Глава II Состояние Европы в 1660 году — Вторая Англо-Голландская война Морские сражения: Лоустофтское и Четырехдневное

Эпоху, с которой мы начнем свое историческое исследование, можно назвать приблизительно серединою семнадцатого столетия. За начальный год ее примем 1660-й, в мае месяце которого Карл II снова взошел на английский королевский престол при общем ликовании народа. В марте месяце следующего года, по смерти кардинала Мазарини, Людовик XIV собрал своих министров и обратился к ним со словами: "Я созвал вас, чтобы сказать, что до сих пор мне было угодно позволять покойному кардиналу управлять моими делами; но впредь я буду сам своим первым министром. Я объявляю, что ни один декрет не будет напечатан иначе, как по моим приказаниям, и я требую, чтобы министры ничего не подписывали без моего повеления". Личное правительство, объявленное таким образом, твердо держалось не только номинально, но и в действительности, более, чем в течение полстолетия.

В течение двенадцатимесячного периода после 1660 года вступают в новую стадию национальной жизни, после более или менее продолжительного периода расстройства, два государства, которые, при всем различии между собою, занимали первые места в морской истории новой Европы и Америки, т. е., в общем, в морской истории всего света. Морская история, однако, составляет только один фактор в тех последовательных успехах и усилениях, неудачах и ослаблениях наций, которые называют историей последних, и если упустить из виду другие факторы, с которыми он тесно соприкасается, то образуется искаженное воззрение на степень его важности — преувеличенное или обратно. Настоящий труд предпринят нами именно в том убеждении, что важность морской истории как фактора общей истории наций, низведена на несоразмерно низкую ступень, если не совсем упущена из виду, людьми, которым чужды интересы мореходства, и в частности современным населением Соединенных Штатов.

Избранный нами 1660-й год отделен лишь небольшим промежутком времени от другого года, а именно от 1648-го, когда был заключен Вестфальский или Мюнстерский трактат, формулировавший великие для Европы результаты общей войны, известной в истории под именем Тридцатилетней. Этим трактатом Испания признала формально независимость Соединенных Провинций Голландии, на практике обеспеченную еще задолго до того, и он, вместе с Пиренейским трактатом между Францией и Испанией, заключенным в 1659-м году, дал Европе на некоторое время внешний мир. Последнему, однако, суждено было вскоре же нарушиться целым рядом почти всеобщих войн, продолжавшихся до смерти Людовика XIV и имевших своими последствиями существенные перемены в карте Европы. В течение этих войн возникли новые государства, некоторые из старых пришли в упадок, и все подвергались значительным изменениям в своих владениях и в политическом значении. Во всех этих результатах морская сила прямо или косвенно играла большую роль.

Мы должны сначала взглянуть на общее состояние европейских государств в то время, с которого начинается наше повествование. В борьбе, обнимающей почти столетие и закончившейся Вестфальским миром, королевская фамилия, известная под именем Австрийского дома, пользовалась большим, подавляющим влиянием, которого правители, не принадлежавшие к этому дому, боялись. Глава последнего, Карл V, отрекшийся от престола столетие назад, в течение долгого царствования своего соединял в своей особе короны Австрии и Испании, что влекло за собою владычество и в тех странах, которые мы называем теперь Голландией и Бельгией, а также и преобладающее влияние в Италии. После его отречения две великие монархии, Австрия и Испания, разделились, но правители их, принадлежа еще к той же королевской фамилии, все-таки стремились к единству целей и симпатий, характеризовавшему династическую связь между ними в этом и следующем столетиях. К этим узам единства между названными монархиями присоединялась еще общность их религий.

В течение столетия, предшествовавшего Вестфальскому миру, стремление к расширению влияния королевской династии и забота о распространении исповедывавшейся в государстве религии были двумя сильнейшими мотивами политических деяний. Это была эпоха больших религиозных войн, которые поднимали нацию против нации, княжество против княжества и, часто в той же самой нации, партию против партии. Религиозное преследование было причиною возмущения протестантских провинций Голландии против Испании, которое окончилось, после восьмидесяти лет более или менее постоянной войны, признанием их независимости. Религиозный разлад, доходивший по временам до междоусобной войны, беспокоил Францию в течение большей части той же эпохи, глубоко вредя не только ее внутренней, но и внешней политике. То были дни Св. Варфоломея, "религиозного" убийства Генриха IV, осады Ла-Рошели, постоянных взаимных интриг римско-католической Испании и римско-католической Франции. Когда религиозный мотив, действовавший в сфере, к которой он не принадлежит естественно и в которой он не имеет надлежащего места, потерял свою силу, политические интересы и нужды государств получили более правильную оценку. Не то, что ранее они совершенно упускались из виду, но религиозная вражда или ослепляла глаза, или связывала руки государственных деятелей. Естественно, что во Франции, одном из наиболее потерпевших от религиозных страстей государств, благодаря численности и характеру протестантского меньшинства эта реакция должна была обнаружиться прежде и резче, чем где-либо, и что для нее, при положении ее между Испанией и германскими государствами, среди которых Австрия занимала, вне соперничества, первое место, внутреннее единение и ограничение притязаний могущества Австрийского дома были политической необходимостью. К счастью, провидение дало ей, в близкой преемственности, двух великих правителей, Генриха IV и Ришелье — людей, которых религия не делала ханжами и которые, когда вынуждены были считаться с религиозными вопросами в сфере политики, действовали самостоятельно, без рабской от них зависимости. Под их управлением французская политика получила определенное направление, сформулированное Ришелье и сделавшееся традиционным; его можно характеризовать в следующих общих чертах: 1) внутреннее единение королевства, умиротворение или подавление религиозной борьбы и централизация власти в короле; 2) сопротивление могуществу Австрийского дома, для чего настоятельно необходим союз с протестантскими германскими государствами и с Голландией; 3) расширение границ Франции к востоку за счет, главным образом, Испании, которая тогда владела не только современной Бельгией, но и другими провинциями, давно уже слившимися с Францией; 4) создание и развитие большой морской силы для увеличения благосостояния королевства и, главным образом, для организации надлежащей вооруженной силы против наследственного врага Франции, т. е. против Англии; для этой последней цели также должно было иметь в виду союз с Голландией.

Такова была в общих чертах политика, начертанная гениальными государственными людьми в руководство этой стране, народ которой не без причины считал себя наиболее полным представителем европейской цивилизации, передовым на пути прогресса в политическом и индивидуальном развитии. Эта традиция, поддержанная Мазарини, была передана им Людовику XIV. Мы увидим ниже, насколько последний был верен ей и каковы были результаты его деятельности для Франции. Пока же можно заметить, что из четырех элементов, считавшихся необходимыми для величия Франции, одним была морская сила, и так как второй и третий элементы практически сливались в один, по тождеству требовавшихся для достижения их средств, то можно сказать, что морская сила являлась одним из двух великих средств, которыми надлежало поддерживать внешнее величие Франции. Англия на море, Австрия на суше указывали направление, которое должны были принять усилия Франции.

Что касается состояния Франции в 1660 году и степени ее готовности двигаться вперед по пути, намеченному Ришелье, то можно сказать, что внутренний мир в ней был обеспечен, могущество знати всецело сломлено, религиозные несогласия успокоены, веротерпимый Нантский эдикт был все еще в силе, тогда как оставшиеся недовольными протестанты были усмирены силой оружия. Вся власть была сосредоточена на троне. В других отношениях, хотя королевство и пользовалось миром, условия были менее удовлетворительны: военного флота, в сущности, не было; торговля, внутренняя и внешняя, не процветала, финансы были в беспорядке, армия мала.

Испания, перед которою все другие державы трепетали менее, чем столетие тому назад, с тех пор давно уже была в упадке и едва ли представляла грозную силу, слабость центральной власти распространилась по всем частям администрации ее. Однако по размерам своей территории она все-таки была еще велика. Испанские Нидерланды все еще принадлежали ей, она владела также Неаполем, Сицилией и Сардинией, Гибралтар не попал тогда еще в руки Англии, ее обширные владения в Америке, за исключением Ямайки, завоеванной англичанами за несколько лет перед тем, были еще не тронуты. О состоянии ее морской силы, как по отношению к мирным условиям, так и по отношению к войне, уже говорилось выше. За много лет перед тем Ришелье заключил временный союз с Испанией, в силу которого она отдала в его распоряжение сорок кораблей, но неудовлетворительное состояние последних, большею частью плохо вооруженных и плохо управлявшихся, вынудило удаление их с театра действий. Флот Испании был тогда в полном упадке, и его слабость не скрылась от проницательного взора кардинала. Столкновение между испанской и голландской эскадрами к 1639 году в высшей степени ясно показывает состояние унижения, до которого опустился этот, некогда гордый, флот. "Ее флот тогда, — говорит историк Дэвис, — потерпел один из тех ударов, ряд которых в течение войны низложил ее с высокого положения обладательницы морей в обоих полушариях на низкую ступень среди морских держав. Король снаряжал сильный флот для перенесения войны к берегам Швеции и для комплектации его приказал выслать через Дюнкерк подкрепление для команды и провиант. Согласно этому, флот вышел в море, но был атакован ван Тромпом, захватившим некоторые суда в плен и заставившим остальные отступить назад в гавань. Вскоре после того Тромп захватил три английских (нейтральных) судна, перевозивших 1070 испанских солдат из Кадикса в Дюнкерк, он снял оттуда солдат, но судам дал свободу. Оставив семнадцать кораблей для блокады Дюнкерка, Тромп с остальными двенадцатью вышел для встречи ожидавшегося неприятельского флота. Последний скоро был усмотрен при входе в Дуврский пролив в числе шестидесяти семи судов, на них было, кроме матросов, две тысячи солдат. Тромп, по присоединении к нему де Вита еще с четырьмя судами, со своими малыми силами сделал решительное нападение на неприятеля. Сражение продолжалось до четырех часов пополудни, когда испанский адмирал укрылся в Даунсе. Тромп решился продолжать сражение в случае, если бы неприятель вышел оттуда, но Оквендо (Oquendo), со своим сильным флотом, на многих из судов которого было от шестидесяти до ста орудий, предпочел вынести блокаду, а английский адмирал сообщил Тромпу, что ему приказано присоединиться к испанцам, если против них откроются враждебные действия. Тромп послал домой за инструкциями, и вмешательство Англии послужило только к вызову из Голландии громадных морских сил. Флот Тромпа был быстро усилен до девяноста шести кораблей и двенадцати брандеров, и он получил приказание начать атаку. Отрядив отдельную эскадру для наблюдения за англичанами и для нападения на них, если бы они решились помогать испанцам, он начал сражение при густом тумане, под прикрытием которого испанцы обрезали свои якорные канаты и обратились в бегство. Многие из бежавших судов, державшихся слишком близко к берегу, стали на мель, а большая часть остальных, пытавшихся уйти от голландцев, была потоплена, захвачена в плен или загнана на отмели французского берега. Никогда не бывала еще победа, более полная"[15].

Когда флот действует таким образом, то это значит, что он потерял всякую гордость и достоинство, но флот этот только разделял тот общий упадок Испании, вследствие которого вес ее в европейской политике с тех пор все более и более уменьшался. "Посреди блеска своего двора и языка, говорит Гизо, — испанское правительство чувствовало свою слабость и старалось скрыть ее под своей неподвижностью. Филипп IV и его министр, уставшие бороться только для того, чтобы быть побежденными, заботились лишь об обеспечении мира и старались устранить все те вопросы, какие потребовали бы от них усилий, на которые они не чувствовали себя способными. Разделенный и расслабленный, Австрийский дом имел даже еще менее претензий, чем позволяло ему его влияние, и политикой преемников Карла V сделалось напыщенное бездействие за исключением случаев безусловной вынужденности к деятельности".

Такова была Испания того времени. Та часть Испанских владений, которая была тогда известна под именем Римско-Католических Нидерландов (современная Бельгия), угрожала сделаться обильным источником несогласий между Францией и ее естественным союзником — Голландской Республикой. Это последнее государство, носившее политическое имя "Соединенных Провинций", достигло тогда апогея своего влияния и могущества, всецело основанного, как уже было объяснено выше, на море, на пользовании морской силой, созданною великим морским и коммерческим гением голландцев. Народ этот более, чем какой-либо другой народ в наше время, за исключением англичан, показал, как дары моря могут дать богатство и могущество стране, слабой и бедной по своим внутренним ресурсам. Вот каким образом недавний французский автор описывает торговое и колониальное положение Голландии около времени вступления на французский престол Людовика XIV: "Голландия сделалась Финикией новых времен. Владея Шельдой, Соединенные Провинции заперли выходы из Антверпена к морю и унаследовали коммерческую силу этого богатого города, который один венецианский посланник в семнадцатом столетии сравнил с самою Венецией. Они принимали, кроме того, в свои главные города рабочий люд из Нидерландов, который бежал от испанской тирании совести. Мануфактуры сукон, полотняных материй и т. п., занимавшие шестьсот тысяч душ, открыли новые источники доходов для народа, прежде довольствовавшегося торговлей сыром и рыбой. Уже одно рыболовство обогащало его. Сельдяной промысел кормил почти пятую часть населения Голландии, давая триста тысяч тонн соленой рыбы и принося более восьми миллионов франков ежегодного дохода.

Морское и коммерческое могущество Республики развивалось быстро. Коммерческий флот Голландии насчитывал 10 000 судов, 168 000 матросов, и кормил 260 000 человек ее населения. Голландия держала в своих руках большую часть европейской транспортной торговли и захватила к этому еще со времени мира всю перевозку товаров между Америкой и Испанией и французскими портами, причем общая стоимость ее ввоза определялась в тридцать шесть миллионов франков. Северные страны: Бранденбург, Дания, Швеция, Московия, Польша, доступ к которым был открыт Провинциям через Балтийское море, служили для последних неисчерпаемым рынком обмена. Взамен продававшихся ими там продуктов они покупали продукты Севера — пшеницу, дерево, мед, пеньку и меха. Общая стоимость товаров, ежегодно перевозившихся на голландских судах во всех морях, превосходила тысячу миллионов франков. Голландцы сделались, говоря образным языком, "извозчиками" на всех морях"[16].

Таким развитием своей морской торговли Республика была обязана колониям. Она имела монополию на все продукты Востока. Пряности и разные произведения промышленности из Азии привозились ею в Европу ежегодно на сумму шестнадцать миллионов франков. Могущественная Ост-Индская компания, учрежденная в 1602 году, основала в Азии целую империю из владений, отнятых от Португалии. Завладев в 1650 году мысом Доброй Надежды, который гарантировал промежуточную стоянку для ее судов, она царила, как верховный властелин, на Цейлоне и на берегах Малабарском и Коромандельском. Она сделала Батавию резиденцией своего правления и распространила свою торговлю до Китая и Японии. Между тем Вест-Индская компания — более быстро развивавшаяся, но менее прочная — снарядила восемьсот кораблей, военных и торговых. Она воспользовалась ими для захвата остатков португальских владений на берегах Гвинеи, а также и в Бразилии.

Соединенные Провинции сделались таким образом складочным местом для произведений промышленности всех наций.

Голландские колонии в то время были рассеяны по всем восточным морям в Индии, в Малакке, на Яве, на Молуккских островах и в различных частях обширного архипелага, лежащего к северу от Австралии. У голландцев были владения на западном берегу Африки, и колония Новый Амстердам тогда еще оставалась в их руках. В Южной Америке Голландская Вест-Индская компания владела почти тремястами лигами берега в Бразилии, к северу от Бахии, но многое недавно ускользнуло из ее рук.

Соединенные Провинции были обязаны значением и силой своему богатству и своим флотам. Море, которое, подобно остервенелому врагу, бьется об их берега, было покорено и сделалось их полезным слугой; земле суждено было привести их к разорению после долгой и суровой борьбы с врагом, более жестоким, чем море — с Испанским королевством; успешный конец, с его обманчивым обещанием покоя и мира, прозвучал похоронным звоном по Голландской Республике. До тех пор, пока могущество Испании не было поколеблено или, по крайней мере, было достаточно велико для поддержания страха, долгое время внушавшегося ею остальной Европе, интересы Англии и Франции, которые обе страдали от угроз и интриг ее, требовали, чтобы Соединенные Провинции были сильны и независимы. Когда же Испания пала, и повторявшиеся унижения ее показали, что ее слабость была действительной, а не кажущейся, другие побуждения заняли место страха. Англия начала добиваться отнятия у Голландии ее морской торговли и морского владычества, Франция заявила желание овладеть Испанскими Нидерландами. Соединенные Провинции имели основание сопротивляться и той и другой.

Под ударами двух соперничавших наций Соединенные Провинции должны были скоро почувствовать и обнаружить свою внутреннюю слабость. Открытые для нападения с суши, мало населенные, при правительстве, мало способном вызвать силы народа к дружной борьбе и, что в рассматриваемом случае всего важнее, неумением заботиться надлежащим образом о подготовке к войне, республика и нация должны были падать с еще большей быстротой, чем поднимались. Но, однако, в 1660 году еще никаких указаний на близость их падения не замечалось, Республика все еще стояла в первом ряду великих держав Европы. Если в 1654 г. война с Англией обнаружила отсутствие боевой готовности, удивительное во флоте, который так долго попирал на морях гордость Испании, то с другой стороны, Провинции в 1657 году сумели остановить посягательства Франции на их торговлю, а год спустя, "вмешательством в дела Дании и Швеции в балтийском вопросе они не позволили последней занять на Севере преобладающее положение, опасное для них. Они принудили ее оставить открытым вход в Балтийское море, господами которого оставались по-прежнему, так как ни один флот не был способен оспаривать у них контроль на его водах. Превосходство их флота, доблесть их войск, искусство и твердость их дипломатии, заставили признать престиж их правительства. Ослабленные и разоренные последней войной с Англией, они снова заняли место в ряду великих держав. В этот момент Карл II был снова возведен на трон".

Об общем характере правительства Голландии уже говорилось выше, и здесь необходимо только вкратце напомнить о нем. Это была плохо связанная конфедерация, управляемая сословием, которое с достаточной точностью может быть названо коммерческой аристократией и характеризуется политической робостью, свойственной классу, подвергающемуся сильному риску в войне. Влияние двух факторов, партийной ревности и коммерческого духа, было бедственно для военного флота. Последний не содержался в надлежащем состоянии в мирное время, представляя скорее морскую коалицию, чем сплоченный флот, он неизбежно страдал от неуместного соперничества между собою офицеров, среди которых было слишком мало истинного воинского духа. Никогда не существовало народа, более героического, чем голландцы; летописи голландских морских сражений дают примеры отчаянной предприимчивости и выносливости, ни превосходящих которые, ни даже может быть равных им не было проявлено никогда и нигде; но те же летописи указывают и на такие примеры малодушного и недостойного поведения, которые показывают недостаток воинского духа, очевидно являющийся следствием недостатка профессиональной гордости и профессионального воспитания. Это профессиональное воспитание едва ли существовало в каком-либо флоте того времени, но в монархических странах оно в значительной мере возмещалось духом военной касты. Остается еще заметить, что правительство, довольно слабое уже вследствие вышеизложенных причин, было еще слабее от разделения народа на две большие партии, горячо ненавидевшие друг друга. Одна партия купцов (бургомистры), бывшая в рассматриваемую эпоху в силе, чувствовала расположение к конфедеративной республике, как она охарактеризована выше, другая желала монархического правительства под скипетром Оранского дома. Республиканская партия добивалась союза с Францией и сильного флота, Оранская партия тяготела к Англии, с королевским домом которой принц Оранский был в тесном родстве, и желала сильной армии. При этих условиях и при малочисленности населения, Соединенные Провинции в 1660 году, с их огромным богатством и внешней деятельностью, походили на человека, поддерживаемого возбуждающими средствами. Искусственная сила не может поддерживаться бесконечно, но достоин удивления факт, что это маленькое государство, с народонаселением во много раз меньшим, чем Англия или Франция, выносило нападения каждой из этих держав отдельно, а два года и обеих вместе, не только не будучи уничтожено, но и не потеряв своего места в Европе. Оно обязано этим поразительным результатом отчасти искусству одного или двух человек, но главным образом своей морской силе.

Англия, в отношении готовности к предстоявшей тогда борьбе, стояла в иных условиях, чем Голландия и Франция. Хотя и представляя, по форме своего правления, государство монархическое, при сосредоточении действительно большой власти в руках короля Англия не позволяла последнему править королевством всецело по его желанию. Король должен был сообразовываться с волей и желанием своего народа, чем Людовик совсем не был связан. То, что Людовик приобретал для Франции, он приобретал для себя, слава Франции была его славой. Карл заботился сначала о своих выгодах, а потом уже о выгодах Англии, но, всегда помня свое прошлое, он решился не подвергаться ни судьбе своего отца, ни новому изгнанию. Поэтому, в угрожавший момент, он уступил требованиям чувств английской нации. Карл лично ненавидел Голландию, он ненавидел ее, как республику, он ненавидел ее тогдашнее правительство, как составлявшее оппозицию во внутренних делах родственному ему Оранскому дому, и он ненавидел ее еще более потому, что в дни его изгнания Республика, в силу одного из условий мира с Кромвелем, изгнала его за ее границы. К Франции же он был влеком политической симпатией правителя, желавшего быть неограниченным, может быть, также римско-католическими связями и, в значительнейшей мере, деньгами, которые платил ему Людовик и которые отчасти освобождали его от контроля парламента. В следовании этим личным стремлениям Карл должен был считаться с некоторыми решительными желаниями своего народа. Англичане и голландцы, принадлежа к одной и той же расе и находясь в подобных между собою условиях приморского положения, были явными соперниками в вопросах первенства на море и в торговле; и так как Голландия занимала в рассматриваемую эпоху первенствующее место, то чувства упомянутого соперничества со стороны Англии были особенно страстны и горячи. Еще особая причина неудовольствия между этими державами лежала в деятельности Голландской Восточно-Индийской компании, "которая требовала монополии торговли на Востоке и обязывала отдаленных князей, с которыми заключала договоры, закрыть двери торговли в их владениях другим нациям, исключенным таким образом не только из голландских колоний, но и со всей территории Индии". Сознавая превосходство своей силы, Англия желала контроля над политикой Голландии, и в дни, когда была республикой, даже добивалась союза между своим и ее правительствами. Сначала, поэтому, народное соперничество и народная вражда вторили желаниям короля, тем более так, что Франция в течение нескольких лет не была грозна для других держав на континенте. Как только, однако, наступательная политика Людовика XIV была всюду понята, английский народ, как высший, так и низший класс его, почувствовал большую опасность для себя со стороны Франции, подобно тому, как столетие назад они были напуганы Испанией. Передача Испанских Нидерландов (Бельгии) Франции повела бы к порабощению ею остальной Европы и особенно была бы ударом для морской силы и Голландии и Англии, так как нельзя было предположить, чтобы Людовик согласился тогда продолжать признавать закрытие Шельды и Антверпенского порта — условие, на которое обязалась ослабевшая Испания по вынужденному у нее Голландией договору. Восстановление же торговой деятельности этого большего города было бы одинаково тяжелым ударом и для Амстердама, и для Лондона. С пробуждением наследственной оппозиции против Франции начали сказываться узы родства между Англией и Голландией, память о прошлом союзе против тирании Испании проснулась, и сходство религиозных верований, представлявшее тогда все еще сильный импульс, заставило оба государства действовать заодно. В то же самое время энергичные и систематические усилия Кольбера создать во Франции торговлю и флот возбудили к ней ревность обеих этих морских держав; соперницы между собою, они инстинктивно обратились против третьей стороны, посягавшей на их господство на море. Карл не был в состоянии сопротивляться давлению своего народа при всех этих мотивах; войны между Англией и Голландией прекратились, а после смерти Карла сменились даже тесным союзом.

Хотя в 1660 году торговля Англии и была менее обширна, чем торговля Голландии, но флот первой превосходил флот второй, — особенно по стройности, организации и силе. Суровое, до энтузиазма религиозное, правительство Кромвеля, основывавшееся на военной силе, положило свою печать и на флот, и на армию. Имена нескольких служивших при нем высших офицеров, между которыми Монк занимает первое место, появляются в описаниях первой Голландской войны при Карле. Но высокий дух и дисциплина времен Кромвеля постепенно исчезли после него под разрушительным влиянием придворной лицеприязни последующего недостойного правительства, и этому надо приписать тот факт, что Голландия, которая в 1665 году побеждалась на море одной только Англией, в 1672 году успешно сопротивлялась соединенным флотам Англии и Франции. Что касается материального состава трех флотов, то до нас дошли сведения, что французские суда имели большее водоизмещение, чем английские, относительно веса артиллерии и запасов; поэтому, при полной нагрузке, высота батарей на первых была больше, чем на вторых. Обводы корпуса французских судов были также лучше, чем английских. Эти преимущества явились естественным следствием обдуманного и систематического порядка, какой характеризовал в то время работу восстановления французского флота из состояния упадка, и это дает нам, американцам, урок, полный надежды на лучшие дни для нашего флота, в настоящем положении его, аналогичном с тем, какое переживал тогда флот Франции. Корабли Голландии, применительно к характеру прибрежных вод ее, были более плоскодонны и имели меньшее углубление, что давало им возможность плавать между отмелями и спасаться там, в случае необходимости, от преследования со стороны неприятеля, но зато по той же причине они были менее способны к лавировке и менее остойчивы, чем суда других наций.

Таким образом мы очертили, насколько возможно коротко, условия, степень силы и задачи, которые определяли политику четырех главных приморских государств того времени — Испании, Франции, Англии и Голландии. В нашем исследовании они будут иметь наибольшее значение и будут упоминаться чаще других; но так как и остальные государства оказывали сильное влияние на ход событий, а наша цель не исчерпывается только изложением морской истории, но состоит в оценке влияния морской и коммерческой силы на ход истории общей, то необходимо изложить кратко состояние остальной Европы в рассматриваемое время. Америка тогда еще не играла выдающейся роли на страницах истории или в политической деятельности правительств.

В состав Германии входили тогда многие мелкие государства и только одно большое — Австрия. Политика малых государств была неустойчива, и Франция поставила себе целью соединить возможно большее число их под своим влиянием, в преследование своей традиционной оппозиции против Австрии. Последней, при такой враждебной работе против нее Франции с одной стороны, неминуемо угрожали еще и постоянные нападения со стороны Турецкой империи, все еще сильной, хотя уже и разрушавшейся. Франция давно склонялась к дружеским отношениям с Турцией, не только ища в них опоры против Австрии, но также и ради своего желания расширить торговлю с Левантом. Кольбер, в своем страстном радении о морской силе Франции, был расположен к союзу с Портой. Припомним еще, что Греция и Египет были тогда частями Турецкой империи.

Пруссия, какою мы знаем ее теперь, не существовала еще в то время. Основания будущего королевства только подготовлялись еще тогда электором Бранденбургским; сильное маленькое государство еще не было способно к совершенно самостоятельной жизни, но уже тщательно избегало положения формальной зависимости. Польское королевство было самым беспокойным и важным фактором в европейской политике, по причине его слабого и неорганизованного правительства, которое держало каждое государство в возбужденном ожидании какого-нибудь непредвиденного оборота событий, направленного к выгоде соперника. Поддержание самостоятельности и силы Польши было традиционной политикой Франции. Россия все еще была за горизонтом, вступая, но еще не вступив, в круг европейских государств и их жизненных интересов. Она и другие державы, прилегавшие к Балтийскому морю, естественно соперничали за преобладание на последнем, представлявшем большой интерес и для других государств, особенно для морских, так как через него получались, главным образом, морские материалы всякого рода. Швеция и Дания постоянно враждовали между собою и всегда примыкали к противным сторонам в случае частых тогда политических столкновений. В продолжение первых войн Людовика XIV и в течение многих лет до того Швеция была большей частью в союзе с Францией, к которому влекли ее ее интересы.

При вышеописанном состоянии Европы пружина, которая должна была приводить в движение различные ее колеса, была в руках Людовика XIV. Слабость его непосредственных соседей, большие ресурсы его королевства, только ожидавшие развития, единство направления, являвшееся следствием его абсолютной власти, его собственный практический талант и неутомимая деятельность, которой помогало в течение первой половины его царствования счастливое соединение министров исключительных способностей… Все это способствовало тому, чтобы все правительства Европы стали в большую или меньшую от него зависимость и считались с направлением политики Франции, если не следовали ей. Величие Франции было целью Людовика, для достижения которой ему предстояло избрать один из двух путей — сушу или море; не то, чтобы один путь совсем исключал другой, но Франция, как ни была могущественна она тогда, все-таки не имела силы для следования одновременно по обоим путям.

Людовик решился добиваться своей цели путем расширения сухопутных владений. Он женился на старшей дочери Филиппа IV, тогда короля Испании; и хотя по брачному договору она отказалась от всяких притязаний на наследство своего отца, но было нетрудно найти предлог для нарушения этого условия. Скоро он придрался к несоблюдению каких-то технических формальностей в статьях, касавшихся прав обладания некоторыми частями Нидерландов и Франш-Конт (Franche Comte), и вошел в переговоры с Испанским двором о совершенном уничтожении вышеупомянутого условия. Дело это было тем более важно, что слабое состояние здоровья наследника трона делало очевидным близкое прекращение с его смертью австрийской династии испанских королей. Желание посадить на трон Испании французского принца — самого ли себя, соединив таким образом две короны, или же кого-либо из своей фамилии, утвердив таким образом верховную власть за домом Бурбонов по обе стороны Пиренеев — было обманчивым светом, который направлял Людовика в течение остальной части его царствования по ложной дороге до окончательного уничтожения морской силы Франции и до разорения и обеднения ее народа. Людовик не сумел понять, что ему придется считаться со всею Европой. Прямое заявление притязания на испанский трон он отсрочил до тех пор, пока последний сделается вакантным; но сейчас же приготовился к походу в испанские владения к востоку от Франции.

Для того, чтобы лучше обеспечить осуществление своего намерения, Людовик отвлек от Испании возможных союзников искусными дипломатическими интригами, изучение которых дало бы полезную иллюстрацию применения стратегии в области политики; но он сделал две серьезные ошибки ко вреду для морской силы Франции. Португалия лишь за двадцать лет перед тем была под скипетром короля Испании, и у последней еще не умерло желание снова присоединить ее к себе. Людовик полагал, что если это присоединение осуществится, то Испания сделается слишком сильной для того, чтобы позволить ему легко достигнуть намеченной цели. Среди других мер для воспрепятствования этому, он устроил брак Карла II с инфантой Португальской, вследствие которого Португалия уступила Англии Бомбей в Индии и Танжер в Гибралтарском проливе, считавшийся великолепным портом. Мы видим здесь, что французский король в своих упорных стараниях о расширении территории приглашает Англию в Средиземное море и побуждает ее к союзу с Португалией. Последнее было тем более странно, что Людовик уже предвидел прекращение испанской королевской династии и должен был бы желать скорее соединения полуостровных королевств. В результате Португалия сделалась зависимым океанским аванпостом Англии, через который британские войска без затруднений высаживались на полуостров до дней Наполеона. В самом деле, при независимости от Испании она была слишком слаба для того, чтобы не попасть под влияние силы, господствовавшей на море и тем имевшей легчайший к ней доступ. Людовик же продолжал возбуждать ее против Испании и обеспечивал ей независимость от последней. Он также вмешался в дела Голландии и побудил ее возвратить Португалии Бразилию.

С другой стороны, Людовик добился уступки от Карла II Дюнкерка (на Канале), который был захвачен и утилизирован для Англии Кромвелем. Эта уступка была сделана за деньги и должна считаться непростительной с морской точки зрения. В руках Англии Дюнкерк был предмостным укреплением против Франции; в руках Франции он сделался гаванью для приватиров, грозою для торговли Англии в Канале и Северном море. По мере того, как морская сила Франции ослабевала, Англия рядом трактатов настаивала на срытии укреплений Дюнкерка, бывшего, кстати сказать, портом-убежищем знаменитого Жан Бара и других известных французских приватиров.

Между тем, величайший и умнейший из министров Людовика XIV, Кольбер, прилежно созидал ту систему администрации, которая, увеличивая и твердо упрочивая богатства государства, должна была вернее привести его к величию и процветанию, чем блистательнейшие предприятия короля. Мы не должны здесь касаться деталей его деятельности, относящихся ко внутреннему развитию королевства, и упомянем только, что на производительность, как земледельческую, так и мануфактурную, им обращено было заботливое внимание. На море же его политика искусного подрыва торговли Голландии и Англии начала быстро развиваться и живо сказалась важными результатами. Образовались большие торговые компании, направлявшие французскую предприимчивость к Балтийскому морю, Леванту, Ост- и Вест-Индиям; были улучшены таможенные установления для поощрения французской мануфактуры и для облегчения устройства складов товаров в больших портах в надежде на то, что Франция сделается большим пакгаузом для Европы, заняв в этом отношении место Голландии, чему географическое положение ее в высшей степени благоприятствовало, грузовая вместимость иностранных судов обложена была пошлинами, судам отечественной постройки даровались премии, и обдуманными строгими декретами за французскими судами обеспечивалась монополия торговли с колониями… Все это вместе поощряло развитие торгового судоходства Франции. Англия на стеснительные для своей торговли меры немедленно ответила Франции той же монетою; Голландия же, для которой опасность была сильнее, потому что ее транспортная деятельность была обширнее, а отечественные ресурсы меньшие, сначала ограничивалась только увещеваниями Франции, но через три года последовала примеру Англии. Но Кольбер, полагаясь на превосходство производительности Франции и рассчитывая на него еще более в будущем, не боялся неуклонно двигаться по раз намеченному пути, который, ведя к созданию большего коммерческого мореходства, закладывал широкое основание и для мореходства военного, еще сильнее поощрявшегося и другими государственными мерами. Благосостояние Франции росло быстро, и в конце двенадцатого года деятельности Кольбера все разбогатело и расцвело в государстве, которое было в состоянии крайнего расстройства, когда он вступил в управление его флотом и финансами. "При нем, — говорит французский историк, — Франция росла и в мире, и в войне. Война тарифов и премий, искусно веденная им, стремилась привести к надлежащим границам безмерный рост коммерческой и морской силы, который Голландия присвоила себе за счет других держав, и помешать стремлениям Англии вырвать от Голландии это превосходство для того, чтобы обратить его против Европы еще с большей для последней опасностью. В интересах Франции, казалось, было сохранение мира в Европе и Америке, но тайный голос — голос и прошлого и будущего одновременно — звал ее к воинственной деятельности на других берегах"[17].

Этот голос зазвучал в устах Лейбница — одного из великих людей мира. Он указывал Людовику, что обращение оружия Франции против Египта дало бы ей в господстве на Средиземном море и контроле над восточной торговлей победу над Голландией большую, чем самая успешная кампания на суше; и что такой результат, обеспечив весьма необходимый мир внутри королевства, создал бы морскую силу, обеспечивающую, в свою очередь, преобладание в Европе. Записка Лейбница, излагавшая эти идеи, приглашала Людовика, отказавшись от преследования славы на суше, искать прочного величия Франции в обладании большою морскою силою, элементы которой, благодаря гению Кольбера, были уже в его руках. Столетие спустя, человек, более великий, чем Людовик, старался возвеличить себя и Францию путем, указывавшимся Лейбницем; но Наполеон не имел соответствовавшего этой задачи флота, каким располагал Людовик. На этом проекте Лейбница мы остановимся подробнее, когда повествование наше дойдет до знаменательного момента, в который он выступил, т. е. до момента, когда Людовик, придя в апогей развития своего королевства и флота, к пункту где пути разделялись, избрал тот из них, который определял, что Франции не предстоит быть морской державой. Последствия этого решения, убившего Кольбера и разрушившего благосостояние Франции, сказывались потом из поколения в поколение, когда грандиозный флот Англии в ряде войн очищал моря от своих соперников и обеспечивал в изнурительной для Франции борьбе все развивавшееся богатство островного королевства, уничтожая в то же время внешние ресурсы французской торговли и подвергая ее вследствие этого бедствиям. Фальшивое направление политики, начавшееся со времени Людовика XIV, уклонило также Францию при преемнике его от многообещавших успехов в Индии.

Между тем два морских государства, Англия и Голландия, хотя и смотря на Францию одинаково недоверчиво, в то же время чувствовали все возраставшую взаимную зависть, которая, заботливо поддерживавшаяся Карлом II, привела к войне. Истинною причиною таких отношений между ними, без сомнения, была коммерческая ревность, и борьба возникла непосредственно из-за столкновения между торговыми компаниями. Враждебные действия начались на западном берегу Африки; и английская эскадра в 1664 г., после покорения там нескольких голландских станций, отплыла к Новому Амстердаму (ныне Нью-Йорк) и захватила его. Все это состоялось до формального объявления войны в феврале 1665 года. Последняя, несомненно, пользовалась популярностью в Англии, инстинкт народа нашел выражение в устах Монка, которому приписывают следующие слова: "Что за дело до того, тот или другой предмет будет для нее найден? Чего мы желаем, так это большей части торговли, находящейся теперь в руках Голландии". Едва ли также можно сомневаться, что, несмотря на притязания торговых компаний, правительство Соединенных Провинций было бы радо избежать войны; способный человек, стоявший во главе его, слишком ясно видел деликатное положение, которое занимали они между Англией и Францией. Провинции требовали, однако, поддержки от последней, в силу оборонительного трактата, заключенного в 1662 году. Людовик уступил этому требованию, хотя и неохотно; но еще молодой французский флот, в сущности, не оказал голландцам никакой помощи.

Война между двумя морскими государствами была всецело морская. В течение ее состоялись три большие сражения, — первое близ Лоустофта (Lowestoft), на Норфолкском берегу, 13-го июня 1665 года, второе, известное под именем Четырехдневного сражения (Four Day's Battle) и часто называющееся французскими авторами сражением в Па-де-Кале, происходило в Дуврском проливе и продолжалось с 11-го по 14-го июня 1866 года, наконец третье, близ Норд-Форланда (North Foreland), состоялось 4-го августа того же года. В первом и в последнем из них Англия имела решительный успех; во втором — перевес остался за Голландией. Это одно только сражение будет описано нами подробно, так как о нем одном только дошли до нас такие полные сведения, которые позволяют сделать ясный и точный тактический разбор его. В этих сражениях есть интересные черты, приложимые с большей общностью к условиям настоящего времени, чем детали несколько устарелых тактических движений.

В первом, Лоустофском сражении командующий голландским флотом, Опдам, который был не моряк, а кавалерийский офицер, имел весьма категорические приказания сражаться; самостоятельность решения, подобающая главнокомандующему большими силами на месте действий, не была ему предоставлена. Такое вмешательство в функции командира на суше или на море является одним из самых обычных искушений для центрального правительства и обыкновенно имеет пагубные последствия. Турвиль (Tourville), величайший из адмиралов Людовика XIV, был вынужден таким образом рисковать всем французским флотом, вопреки своему собственному мнению; а столетие спустя большой французский флот ускользнул от английского адмирала Кейта (Keith), подчинившегося распоряжениям своего непосредственного начальника, который лежал больным в порту.

В Лоустофском сражении расстроился голландский авангард; а немного позже, когда один из младших адмиралов центра, в эскадре самого Опдама, был убит, объятый паникой экипаж отнял командование кораблем от офицеров и вывел его из сферы боя. Этому движению последовали двенадцать или тринадцать других кораблей, образовав большой разрыв в голландской линии. Случай этот показывает, о чем говорилось уже и ранее, что дисциплина в голландском флоте и воинский дух среди его офицеров не были высоки, вопреки прекрасным боевым качествам нации и вероятности предположения, что между голландскими капитанами кораблей было больше хороших моряков, чем между английскими. Природная стойкость и героизм голландцев не могли всецело возместить ту профессиональную гордость и то чувство воинской чести, воспитание которых составляет одну из главных задач целесообразных военных учреждений. Свойства уроженца Соединенных Штатов значительно выгоднее в этом отношении. Для него нет промежуточной ступени между личной храбростью с оружием в руках и полной военной правоспособностью.

Опдам, видя, что сражение принимает неблагоприятный для него оборот, кажется, поддался чувству, близкому к отчаянию. Он старался свалиться на абордаж с кораблем главнокомандующего английским флотом, герцога Йоркского, брата короля. Это ему не удалось; и в отчаянной схватке, последовавшей затем, его корабль был взорван. Вскоре после того три, а по одному описанию четыре, голландские корабля свалились вместе, и эта группа была сожжена одним брандером; позднее еще три или четыре другие корабля подверглись поодиночке той же участи. Голландский флот был теперь совсем расстроен и отступил под прикрытием эскадры ван Тромпа (van Tromp), сына знаменитого старого адмирала, который в дни республики плавал в Канале с метлой на грот-мачте[18].

Брандеры в этой войне играли весьма видную роль, конечно, более значительную, чем в войне 1653 года, хотя в обе эти эпохи они не составляли самостоятельной эскадры, а были только придаточной принадлежностью флота. Между ролью прежнего брандера и назначением минного крейсера в современной войне рельефно вырисовывается большое сходство, главные пункты которого состоят в следующем: ужасный характер атаки, сравнительная малость судна, исполняющего ее, и большие требования от нервов атакующего. Но между названными судами существует и резкое различие; оно заключается в сравнительной уверенности, с какою современный минный крейсер может быть управляем, что, впрочем, отчасти уравновешивается таким же преимуществом броненосца над прежним линейным кораблем, и в мгновенности действия мины, успех или неудача которого определяются сразу, тогда как действие брандера требовало некоторого времени для достижения цели; последняя же и для современной мины остается такою, какою была для прежнего брандера, т. е. совершенное уничтожение атакуемого корабля, а не только повреждение его. Оценка свойств брандеров, обстоятельств, при каких они достигали наибольшего полезного действия, и причины, которые привели к их упразднению, и боевых средств флота, быть может, будет способствовать правильному решению вопроса о том, представляет ли специальный минный крейсер, в тесном смысле этого определения, тип оружия, которому суждено оставаться в военном флоте.

Французский офицер, изучавший летописи французского флота, утверждает, что брандер как боевое эскадренное оружие впервые появляется в 1636 году. "Построенный ли специально для его цели или приспособленный к ней из судов других типов, брандер получил специальное вооружение. Командиром его назначался офицер не дворянского происхождения, с титулом капитана брандера. Пять субалтерн-офицеров и двадцать пять матросов составляли его экипаж. Брандер легко узнавался по железным крючьям, которые были всегда прилажены к его реям. С первых годов восемнадцатого столетия роль его делается все менее и менее значительной, и наконец, его пришлось совсем упразднить из состава флотов, скорость которых он замедлял и эволюции которых им усложнялись. По мере того, как военные корабли увеличивались в размерах, действовать в согласии с брандерами для них становилось с каждым днем все более затруднительно. С другой стороны, уже совершенно отказались от идеи соединения брандеров с боевыми судами для образования нескольких групп, снабженных каждая всеми средствами атаки и обороны. Тесный боевой строй обусловливал для брандеров место во второй линии, расположенной в расстоянии полу лиги в крыле, дальнейшем от неприятеля, что делало их все более и более непригодными для исполнения их службы. Официальный план Малагского сражения (1704), нарисованный немедленно после последнего, показывает брандер в положении, рекомендованном Павлом Гостом. Наконец, употребление гранат, дающих возможность зажечь противника более уверенно и быстро и появившихся уже на некоторых кораблях в период, о котором мы говорим теперь, хотя общее употребление их установилось только значительно позже, было окончательным ударом для брандеров"[19].

Лица, знакомые с современными теориями тактики и вооружения флотов, найдут в этой старой по времени заметке не совсем устарелые, по существу, идеи: брандер пришлось упразднить из состава флотов, "скорость которых он замедлял". В свежую погоду малое судно должно всегда идти сравнительно малой скоростью. При умеренном волнении моря скорость миноносок, как принято считать, должна упасть с двадцати узлов до двенадцати и менее, и семнадцати — девятнадцати-узловой крейсер может или уйти совсем от преследующего его миноносца, или держать его на желаемой дистанции, досягаемой для его больших орудий и скорострельных пушек. Эти миноносцы суда мореходные, "и полагают, что они могут держаться в море при всякой погоде, но быть на миноносце 110-футовой длины при сильном волнении моря, далеко не приятно. Жар, шум и вибрации корпуса и машины достигают весьма сильной степени. Приготовление пищи немыслимо, да говорят, что если бы последняя и приготовлялась хорошо, то немногие могли бы оценить это. Иметь необходимый отдых при этих условиях, сопровождаемых еще быстрыми движениями миноносца, весьма затруднительно". Надо строить миноносцы большей величины, но и тогда потеря скорости в свежую погоду будет неизбежна, если только размер минного крейсера не увеличится до пределов, при которых он будет снабжаться не только минами, но и каким-либо другим оружием. Подобно брандерам, малые минные крейсера будут замедлять скорость и усложнять эволюции флотов, которые они сопровождают[20]. Исчезновение брандера ускорилось, читаем мы, введением разрывных и зажигательных снарядов; в параллель с этим нет ничего невероятного в том, что передача мин на большие суда для сражения в открытом море положит конец существованию специально минного крейсера. Брандер продолжал употребляться против стоящих на якоре флотов до дней Междоусобной Американской войны, и миноноска будет всегда полезна в пределах небольшой дистанции от своего порта.

В вышеприведенном извлечении, относящемся к эпохе двухсотлетней давности, встречаем еще упоминание о третьей фазе морской тактики, а именно идею, весьма знакомую современным воззрениям, о строе групп. "Идея соединения брандеров с боевыми судами для образования нескольких групп, снабженных каждая всеми средствами атаки или обороны", очевидно была на время принята, потому что мы читаем, что затем она была оставлена. Соединение судов флота в группы по два, по три и по четыре — специально для совместного действия — очень одобряется теперь в Англии, менее популярна эта идея во Франции, где встречает сильных противников. Конечно, ни один вопрос этого рода, имеющий сильных защитников и противников, не может быть решен на основании суждений только одного лица, а также до тех пор, пока время и опыт не подвергнут его своим непогрешимым испытаниям. Можно заметить, однако, что в хорошо организованном флоте есть две степени командования, сами по себе настолько естественные и необходимые, что их никогда нельзя игнорировать и от них никогда нельзя отказаться, это командование всем флотом, как одною единицею, и командование кораблем, как самостоятельною же единицею. Когда флот слишком велик для того, чтобы им управлял один человек, то он должен быть подразделен, и тогда, в пылу сражения, практически, образуются два флота, стремящиеся оба к одной цели; так Нельсон, в своем благородном приказе перед Трафальгарской битвой сказал: "Второй в порядке командования, после того, как ему сделаются известными мои намерения, (заметьте слово после, так хорошо определяющее функции главнокомандующего и следующего за ним), вступить в полное управление своею линией, для нападения на неприятеля и для нанесения ему ударов до тех пор, пока суда его не будут взяты в плен или уничтожены".

Величина и стоимость современного броненосца делают невероятным такой многочисленный состав флота, который требовал бы подразделения, но от последнего и не зависит решение вопроса о вышеуказанной группировке судов. Глядя просто на принцип, лежащий в основе теории, и игнорируя кажущуюся тактическую неловкость (неуклюжесть) предлагаемых специальных групп, поставим только вопрос: должно ли вводить между естественными командованиями адмирала и командиров отдельных кораблей третий искусственный фактор, который, с одной стороны, частью будет заменять высшую ^власть, а с другой стороны, будет стеснять свободу действий командиров кораблей? Дальнейшее затруднение, возникающее из узкого принципа поддержки, особенно необходимой для некоторых судов — принципа, лежащего в основе групповой системы — состоит в том, что после того, как в бою нельзя будет больше разбирать сигналы, обязанности капитана по отношению к своему кораблю и к флоту усложнятся необходимостью наблюдать известные отношения еще к кораблю его группы, забота о котором может иногда несоответственно занять его внимание. Строй группы имел в старые времена дни опыта, после которых исчез; удержится ли он в восстановленной теперь форме, покажет будущее. Прежде, чем оставить этот предмет, можно заметить еще, что в качестве походного строя, соответствующего походному строю армии, разделение судов на группы имеет свои преимущества: оно сохраняет известный порядок, без требования строгой точности в позиции, соблюдение которой неустанно днем и ночью должно быть тяжелым бременем для капитана и для вахтенных начальников. Такой походный строй не должен, однако, дозволяться до тех пор, пока флот не достигнет высокой степени искусства в точных тактических построениях.

Возвращаясь к вопросу о брандерах и миноносцах, заметим, что часто говорят, будто последние будут играть главную роль в тех свалках (melees), которые непременно должны следовать после пары стремительных прохождений враждебных флотов один мимо другого. В дыму и смятении этого часа и открывается поприще для миноносцев. Это, конечно, кажется вероятным, и миноносец обладает такою способностью движения, какой не имел брандер. Однако свалка двух флотов не представляла самых благоприятных условий для брандера. Я приведу здесь выдержку из труда другого французского офицера, разбор англо-голландских морских сражений которого, в одном из периодических изданий отличается особенной ясностью и поучительностью. Он говорит: "Правильность и ensemble, установившиеся недавно в движениях эскадр, не только не помешали прямым действиям брандера, роль которого была сведена совсем или почти к нулю в беспорядочных сражениях войны 1652 года, но скорее благоприятствовала им. Брандеры играли весьма важную роль в сражениях при Лоустофте, в Па-де-Кале и при Нордфорланде. Благодаря хорошему порядку, сохранявшемуся линейными кораблями, эти зажигательные суда могли, в самом деле, лучше защищаться артиллерией упомянутых кораблей и направляться гораздо более действительно, чем прежде, к ясной и определенной цели"[21].

Посреди хаотических свалок 1652 года брандер "действовал, так сказать, один, ища случая сцепиться с неприятелем, подвергаясь риску ошибки, беззащитный против орудий неприятеля, почти уверенный, что или будет потоплен им, или сгорит бесполезно. Теперь, в 1665 году, все изменилось. Его добыча обозначилась ясно; он знает ее и легко преследует ее в относительно постоянной позиции, занимаемой ею в линии неприятеля. С другой стороны, корабли дивизии, к которой брандер принадлежит, не теряют его из виду. Они сопровождают его, насколько возможно прикрывают его огнем своей артиллерии и освобождают его, не давая ему сгореть, как только бесплодность его попытки выясняется. Очевидно, что при таких условиях его действия, хотя и не обеспеченные (это и не может быть иначе), все-таки приобретают больше шансов на успех". Эти поучительные строки нуждаются, быть может, в том добавочном замечании, что смущение в строе одной из сражающихся сторон в то время, как у другой строй сохранен хорошо, дает последней лучшие шансы для отчаянной атаки. Тот же автор, разбирая деятельность брандера до его исчезновения, говорит: "Здесь, следовательно, мы видим брандер в апогее его значения. Это значение уменьшается и деятельность брандера кончается полным исчезновением его с поля сражения в открытом море, когда морская артиллерия делается более совершенной, более дальнобойной, более меткой и скорострельной[22], когда корабли, получив лучшие обводы, большую управляемость, большую и лучше уравновешенную парусность, делаются способными, благодаря этому, избегать почти наверняка столкновения с брандерами, посланными против них, когда флоты руководствуются принципами тактики, отличавшейся столько же искусством, сколько и робостью — тактики, преобладавшей столетие спустя в течение всей Американской войны за независимость, и когда, наконец, эти флоты, чтобы не подвергаться риску расстройства совершенной правильности их ордера баталии, избегают сближения до малых дистанций и предоставляют одной артиллерии решать судьбу сражения".

В этом рассуждении автор имеет в виду ту характерную особенность войны 1665 года, которая, помогая действию брандера, в то же время дает последней особенный интерес в истории морской тактики. В ней практикуется впервые тесно сомкнутая линия баталии (close haulend line of battle), неоспоримо принятая как боевой строй флотов. Довольно понятно, что при достижении этими флотами численности от восьмидесяти до ста кораблей, как то часто имело место, такие линии страдали большим несовершенством и по ломанное — ти их, и по неправильности промежутков между судами; но общая цель построения очевидна при всех несовершенствах его исполнения. Обыкновенно честь улучшения этого строя приписывают герцогу Йоркскому (впоследствии Яков II), но вопрос о том, кому обязано его усовершенствование, имеет мало значения для морских офицеров нашего времени, по сравнению с тем поучительным фактом, что прошло так много времени между появлением большего парусного корабля с его бортовой батареей и систематическим принятием строя, который был наилучшим образом приспособлен для развития полной силы флота при взаимной поддержке кораблей его. Для нас, имеющих в руках все элементы задачи, вместе с окончательно достигнутым результатом, этот последний кажется довольно простым, почти очевидным. Почему же достижение его потребовало так много времени от способных людей той эпохи? Причина — и в этом и заключается урок для офицеров нашего времени — была несомненно та же, вследствие которой остается неизвестным надлежащий боевой строй теперь — дело в том, что нужды войны не требовали от моряков тщательно обдуманного решения по этому предмету до тех пор, пока Голландия не встретила, наконец, в Англии равносильного себе соперника на море. Логика, принятая в линии баталии для боевого строя, ясна и проста, и хотя она достаточно знакома морякам, тем не менее не лишним будет привести здесь выдержку из цитированного уже выше автора, так как его рассуждения отличаются изяществом и точностью, всецело французскими: "С увеличением силы военного корабля и с усовершенствованием его мореходных и боевых качеств проявился и равносильный успех в искусстве пользования ими… По мере того, как морские эволюции делаются более искусными, их важность растет день ото дня. Этим эволюциям нужна была база, пункт, от которого они могли бы отправляться и к которому могли бы возвращаться. Флот военных кораблей должен быть всегда готов встретить неприятеля логично поэтому, чтобы такой базой для морских эволюции был боевой строй. Далее, с упразднением галер, почти вся артиллерия переместилась на борта корабля, почему и возникла необходимость держать корабль всегда в таком положении, чтобы неприятель был у него на траверзе. С другой стороны, необходимо, чтобы ни один корабль своего флота не мог помешать стрельбе по неприятельским судам. Только один строй позволяет удовлетворить вполне этим требованиям, это — строй кильватера. Последний, поэтому, избран, как единственный боевой строй, а следовательно и как базис для всей тактики флота. В то же время осознали, что для того, чтобы боевой строй, эта длинная тонкая линия орудий, не мог быть поврежден или разорван в слабейшем его пункте, необходимо вводить в него только суда если не равной силы, то, по крайней мере, с одинаково сильными бортами. Логически вытекает отсюда, что одновременно с тем, как кильватерная колонна делается окончательно боевым строем, устанавливается различие между линейными кораблями, которые одни только предназначены для него, и более мелкими судами для других целей".

Если к изложенному мы прибавим соображения, которые приводят к тому, чтобы линия баталии была тесно стянутой линией, то задача явится вполне разработанной. Но цепь рассуждений была и двести пятьдесят лет назад так же ясна, как она ясна теперь, почему же она не приводила, практически, к выводу так долго? Частью, без сомнения, потому, что тогда старые традиции, традиции галерных сражений, — держались еще прочно и мешали правильному взгляду на новый порядок вещей, главным же образом потому, что люди вообще беспечно относятся к выяснению современного им положения и к принятию соответствующего этому положению образа действий. Нижеследующие строки, написанные адмиралом французского флота Лабруссом (Labrousse) в 1840 году, в высшей степени поучительны, как редкий пример прозорливости, распознавшей своевременно фундаментальную перемену в условиях и предсказавшей — результаты ее: "Благодаря пару, — писал он, — суда будут способны двигаться во всех направлениях с такою скоростью, что последствия столкновения могут, и даже должны, как это было прежде, занять место метательного оружия и уничтожить расчеты искусно маневрирующего. Таран будет благоприятствовать скорости без нарушения мореходных качеств корабля. Как только одна какая-нибудь держава примет это ужасное оружие, должны будут принять его и все другие державы, — под страхом, что в противном случае суда их окажутся несомненно слабее неприятельских, и таким образом сражение обратится в борьбу тарана против тарана". Хотя и воздерживаясь от безусловного приписывания тарану значения главного боевого оружия в наше время, а такое значение приписывается ему теперь во французском флоте, — мы все-таки полагаем, что вышеприведенная короткая выдержка может служить примером того пути, по какому должны идти исследования о боевом строе будущего. Французский писатель, комментирующий статью Лабрусса, говорит: "Для наших отцов едва достаточны были двадцать семь лет, протекшие с 1638 года времени постройки Courronne — до 1665 года, для того, чтобы перейти от тактического строя фронта — строя галерного флота — к строю кильватерной колонны. Нам самим понадобилось двадцать девять лет с 1830 года, когда в нашем флоте появилось первое паровое судно, до 1859 года, когда принятие принципа таранного боя было закреплено закладкой Solferino и Magenta, для преобразований в противоположном направлении; настолько справедливо, что истина всегда медленно выходит на свет… Это преобразование совершилось не скоро, не только потому, что потребовалось время для постройки и вооружения флота нового материального состава, но больше всего — о чем грустно сказать — потому, что необходимые последствия новой движущей силы были большинством упущены из виду"[23].

Мы переходим теперь к справедливо прославленному Четырехдневному сражению в июне месяце 1666 года, которое требует особенного внимания не только по причине большого числа кораблей, участвовавших в нем с обеих сторон, и не только по необыкновенной физической выносливости людей, которые выдерживали жаркое морское сражение в течение стольких дней кряду, но также и потому, что главнокомандующие с обеих сторон, Монк и де Рейтер, были самыми замечательными моряками или, скорее, флотоводцами из всех, какие выдвинулись в их отечествах в семнадцатом столетии. Возможно еще, что Монк в летописях английского флота стоит ниже Блэка (Blake), но все согласны, что де Рейтер представляет выдающуюся фигуру не только в голландском флоте, но и среди всех морских офицеров того века. Предлагаемое нами описание упомянутого сражения заимствовано, главным образом, из журнала "Revue Martime et Coloniale"[24], где оно напечатано как недавно найденное письмо одного голландского дворянина, служившего волонтером на корабле де Рейтера, к своему другу во Франции. Рассказ изложен в нем весьма ясно и правдоподобно — качество, не всегда присущее описаниям столь давно прошедших сражений, данные, сообщаемые им, приобрели еще большую ценность после того, как они подтвердились, в главных подробностях, мемуарами графа де Гиша (de Guiche)[25] — также волонтера в голландском флоте, взятого к де Рейтеру после того, как корабль, на котором он находился сначала, был сожжен брандером. Однако упомянутые описания содержат несколько одинаковых фраз, указывающих на то, что оба они заимствованы из общего источника, и не могут приниматься за вполне самостоятельные изложения, но так как они в то же время характеризуются и существенным внутренним различием, то можно предположить, что оба автора изложили события как очевидцы, сначала самостоятельно, но затем сверили и взаимно проредактировали свои описания прежде, чем послали их своим друзьям, или окончательно занесли их в свои дневники.

Со стороны англичан сражалось около восьмидесяти кораблей, а со стороны голландцев — около ста, но это неравенство в числе в значительной мере уравновешивалось большей величиной многих из английских судов. Непосредственно перед сражением английское правительство сделало большую стратегическую ошибку: король получил извещение, что французская эскадра была на пути из Атлантики для соединения с голландцами. Он тотчас же разделил свой флот, послав двадцать кораблей, под начальством принца Руперта, к западу, для встречи французов, а остальная часть флота, под командой Монка, должна была идти к востоку, навстречу голландцам.

Положение, подобное тому, в каком находился английский флот, которому угрожало нападение с двух сторон, представляет одно из сильнейших искушений для командующего. Оно вызывает со стороны последнего весьма сильное побуждение встретить обоих противников и, следовательно, разделить свои силы, как сделал это Карл, но уступка такому побуждению, за исключением случая подавляющего превосходства над силами неприятеля, — ошибка, дающая врагу возможность разбить флот по частям, что, как мы сейчас увидим, в действительности и имело место в рассматриваемом случае. Результат сражения в первые два дня был бедственным для большей дивизии английского флота, которою командовал Монк, и она была тогда вынуждена отступить назад к Руперту, и вероятно, только счастливое возвращение последнего спасло английский флот от весьма серьезных потерь или, по крайней мере, от опасности быть запертым в его собственных портах. Сто сорок лет спустя, в возбужденной стратегической игре, происходившей в Бискайской бухте перед Трафальгарской битвой, английский адмирал Корнваллис сделал совершенно такую же ошибку, разделив свой флот на две равные части дистанцией, которая исключала возможность взаимной поддержки и которую Наполеон характеризовал, как блестящий пример глупости… Урок, одинаково поучительный для всех веков.

Голландцы отплыли к английскому берегу с попутным восточным ветром, который, однако, переменился затем на юго-западный, нагнал туман и засвежел, так что де Рейтер, боясь быть отнесенным слишком далеко к северу, встал на якорь между Дюнкерком и Даунсом[26]. Флот его лег тогда на NNO, причем авангард был с правой стороны, а Тромп, который командовал арьергардом, — с левой. Этот последний занимал самое наветренное положение, центр эскадры, под командой де Рейтера, был под ветром у него и, наконец, авангард был под ветром у центра[27]. Таково было положение голландского флота на рассвете 11-го июня 1666 г., и по тону вышеупомянутых описаний можно думать, что он не был в хорошем порядке, хотя прямо об этом и не говорится.

В то же утро Монк, также бывший до того на якоре, увидал голландский флот под ветром и, хотя так сильно уступая ему в численности, решился сейчас же атаковать его в надежде, что при сохранении преимущества в ветре, он может продолжать бой, только пока это будет выгодно для него. Он поэтому лег на правый галс вдоль линии неприятеля, оставив правое крыло и центр его вне пушечного выстрела, и пришел на траверз левой эскадры Тромпа. Тридцать пять кораблей Монка держались соединенно, но арьергард растянулся и отстал, как это естественно должно случаться с длинными колоннами. С этими тридцатью пятью кораблями Монк, положив руль на ветер, спустился на Тромпа, эскадра которого обрубила якорные канаты и легла на тот же галс (V'), обе сражающиеся линии шли таким образом к французскому берегу, и ветер так кренил суда, что англичане не могли пользоваться орудиями своего нижнего дека (фиг. 2, V"). Центр и арьергард голландского флота также обрубили канаты и последовали движениям Тромпа, но, будучи слишком далеко под ветром, они в течение некоторого времени не могли вступить в бой. Именно в это время один большой голландский корабль, отделившийся от своего флота, был зажжен и сгорел — без сомнения, корабль, на котором находился граф де Гиш.

Приблизившись к Дюнкерку, суда английского флота повернули на другой галс, вероятно все вдруг, потому что, при приведении к весту, бывшие сначала в авангарде суда его свалились с голландскими центром, которым командовал сам де Рейтер (фиг. 2, С"), и были сильно повреждены при этом. Это обстоятельство естественнее могло бы случиться с арьергардом, а потому оно показывает что одновременность маневра судов изменила порядок их. Сражавшиеся корабли естественно увалились под ветер, что дало де Рейтеру возможность соединиться с Тромпом. Два английские флагманские корабля были выведены из строя и отрезаны, один из них, Swiftsure, спустил флаг после того, как был убит адмирал — молодой человек только двадцати семи лет. "Заслуживает высокого удивления, — говорит современный писатель, решимость вице-адмирала Беркли (Berkeley), который, — несмотря на то, что был отрезан от линии и окружен врагами, что большое число его людей были убиты, что его корабль был лишен возможности управляться и был абордирован со всех сторон, — все-таки продолжал сражаться почти один, убил нескольких человек собственными руками и не сдавался ни на какие условия, пока, наконец, будучи поражен в горло мушкетной пулей, он не удалился в каюту капитана, где был найден мертвым, распростертым на столе и почти залитым собственной своей кровью". Совершенно столь же доблестно, но более счастливо по своему исходу, было поведение другого английского адмирала, отрезанного таким же образом, и подробности его борьбы, хотя и не поучительные в каком-либо другом отношении, заслуживают описания их здесь словами очевидца, как дающая превосходную картину жарких схваток тех дней и оживляющая несколько сухие детали. "Будучи весьма скоро лишен возможности управляться, он был настигнут одним из неприятельских брандеров, сцепившимся с ним с правого борта, однако он был спасен почти невероятными усилиями лейтенанта, который, отцепив крючья (grappling-irons) брандера посреди огня, спрыгнул назад на палубу корабля невредимым. Голландцы, настаивая на уничтожении этого несчастного корабля, послали второй брандер, который сцепился с ним с левого борта и с большим успехом, чем первый, ибо паруса мгновенно загорелись и экипаж был объят такой паникой, что почти пятьдесят человек его бросились за борт. Адмирал сэр Джон Гарман (John Harman), видя такое смятение, вбежал со шпагой наголо в толпу оставшихся и угрожал немедленной смертью первому, кто попытается покинуть корабль или кто не употребит всех усилий для потушения огня. Экипаж возвратился тогда к своим обязанностям и потушил огонь, но все-таки такелаж успел обгореть настолько, что одна из марса-реи упала и сломала адмиралу ногу. Посреди скопления этих несчастий третий брандер приготовился сцепиться с кораблем, но был потоплен снарядами орудий прежде, чем успел достигнуть какого-нибудь результата. Голландский вице-адмирал Эвертцен (Evertzen) подошел к нему и предложил сдаться, но сэр Джон отвечал: "Нет-нет, до этого еще не дошло",и дал по противнику залп, которым, между прочим, был убит командир голландского судна, после этого другие противники удалились"[28].

Не удивительно поэтому, что в описании, которому мы следовали, говорится о потере англичанами двух флагманских кораблей, из коих один был уничтожен брандером. "Английский главнокомандующий все еще лежал на левом галсе и, — говорит автор, — когда ночь наступила, мы могли видеть его гордо проводящим свою линию мимо эскадр Североголландской и Зеландской (оказавшихся в арьергарде, но бывших первоначально в авангарде), которые от полдня до этих пор не могли вылавировать к неприятелю (фиг. 2, R') со своего подветренного положения". Заслуга атаки Монка, как пример высшей тактики, очевидна и носит сильное сходство с атакой Нельсона в Абукирском сражении. Быстро сообразив слабое место голландского строя, он атаковал силы, значительно превосходившие его эскадру, таким образом, что только одна часть их могла принять участие в сражении и хотя англичане, правда, понесли более тяжелые потери, но они сохранили блестящий престиж и должны были произвести угнетающее впечатление на голландцев. Очевидец говорит далее: "Дело продолжалось до 10 часов вечера, друзья и недруги так перемешались в общей свалке, что каждый корабль мог пострадать одинаково как от своих, так и от чужих. Легко заметить, что наш успех дня и неудачи англичан произошли от того, что корабли последних были слишком рассеяны, т. е. держались в слишком растянутом строе, не будь этого, мы не могли бы отрезать часть его, как сделали это. Ошибка Монка состояла именно в том, что он не держал своих кораблей более соединенно". Самый факт указан правильно, но с критикой его едва ли можно согласиться, разрыв линии в такой длинной колонне парусных судов был почти неизбежен и представлял одну из случайностей, возможность которых Монк предвидел, когда предпринял атаку. Английский флот удалился на левом галсе на W или WNW, а на следующий день возвратился для возобновления боя. Голландцы были сначала на ветре у них, также на левом галсе и в своем нормальном строе, — правый фланг впереди; но неприятельские суда, обладая лучшей способностью к лавировке и имея более дисциплинированные команды, скоро выбрались на ветер и заняли более выгодное положение. Со стороны англичан в этот день участвовали в сражении сорок четыре корабля, со стороны же голландцев — около восьмидесяти; многие из английских кораблей, как было выше сказано, имели большие размеры, чем голландские. Враждебные флоты проходили теперь один мимо другого контр-галсами; английский флот — на ветре у голландского[29]; но Тромп в арьергарде, видя, что боевой строй голландцев невыгоден, так как суда их, построенные в две или в три линии, маскировали огонь друг друга, повернул и затем вышел на прежнем галсе на ветер неприятельского авангарда (R'), и он мог это сделать вследствие длины линии и потому, что англичане, идя параллельно голландской колонне, не держались круто к ветру. "В этот самый момент два флагмана голландского авангарда спустились со своими эскадрами, подставив противнику кормы (V'). Рейтер, сильно удивленный, пытался остановить их, но тщетно, и поэтому счел себя вынужденным подражать их маневру, чтобы не отделять от остального флота своей эскадры, ему удалось сделать это в порядке, держа соединенно свои корабли, к которым присоединился один из авангардных кораблей, недовольный поведением своего непосредственного начальника. Тромп оказался теперь в большой опасности, отделенный (сначала своим собственным маневром, а потом и маневром авангарда) от своего флота английским, и был бы разбит, если бы не Рейтер, который, видя крайность положения его, поднялся к нему; таким образом авангард и центр расположились сзади арьергарда, на галсе, противоположном тому, на котором вступили в бой. Это помешало англичанам сосредоточить атаку на эскадре Тромпа из опасения, что тогда Рейтер выйдет на ветер, чего они не могли допустить вследствие значительно меньшей численности их. Как действия Тромпа, так и поведение младших флагманов в авангарде, хотя и показывая весьма различные степени воинственного пыла, резко обнаруживают тот недостаток дисциплины и воинского духа среди голландских офицеров, о котором уже говорилось выше… Никаких признаков подобного недостатка не замечается в это время в английском флоте.

Как живо чувствовал Рейтер неудовлетворительность поведения своих подчиненных, видно из того, что когда Тромп немедленно после этого частного сражения явился на флагманский корабль, матросы шумно приветствовали его; но Рейтер сказал: "Теперь не время для радости, скорее следует плакать". Действительно наше положение было дурно; каждая эскадра действовала различно, не в линии, и в то же время все корабли собрались в кучу, подобно стаду баранов, так тесно, что англичане могли окружить их своими сорока кораблями (июня 12-го, фиг. 2). Английский флот был в удивительном порядке, но по какой то причине не воспользовался преимуществом своего положения в надлежащей мере. Причина, без сомнения, была та же, какая часто мешала действиям парусных судов при всех выгодных внешних обстоятельствах, это неспособность к свободному маневрированию при обитом такелаже и рангоуте, присоединившаяся в данном случае еще к малочисленности английского флота, при которой риск на решительный бой был бы неуместен.

Рейтер был, таким образом, в состоянии снова построить свой флот в прежний строй, хотя и при сильных препятствиях со стороны противника, и затем оба флота опять прошли друг мимо друга контр-галсами — голландский под ветром, причем корабль Рейтера был последним в его колонне. Проходя мимо английского арьергарда, он потерял грот-стеньгу и грота-реи. После другой частной стычки, англичане отступили на северо-запад, по направлению к своим берегам; голландцы последовали за ними; ветер все еще дул от юго-запада, но был слабым. Английский флот теперь уже открыто отступал, и преследование его противником продолжалось всю ночь; флагманский корабль Рейтера при этом так отстал вследствие понесенных в бою аварий, что совсем скрылся из виду у арьергарда. На третий день Монк продолжал отступать к западу. Согласно английским описаниям, он сжег три выведенные из строя корабля, послал вперед наиболее подбитые, и сам составил арьергард с теми, которые были способны к бою и число которых определяется, опять английскими источниками, различно, — от шестнадцати до двадцати восьми (План II, июня 13-го). Один из самых больших и самых лучших кораблей английского флота, Royal Prince, вооруженный девяноста орудиями, приткнулся к Галлоперской мели и был взят в плен Тромпом (План И, а); но в общем отступление Монка совершалось в таком порядке, что иных аварий он не потерпел. Это показывает, что голландцы пострадали в сражении весьма серьезно. К вечеру показалась эскадра Руперта, и все корабли английского флота, за исключением получивших повреждения в бою, наконец, соединились вместе.

На следующий день ветер опять сильно засвежел от юго-запада, почему голландцы оказались на ветре. Англичане, вместо того, чтобы попытаться лечь на другой галс, обошли противника с кормы, полагаясь на скорость хода и хорошую управляемость своих кораблей. После этого сражение началось по всей линии, на левом галсе, причем английский флот был под ветром[30]. Голландские брандеры направлялись дурно и действовали безрезультатно, тогда как английские сожгли два неприятельских судна. Оба флота продолжали идти таким образом, обмениваясь залпами, в течение двух часов, по истечении которых английский флот прошел через голландскую линию[31]. Всякая правильность строя была после того нарушена. "В этот момент, — говорит очевидец, — представлялось необыкновенное зрелище: все суда рассеялись, как английские, так и наши. Но, к нашему счастью, большая часть наших кораблей, окружавших адмирала, осталась на ветре, а большая часть английских судов, также с их адмиралом, оказалась под ветром (фиг. 1 и 2, С и С'). Это обстоятельство и было причиной нашей победы и их поражения. Кругом нашего адмирала собралось тридцать пять или сорок кораблей его и других эскадр, так как последние совсем потеряли строй и рассеялись. Остальные голландские суда отделились от него. Командовавший авангардом, ван Нэсс (van Ness), пошел с четырнадцатью кораблями в погоню за тремя или четырьмя английскими, которые, форсируя парусами, выбрались на ветер голландского авангарда (фиг. 1, V). Ван Тромп, с арьергардной эскадрой, увалившейся под ветер относительно де Рейтера и главной части английского флота (фиг. 1, R), должен был идти за ван Нэссом с тем, чтобы потом присоединиться к адмиралу, обойдя английский центр". Де Рейтер и главная часть английского флота завязали жаркий бой, все время вылавировывая на ветер. Тромп, неся возможно большие паруса, догнал ван Нэсса и возвратился, уведя с собою авангард (V, R'); но, вследствие постоянной лавировки к ветру главного флота противника, он оказался под ветром у него и не мог присоединиться к Рейтеру, бывшему на ветре (фиг. 3, V", R"). Рейтер, видя это, сделал сигнал собравшимся кругом него судам, и главная часть флота спустилась полным ветром (фиг. 3, С"), который был тогда очень крепок. "Таким образом почти мгновенно мы очутились посреди англичан, которые, атакованные с обоих бортов, пришли в смятение и не могли сохранить своего строя, нарушенного как ходом сражения, так и сильным ветром. Бой был тогда в самом разгаре (фиг. 3). Мы увидели, как командующий английский адмирал был отрезан от своих сил, сопровождаемый одним только брандером. С ним он выбрался на ветер и, пройдя через северную голландскую эскадру, опять занял место во главе пятнадцати или двадцати присоединившихся к нему кораблей".

Так окончилось это большое морское сражение, замечательнейшее, в некоторых чертах своих, из всех, когда-либо происходивших в океане. При взаимной противоречивости отчетов о нем невозможно сделать более, как только оценить результаты. Совершенно беспристрастное описание говорит: "Голландцы потеряли в этих сражениях трех вице-адмиралов, две тысячи человек и четыре корабля. У англичан было убито пять тысяч человек и взято в плен три тысячи; кроме того, они потеряли семнадцать кораблей, из которых девять остались в руках победителей"[32]. Нет сомнения, что поражение англичан было ужасно и что это случилось всецело вследствие той ошибки, что флот их был ослаблен отделением от него большего отряда, посланного в другом направлении. Подобные отделения иногда — неизбежное зло; но в данном случае никакой необходимостью оно не вызывалось. Имея в виду приближение французского флота, англичанам надлежало бы атаковать голландцев всеми своими силами прежде, чем их союзники могли бы соединиться с ними. Урок этот приложим к условиям наших дней, как и к условиям всякой эпохи. Второй урок, также ценный и для нашего времени, указывает на необходимость целесообразных военных учреждений для насаждения и возрощения в военной корпорации надлежащего воинского духа, гордости и дисциплины. Как ни велика была первоначальная ошибка англичан и как ни серьезно было их поражение, но все-таки нет сомнения, что последствия их были бы много хуже, если бы не тот высокий дух и искусство, с какими подчиненные Монка приводили в исполнение его планы, и если бы у Рейтера не было недостатка в подобной поддержке со стороны его подчиненных. В описаниях движений английского флота мы не читаем ничего похожего на обращение тылом к противнику двух младших флагманов в критический момент или на то, что третий флагман, с дурно направленным пылом, занял неправильное положение относительно неприятеля. Выучка экипажа английских судов, стройность и точность их маневрирования даже в тех обстоятельствах были замечательны. Француз де Гиш, очевидец этого четырехдневного сражения, писал: "Ничто не сравнится с красивыми строем английского флота в море. Никогда линия не может быть начерчена прямее, чем та, которая была образована их кораблями; таким образом они сосредоточивают огонь всех своих орудий на проходящем близ них противнике… Английские корабли сражаются подобно линии кавалерии, маневрирующей стройно и по правилам и только для отбития противника, тогда как голландский флот движется подобно кавалерии, эскадроны которой выходят из рядов и поодиночке вступают в бой"[33].

Голландское правительство, ненавидевшее расходы, не военное по своему духу и беспечное вследствие длинного ряда легких побед над деморализованным флотом Испании, допустило свой флот до обращения в собрание вооруженных купеческих судов. При Кромвеле ему пришлось особенно тяжело. Правда, наученные суровыми уроками этой войны, Соединенные Провинции, под руководством способного правителя, сделали много для улучшения своего положения, но флот свой они еще не успели поставить на надлежащую высоту. "В 1666-м году, как и в 1653-м, — говорит французский морской писатель, фортуна войны, кажется, склонилась на сторону англичан. Из трех больших сражений два увенчались для них решительными победами, а третье, хотя и имело обратный результат, но тем не менее только увеличило славу их моряков. Этим они обязаны разумной смелости Монка и Руперта, талантам некоторых адмиралов и капитанов и искусству своих матросов и солдат. Мудрые и энергичные усилия, сделанные правительством Соединенных Провинций, и неоспоримое превосходство Рейтера как в опытности, так и в гениальности, над всеми его противниками не могли уравновесить слабость или неспособность большинства голландских офицеров и нижних чинов, явно уступавших экипажу английского флота"[34].

Англия, как мы заметили выше, все еще чувствовала отпечаток железной руки Кромвеля на своих военных учреждениях; но отпечаток этот уже стушевывался. Еще до объявления следующей Голландской войны Монк умер и был неудачно замещен кавалером Рупертом. Придворная расточительность, подобно скупости бургомистров в Голландии, вредно отразилась на надлежащем снабжении флота, а придворный разврат подрывал дисциплину так же неизбежно, как и коммерческий индифферентизм. Влияние всего этого с очевидностью сказалось шесть лет спустя, когда флоты этих двух стран встретились снова между собою.

Одна хорошо известная черта всех военных флотов того времени заслуживает здесь, между прочим, нашего внимания, так как ее настоящий смысл и значение не всегда, быть может, понимаются надлежащим образом. Командование флотом и отдельными судами часто вверялось "солдатам", т. е. офицерам армии, не привычным к морю и не знающим искусства управления кораблем, которое возлагалось в таком случае на офицера другого класса. Всматриваясь в дело внимательно, легко видеть, что это обстоятельство вело к разладу между управлением боем и управлением движущей силой корабля. В этом сущность дела, которая не изменяется с изменением рода двигательной силы. Неудобство и несостоятельность такой системы были так же очевидны тогда, как и в настоящее время, логика фактов постепенно привела к соединению этих двух функций в руках одного корпуса офицеров, и в результате получился современный флотский офицер, как этот термин понимается вообще[35]. К несчастью в этом процессе слияния допущено было одержать верх менее важной функции; флотский офицер стал более гордиться своею ловкостью в управлении двигательной силой судна, чем своим уменьем развить боевую действительность его. Дурные последствия этого недостатка интереса к военной науке делались особенно очевидны, когда офицер достигал чина, при котором ему вверялось командование флотом, так как здесь именно знание военного дела наиболее ценно и предварительная подготовка в нем необходима, но и при командовании отдельным кораблем недостаток последней давал себя знать. От упомянутого ложного направления произошло то, особенно в английском флоте, что гордость моряка заступила место гордости воина по профессии. Английский морской офицер более заботился о том, что уподобляло его коммерческому капитану, шкиперу, чем о том, что делало бы его военным в профессиональном смысле. Во французском флоте результат этот не был столь общим, благодаря, вероятно, более воинственному духу правительства, и особенно дворянства, которому офицерское звание было исключительно предоставлено. Невозможно было, чтобы люди, все сотоварищество которых было военным, все друзья которых смотрели на военную службу как на единственную, достойную дворянина карьеру, — могли думать больше о парусах и снастях, чем о пушках или о флоте. Английский корпус офицеров был другого происхождения. Следующее хорошо известное выражение Маколея имеет еще большее значение, чем думал сам автор его: "Были моряки и были джентльмены во флоте Карла II; но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками". Дело заключалось не в отсутствии или присутствии джентльменов как таковых, а в том, что по условиям того времени джентльмены составляли по преимуществу военный элемент тогдашнего общества, и что моряки, после голландских войн, постепенно вытесняли со службы джентльменов, а с ними и военный тон и дух, в том смысле, в каком это понятие отличается от простого мужества. "Даже люди такого хорошего происхождения, как Герберт (Herbert) и Рассел (Russel), адмиралы Вильгельма III, — говорит биограф лорда Хоука (Hawke), которые были настоящими моряками^ могли удержать за собой такую репутацию, только принимая грубые манеры морских волков (hardly tarpaulin)". Те самые национальные черты, которые делали французов худшими моряками сравнительно с англичанами, делали их лучшими воинами — не по мужеству, но по искусству. До настоящих дней это направление сохраняется; во флотах латинских наций управление двигательной силой корабля не имеет такого значения, как военные обязанности. Прилежание и систематичность, свойственные национальному характеру, заставляют серьезного французского офицера развивать и разбирать тактические вопросы логическим путем и готовить себя к управлению флотами не только в качестве моряка, но в качестве воина. В Американскую войну за независимость результат показал, что, несмотря на печальную беспечность правительства, люди, которые прежде всего были военными, хотя, как моряки, и уступали своим противникам, могли встречаться с последними более, чем на равных условиях в отношении тактического искусства, а в управлении флотами превосходили их. Мы уже указывали выше на ложную теорию, в силу которой французский флот избирал предметом своих действий не уничтожение своего врага, а какую-то другую конечную цель. Таким образом, французы свое тактическое искусство применяли к ошибочным стратегическим целям; но это не уничтожает того факта, что в этом искусстве они, как люди лучшего военного образования, были выше англичан — более моряков, чем военных. Мы не знаем с достоверностью, из какого класса происходили главным образом голландские офицеры, так, с одной стороны, английский морской историк говорит в 1666 году, что большая часть капитанов голландского флота были сыновьями богатых бургомистров и не имели никакого опыта, но получили это звание ради политических причин, по распоряжению президента Генеральных Штатов (Grand Pensionary); с другой же стороны Дюкень (Duqesne), способнейший французский адмирал того времени, восхваляет в 1676 году точность и искусство тех же голландских капитанов, в выражениях, весьма нелестных для своих офицеров. Судя по многим данным, весьма вероятно, что голландские офицеры были, вообще говоря, коммерческими моряками, мало знакомыми с духом военной службы. Но, благодаря строгости, с какою государство и народный гнев наказывали виновных, эти офицеры, далеко не лишенные блестящей личной храбрости, скоро усваивали требования долга и военной дисциплины. Вот почему в 1672 году они вели себя иначе, чем в 1666 году.

Прежде, чем оставить Четырехдневное сражение, уместно привести отзыв о нем еще одного писателя: "Таково было кровавое сражение Четырех Дней, или Па-де-Кале, достопамятнейшее из морских сражений нового времени, и не по результатам, а по развитию его различных фаз, по неистовому увлечению сражавшихся, по смелости и искусству вождей флотов и по новому характеру, который оно дало морской войне. Более, чем всякое другое, это сражение ясно отмечает переход от прежних методов к тактике конца семнадцатого столетия. В первый раз мы можем здесь проследить, как будто по начертанному плану, главные движения сражавшихся флотов. Кажется совершенно ясным, что и голландскому и британскому флотам дана была тактическая книга и свод сигналов, или, по крайней мере, письменные инструкции, обширные и точные, имевшие значение такого кодекса. Чувствуется, что каждый адмирал держит свою эскадру в руках и что даже главнокомандующий располагает по своему желанию во время сражения различными подразделениями своего флота. Сравните это сражение с тем, которое было в 1652 году, и вам бросится в глаза один ясный факт — в период времени между ними морская тактика претерпела революцию.

Таковы перемены, отличающие войну 1665-го года от войны 1652-го года. Как и в предшествовавшую войну, адмирал все еще думает о наветренном положении, как о представляющем выгоды для его флота, но забота об этом не является уже более, с тактической точки зрения, главною, мы можем почти сказать, единственною, как это было прежде. Теперь он желает прежде всего держать свой флот в хорошем порядке и соединенно так долго, как возможно так, чтобы удержать способность комбинирования в течение сражения движений различных эскадр. Посмотрите на де Рейтера в конце Четырехдневного сражения: с большим трудом он удерживается на ветре английского флота, но тем не менее не колеблется пожертвовать этим преимуществом, чтобы соединить две части флота, разделенные неприятелем. Если в позднейшем сражении под Норд-Форландом имеют место большие промежутки между голландскими эскадрами и арьергард постоянно удаляется от центра, то Рейтер сетует на такую ошибку, как на главную причину своего поражения, он сожалеет о ней в официальном рапорте. Он даже обвиняет Тромпа (бывшего его личным врагом) в измене и трусости, — обвинение несправедливое, но тем не менее показывающее, какая огромная важность с тех пор приписывается строгому в правильному сохранению соединенности действий в течение сражения"[36].

Эта оценка рассматриваемого сражения справедлива, поскольку оно указывает на господствовавшие тогда взгляды и стремления, но результаты его не были так полны, как можно было бы заключить из нее.

Английский флот, несмотря на тяжелые потери, понесенные им в Четырехдневном сражении, был уже снова в море менее, чем через два месяца, к крайнему удивлению голландцев; и 4-го августа под Норд-Форландом состоялась другая жестокая битва, окончившаяся полным поражением голландского флота, отступившего к своим берегам. Англичане последовали за ним и вошли в одну из голландских гаваней, где уничтожили большое число коммерческих судов, а также разрушили город, имевший довольно большое значение. К концу 1666-го года обе стороны утомились войною, которая причиняла много вреда их торговле и ослабляла их флоты, к выгоде возраставшей тогда морской силы Франции. Начались переговоры о мире; но Карл II, настроенный против Соединенных Провинций, уверенный, что возрастающие претензии Людовика XIV на переход под его скипетр Испанских Нидерландов нарушает существовавший тогда союз между Францией и Голландией, и, полагаясь также на серьезность поражений голландцев на море, был слишком притязателен и надменен в своих требованиях. Но для того, чтобы поддержать и оправдать свой образ действий, он должен был позаботиться о своем флоте, престиж которого так поднялся его победами. Вместо того бедность результат его нецелесообразных трат и дурной внутренней политики — привела его к допущению упадка этого флота. Корабли в большом числе были разоружены, и он с готовностью принял мнение, соответствовавшее его денежным затруднениям. Так как оно имело сторонников во все периоды морской истории, то мы приведем его здесь для того, чтобы осудить его. Вот это мнение, горячо оспаривавшееся Монком. "Так как Голландия держится, главным образом, торговлей, жизнь ее флота опирается на ее торговлю и так как, что показал опыт, ничто не вредит столько государству, как расстройство его торговли, то силы Его Величества и надлежало бы направить к этой цели, достижение которой приведет к покорности наших врагов и притом с меньшим истощением средств армии, чем вызываемое снаряжением и содержанием каждое лето в море могущественного флота, как это было до сих пор… По этим мотивам король принял роковое решение — разоружить свои большие корабли и оставить в порту только несколько фрегатов для крейсерства"[37].

Следствием такой экономической теории ведения войны был тот факт, что президент Генеральных Штатов, де Витт (de Witt), который заставил своих моряков за год перед тем сделать промер Темзы, послал в эту реку, под начальством де Рейтера, флот из шестидесяти или семидесяти линейных кораблей. Последний поднялся 14-го июня 1667 года до Гравезенда, уничтожил корабли в Чатаме и на Медузе (Medway) и овладел Ширнессом (Sheerness). Огни зажженных голландцами пожаров были видны из Лондона, и голландский флот оставался в обладании устьями реки до конца месяца. Под давлением этого бедствия, последовавшего за большой чумной эпидемией и большим пожаром Лондона, Карл согласился на мир, который был подписан 31-го июля 1667 года в крепости Бреда (Peace of Breda). Самым серьезным результатом войны был переход Нью-Йорка и Нью-Джерси в руки Англии, соединившей, таким образом, свои северные и южные колонии в Северной Америке.

Прежде, чем перейти опять к изложению общего хода истории изучаемой нами эпохи, будет полезно остановиться на момент на обсуждении теории, имевшей такие бедственные последствия для Англии в 1667 году, а именно на том способе ведения морской войны, в котором главным средством вредить неприятелю служат попытки уничтожить или по крайней мере расстроить его торговлю. Этот способ, требующий содержания только небольшого числа быстроходных крейсеров и опирающийся на дух алчности нации к наживе, который позволяет снаряжение приватиров без прямых расходов со стороны государства, несет особую привлекательность, всегда представляемую экономией. Большой вред, наносимый богатству и благосостоянию неприятеля таким путем, также неоспорим; и хотя его коммерческие суда могут до некоторой степени укрываться в течение войны — обманом, под иностранным флагом, эта guerre de course[38], как называют такую войну французы, или это уничтожение неприятельской торговли, как можем назвать мы, если ведется успешно, должно сильно беспокоить правительство неприятельской страны и тревожить ее население. Такая война, однако, не может вестись самостоятельно; она должна быть поддерживаема (supported); не имея опоры в самой себе, она не может распространяться на театр, удаленный от ее базы. Такою базою должны быть или отечественные порты, или какой-либо солидный аванпост национальной силы на берегу или на море — отдаленная колония или сильный флот. При отсутствии такой поддержки крейсер может отваживаться только на торопливые рейсы на небольшом расстоянии от своего порта, и его удары, хотя и болезненные для неприятеля, не могут быть тогда роковыми. Не политика 1667-го года, а сильные флоты линейных кораблей Кромвеля заперли в 1652 году голландские коммерческие суда в их портах и были причиною того, что трава росла на улицах Амстердама. Когда, наученные страданиями, вынесенными за это время, голландцы снарядили и держали в море большие флоты в течение двух разорительных войн, то хотя их торговля и сильно страдала, они все-таки выносили бремя борьбы с соединенными силами Англии и Франции. Сорок лет спустя Людовик XIV был вынужден, вследствие истощения средств государства, на проведение политики, принятой Карлом II по скупости. Тогда настали дни великих французских приватиров: Жан Бара (Jean Bart), Форбэна (Forbin), Дюге-Труэна (Dugay-Trouin), Дю Касса (Du Casse) и других. Регулярные же флоты Франции почти не показывались в океане в течение большой войны за Испанское наследство (1702–1712). Французский морской историк говорит: "Не будучи в состоянии возобновить вооружение линейного флота, Людовик XIV увеличил число крейсеров в водах, наиболее посещавшихся торговыми судами, особенно в Канале и в Немецком море (недалеко от своих портов, следует заметить). Здесь крейсера всегда имели возможность препятствовать движению перевозивших войска транспортов или перехватывать морские караваны с припасами всякого рода. В этих морях, в центре коммерческого и политического мира, всегда есть работа для крейсеров. Несмотря на затруднения, которые они встречали, вследствие отсутствия больших дружественных флотов, они сослужили славную службу делу двух народов (французского и испанского). Перед лицом англо-голландской силы крейсера нуждались в удаче, смелости и искусстве. У наших моряков не было недостатка в этих трех условиях, но при этом еще каких начальников и капитанов они имели!"[39]

Английский историк, с другой стороны, хотя и допуская, что население и торговля Англии жестоко страдали от крейсеров, и горько сетуя иногда на администрацию, в результате указывает на все более и более возраставшее благосостояние страны и особенно ее коммерческих областей. Предшествовавшая война, напротив, с 1689 года по 1697 год, когда Франция послала большие флоты в море и оспаривала обладание океаном, сопровождалась совсем иным результатом. Тот же самый английский писатель говорит об этом времени: "По отношению к нашей торговле, мы страдали бесконечно более, — не только, чем французы, чего и следовало ожидать вследствие большего числа наших коммерческих судов, но чем мы сами страдали в какой бы то ни было из предшествовавших войн… Это происходило, в значительной мере, от бдительности французов, которые вели войну пиратским способом. Взяв все вместе, вне всякого сомнения, что наша торговля страдала чрезвычайно, многие из наших купцов были разорены"[40].

Маколей говорит об этом же периоде: "В течение многих месяцев 1693-го года английская торговля со Средиземноморскими странами была прервана почти всецело. Не было случая, чтобы коммерческое судно, шедшее из Лондона или Амстердама, если его не сопровождало прикрытие, достигало Геркулесовых столпов, не будучи абордировано французским приватиром; а посылать прикрытия из вооруженных судов было не легко". Почему? Потому, что суда английского флота были заняты наблюдением за флотом французским, и это отвлечение их от крейсеров и приватиров составляло поддержку, которую всякая крейсерская война должна иметь. Французский историк пишет об Англии в ту же эпоху (1696): "Состояние финансов было плачевно; денег едва хватало; страховая морская премия поднялась до тридцати процентов; Навигационный Акт, практически говоря, бездействовал, и английское мореходство было вынуждено прикрываться шведским и датским флагами"[41]. Полстолетия спустя французское правительство было опять приведено долгим пренебрежением к флоту к крейсерской войне. С какими результатами? Во-первых, французский историк говорит: "От июня 1756 года до июня 1760 года французские приватиры захватили более двадцати пяти сотен английских коммерческих судов. В 1761 году, хотя Франция не имела, собственно говоря, ни одного линейного корабля в море и хотя Англия захватила двести сорок наших приватиров, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Но, — продолжает он, — поразительный рост английского мореходства объясняет число этих призов"[42]. Другими словами, лишения, понесенные Англией в таких многочисленных захватах, которые должны были причинить большие убытки отдельным лицам и возбудить их недовольство, в общем, не препятствовали росту благосостояния государства и общества. О том же периоде у английского историка читаем: "В то время, как торговля Франции была почти уничтожена, торговые флоты Англии покрывали моря. С каждым годом ее торговля увеличивалась; деньги, которые война уносила, возвращались продуктами ее промышленности. Восемь тысяч судов были зафрахтованы английскими купцами". И затем, суммируя результаты войны и установив факт ввоза огромного количества монеты в государство вследствие иностранных завоеваний, автор продолжает: "Торговля Англии постепенно увеличивалась каждый год, и такая картина народного процветания в процессе длинной, кровавой и расходной войны, никогда не представлялась ранее в жизни какого бы то ни было народа в мире". С другой стороны, историк французского флота, рассматривая раннюю фазу тех же самых войн, говорит: "Английские флоты, не встречая никакого себе сопротивления, вымели моря. Наши приватиры и одиночные крейсера, не имея никакого флота для противодействия обилию их врагов, скоро кончали свою карьеру. Двадцать тысяч французских моряков томились в английских тюрьмах"[43]. Когда же во время Американской войны за независимость Франция возвратилась к политике Кольбера и начала царствования Людовика XIV и стала держать в море большие боевые флоты, то последовал тот же самый результат, какой был и в дни Турвилля. "В первый раз, — говорит "Annual Register", забывая или игнорируя опыт 1693 года и помня только славу последних войн, — английские коммерческие суда вынуждены были прикрываться иностранными флагами"[44]. Наконец, прежде чем покончить с рассматриваемым вопросом, можно заметить еще, что на острове Мартиника у французов была сильная отдаленная колония, избранная ими базой для крейсерской войны, и в течение Семилетней войны, как потом во время Первой Империи, эта колония, так же как и Гваделупа, представляла опору для многочисленных приватиров. "Летописи английского адмиралтейства оценивают потери англичан в Вест-Индии в течение первых годов Семилетней войны до тысячи четырехсот коммерческих судов, которые были взяты в плен или уничтожены". Вследствие этого английский флот атаковал эти острова, и ему удалось принудить их к сдаче, чем торговле Франции нанесены были убытки, более чем отомстившие за все зло, какое причинили Англии действия французских крейсеров; помимо того, уже самая система французского крейсерства была расстроена. В противоположность этому, в войну 1778 года тем же самым островам неприятель даже и не угрожал ни разу, так как они защищались большими флотами.

До сих пор мы рассматривали влияние действий крейсеров, не имеющих опоры в сильных эскадрах, на ту часть силы неприятеля, против которой она теоретически направлена, т. е. на его торговлю и на его богатство вообще, на "нерв войны". Кажется факты достаточно свидетельствуют, что даже для своей специальной цели такой способ войны не "заключителен", — изнурителен, но не смертелен, можно даже сказать, что он причиняет ненужные страдания. Каково же, однако, влияние этой политики на общие цели войны, для достижения которых она является одним из вспомогательных средств? Какое, затем, воздействие оказывает она на народ, к ней прибегающий? Так как исторические свидетельства будут приводимы в нашем изложении от времени до времени, то здесь мы ограничимся только общим выводом. Мы видели результат дела для Англии в дни Карла II; ее берега страдали от хищнических набегов, ее флот был сожжен почти в виду столицы. В войне за испанское наследство, целью которой было достижение господства в Испании, вследствие того, что французы ограничивались только крейсерской войной против торговли, флоты Англии и Голландии, не встречая препятствий, стерегли входы в порты полуострова, блокировали порт Тулон, принудили посылавшиеся из Франции подкрепления совершать трудный путь через Пиренеи и, обеспечив себе морские пути, нейтрализовали географическую близость Франции к театру войны, они овладели Гибралтаром, Барселоной и Меноркой и, при совокупных действиях австрийской армии, едва не взяли Тулон. В Семилетней войне английские флоты захватили, или помогли захватить, все наиболее ценные колонии Франции и Испании и высаживали частые десанты на французский берег. Американская война за независимость не представляет уроков, так как участвовавшие в ней враждебные флоты были почти равносильны между собою. Следующим по времени примером, наиболее поразительным для американцев, является война 1812 года. Всякий знает, в каком изобилии наши приватиры крейсеровали в море, и что по незначительности нашего флота война была, главным образом, если не всецело, крейсерской войной. За исключением операций на озерах, сомнительно, чтобы за все время более, чем два из наших кораблей действовали соединенно. Правда, следует признать, что английская торговля, таким образом неожиданно атакованная отдаленным врагом, силы которого, по предварительной оценке, были слишком умалены, пострадала от него значительно; но при этом надо иметь в виду, во-первых, что американские крейсера встретили сильную поддержку во французском флоте, суда которого, сгруппировавшись в большие или меньшие отряды во многих подвластных императору портах, от Антверпена до Венеции, связывали флоты Англии необходимостью нести блокадную службу; а во-вторых, что когда падение императора освободило эти флоты, наши берега подверглись набегам во всех частях; неприятельские суда вошли в Чесапикскую бухту и опустошили ее побережье, поднялись по Потомаку и сожгли Вашингтон. Вся северная граница была в страхе, хотя там эскадры — абсолютно слабые, но относительно сильные — помогали общей обороне, в то же время на Юге флот Англии вошел беспрепятственно в Миссисипи, и Новый Орлеан едва не был взят. И когда открылись переговоры о мире, то отношения англичан к американским посланникам не были отношениями людей, которые чувствуют, что их стране угрожает непереносимое зло. В недавней Междоусобной войне крейсера Alabama и Sumter и их сотоварищи оживили традицию крейсерской войны против торговли неприятеля, и когда такая война служит одним из средств для достижения общей цели и имеет базою флот, сильный сам по себе, то она хороша, но нам не следует думать, что подвиги наших крейсеров могут повториться при наличии большой морской силы неприятеля. Во-первых, крейсерства их в упомянутой войне значительно облегчались решимостью Соединенных Штатов блокировать не только главные центры торговли Юга, но и каждую бухту берега, отчего для преследования крейсеров у них осталось слишком мало судов; во-вторых, если бы даже было десять крейсеров там, где был в действительности один, то они не остановили бы нашествия в Южные воды федерального флота, который проник к каждому пункту, доступному с моря, и наконец, в-третьих — неоспоримый вред, прямой и косвенный, нанесенный отдельным лицам и одной отрасли национальной промышленности (а как высоко стоит эта отрасль промышленности — мореходство — во мнении автора — нет нужды повторять здесь) нимало не повлиял на ускорение или замедление хода военных событий. Такие вредоносные действия, если они не сопровождаются другими, скорее раздражают, чем ослабляют. С другой стороны, откажется ли кто-нибудь признать, что операции больших федеральных флотов значительно повлияли на ускорение того исхода дела, который, по всей вероятности, был неизбежен во всяком случае. По отношению к морской силе Юг занимал тогда место, аналогичное с местом Франции в войнах, рассмотренных нами выше, тогда как положение севера походило на положение Англии, и, как во Франции, в Конфедерации пострадал не один какой-нибудь класс, а правительство и вообще народ. Не захваты отдельных кораблей и караванов, хотя бы и в большом числе, подрывают финансовую силу страны, а то подавляющее превосходство неприятеля на море, которое изгоняет с его вод ее флаг или допускает появление последнего лишь в роли беглеца и которое, делая неприятеля хозяином моря, позволяет ему запереть водные торговые пути, ведущие к берегам и от берегов враждебной ему страны. Такое превосходство может быть достижимо только при посредстве больших флотов — но и при них (в открытом море) с меньшим результатом теперь, чем это было возможно в дни, когда нейтральный флаг не пользовался льготами, присвоенными ему теперь. Вероятно, что в случае войны между морскими державами, та из них, которая, обладая большею морскою силою, пожелает уничтожить торговлю неприятеля, сделает попытку истолковать термин "действительная блокада" в таком смысле, какой будет наиболее соответствовать ее интересам в то время, она будет утверждать, что скорость хода и диспозиция ее судов делают блокаду действительною на гораздо больших дистанциях и при меньшем числе кораблей, чем прежде. Решение такого вопроса будет зависеть не от слабейшей из воюющих сторон, но от нейтральных держав, которые должны будут вмешаться в это дело, затрагивающее также и их интересы; и если воюющая сторона будет иметь флот, значительно превосходящий по своей силе другие флоты, то она может с успехом настаивать на своих требованиях, подобно тому, как Англия, когда господствовала на морях, долго отказывалась принять доктрину о покрытии груза нейтральным флагом.

Загрузка...