисли. Пистолет Макарова выпал из разжавшихся пальцев, а подбородок опустился на залитую кровью грудь.

Умирая, он еще успел увидеть мутнеющим взором бледное личико своего сына с округлившимися глазами и раскрытым в безмолвном крике ртом. И каким-то непостижимым образом уже почти мертвый Рыжий Франц Мюльхаус нашел в себе силы выдохнуть с последним вздохом одно единственное слово: «Verräter…» — «предатели…».

Загрузка...