Глава 12 Свои

Лезть в каюту не хотелось ни под каким видом. Стоило сунуть голову в люк, как дыхание перехватывало от смеси самых разнообразных паленых запахов – начиная с амбре сгоревшего лака до вони перегретой металлической окалины. Хорошо еще не пострадал открытый ходовой мостик, на нем устроились Игорь с Антоном. Оба с голыми торсами, вымазанные сажей, злые. Дан тоже сидел невесел. Я присел рядом, свесив ноги через край обгорелой дыры в палубе и почувствовал, что мне легче, чем остальным. Меня, по крайней мере, успокаивал свист ветра и ощущение победы. И хотя победа была общей, чего уж тут говорить, но что касается Дана, то над ним нависла такая послепобедная проблема, которую лично я бы ни за что не решил. Ясно было, что наша замечательная легенда о туристском походе в Ейск полетела ко всем чертям. Если нас сейчас тормознут пограничники, нам придется искать ответы на трудные вопросы. Например, на вопрос, кто обстрелял яхту. Сказать правду? Тогда возникают еще более тяжелые вопросы – откуда у нас штурмовое вооружение, позволившее завалить три гравилета, как нам удалось погасить пожар на яхте, а главное, за каким чертом мы премся с таким арсеналом в Ейск. Уж явно не пеленгаса ловить.

– Как ты догадался, что это не полицейские? – внезапно спросил Дан. – Они ведь отдавали вполне адекватные команды.

– По интонации, – ответил я. – Она сразу резанула слух. А потом я вдруг понял, где слышал именно этот голос. Только на другом языке. И сразу все встало на свои места. Ну, почти сразу. Просто в тот момент я уже понял, что лучше поубивать настоящих полицейских, чем выстроиться, словно мишени, вдоль борта.

– На каком же языке ты слышал этот голос? – заинтересовался напарник.

– На арабском. Это голос программы переводчика с арабского на русский и обратно. Вообще-то голос можно менять, разумеется, но это стандартная настройка.

– Хорошо, что Дворжек не стал тебя убивать, а придержал на Базе, – искренне произнес Дан. – У тебя опыт совершенно иной, чем у нас. Совсем иначе башка работает. Вне наших шаблонов.

– А ты бы всю команду выстроил вдоль борта под прицелами?

– Несомненно, – кивнул он. – У меня и мысли не было о подвохе. Но теперь меня гложет другая мысль. Случайность ли то, что они напали на нас.

– Компас Соломона? – догадался я.

– Может быть. Хотя это могло быть случайным нападением. В приграничных районах, сам знаешь, такие прорывы бывают.

– Бывают, – задумчиво ответил я. – Меня вот другое цепляет.

– Что?

– Они шли со стороны Ейска. Хотя для прорыва сам город – место из рук вон плохое. И гравилеты они там не захватывали. Скорее на них и прорвались.

– Это вряд ли… – засомневался Дан. – Пешим порядком проще. А захват, если его правильно провести, вызовет тревогу не сразу.

– Может, в твоих словах и есть логика, – поспешил я его разочаровать, но я осмотрел пилотскую кабину. Там все переписано по-арабски, а модуль с программой-переводчиком установлен стационарно. За час такие изменения в конструкцию не внести.

– Годится, – кивнул напарник. – Тебе бы в полиции работать с такими навыками дедукции и наблюдательности.

– Нам эти навыки давали для другого.

– Для чего? – Дан покосился на меня.

– Чтобы действовать, в случае надобности, против полиции.

– Да уж… Флот. Воины ветра. Орлы.

Мы помолчали. Игорь с Антоном свернули паруса и положили яхту в дрейф. Никто из нас не знал, какой курс держать дальше. Но всем казалось – на Ейск не надо. Мне тоже.

– И все же не верю я, что можно было прорваться через границу на гравилетах, – сказал Дан после паузы. Нет, прорваться можно. Теоретически. Но только без шума, ты же понимаешь, Егор.

Я понимал. И прав он был на все сто. Потому что с боем, действительно, не прорваться через заслон, охраняемый винд-крейсерами, эсминцами и парой линкоров. Ни с моря не прорваться, ни со стороны гор. Было бы это возможно, не пришлось бы нам самим разрабатывать туристическую легенду, а потом пытаться ночью проползти под прикрытием институтских штучек. Пешком, конечно же, можно пробиться. Но протащить с собой гравилеты – немыслимо. А захватить их тут без шума, тревоги и погони – тоже задача невыполнимая. И это противоречие накрепко засело у меня в голове, не давая покоя. Что-то в нем было важное, в этом противоречии, нечто такое, от чего мог зависеть исход всей операции. И тут до меня дошло.

– Не было никакого прорыва, – твердо заявил я.

– Что значит не было? – удивился Дан.

– А вот так. Это не горцы. Это местные. Партизаны. Прорвались черт-те когда, засели и прятались. И гравилеты захватывали по одному в течение какого-то времени.

– Что же, звучит вполне правдоподобно, – кивнул он. – И многое объясняет. Правда, твоя гипотеза, при всем изяществе, не дает ответа на главный вопрос – как нам теперь поступить. А решать надо быстро. Если нас засекли радарами из Ейска, то вскоре…

– Скорее всего, уже, – вздохнул я. – Игорь, что на радарах?

– Пока ничего, – крикнул тот с мостика.

Это было странным. Бой наш просто обязаны были заметить и выслать патрульную группу. Но то ли у них там бардак в частях, то ли, действительно, не заметили. А может, потому и не заметили, что бардак. Пограничники все же – не флотские. И корабли, охраняющие кордон, не у них в подчинении. У пограничников бардак может быть, за сухопутными не заржавеет.

– Ладно, – решил я. – Будем применять поле невидимости.

– Думаешь? – неуверенно спросил Дан.

– Да. Идти дальше открытым порядком значит – рисковать попасть на радары. За этим последуют неприятные для нас объяснения. Уж очень недвусмысленно повреждена яхта. Уверен, что с возможностями Института это не будет полным концом операции, но осложнится все непомерно.

Дан не стал спорить.

– Ну а дальше что? – спросил он. – Генераторов хватит на несколько часов. Мы в лучшем случае успеем дотянуть до границы.

– Попрем напрямик. А там разберемся. При таком ветре двигаться будем быстро, а поле невидимости включать пунктиром. Это позволит не спалить всю энергию генераторов до границы.

– Пунктиром? – Дан сразу схватил мою мысль, но весь вид его говорил, что восторга она не вызвала.

– Да. Включать невидимость будем только при опасности визуального контакта с противником. Точнее, в сложившейся ситуации со своими.

– А ракетчики? – вспомнил он бывших коллег.

– Ракетно-лазерные средства противовоздушной обороны расположены вблизи населенных пунктов. Не степь же оборонять.

– Это верно. Но дальность у них!

– А время подлета? – парировал я.

– Ну ты и псих! – довольно заключил Дан. – Любо-дорого поглядеть. Ставить паруса?

– Ставь! – с улыбкой ответил я.

И мы поперли. Ветер ослабевать не спешил, мы поставили все основные паруса и все дополнительные, способные работать на курсе галфинд. На самом деле это только кажется, что самый быстрый ветер – попутный. При попутном ветре паруса экранируют друг друга и не работают в полную силу. На галфинд же, то есть при ходе перпендикулярно ветру, со всей эффективностью используется полная парусная площадь, а потому скорость набирается максимальная. «Борей» быстро набрал двадцать пять узлов и шел таким курсом, что мы должны были пройти километров на тридцать южнее Ейска, над морем. В этом имелись дополнительные преимущества, но кардинальным образом это ничего не решало. Нам надо было просто спешить к границе. Такая вот задача. Без затей.

Через полчаса объявились, наконец, пограничники. Судя по показаниям радара, это было ракетоносное звено степных охотников – кораблей-экранопланов, мало уступающих винд-шипам по возможности нести боевую нагрузку. Кроме антигравитационных приводов, их держала над землей подъемная сила огромных крыловидных корпусов, а орудийные батареи и ракетные комплексы, установленные на них, были специально приспособлены для поражения целей снизу вверх. Высоко они подниматься не могли, их эффективность во многом зависела от того, что между ними и грунтом возникала тонкая, но упругая, экранированная крылом прослойка воздуха. Кроме всего прочего, они были очень тяжело бронированы – лазером не прошибешь.

– Включать невидимость? – крикнул с мостика Антон.

– Не спешить! – ответил я. – Пока не покажутся в зоне видимости, поле не включать!

Мне не хотелось зря палить энергию генераторов невидимости. От того, что пограничники нас засекли, нам ничего еще ровным счетом не угрожало. По неопознанной цели, идущей над российской территорией курсом из тыла, они стрелять не будут. По крайней мере, не сразу. Им придется разобраться, с кем они имеют дело. А потому капитаны экранопланов и командир звена думают сейчас взять нас под прицел, проверить ходовые документы и все такое. Не более. А потому пусть пока рвутся вперед.

Я перебрался на мостик, Дан устроился рядом. Все мы, кроме Антона, стоявшего за штурвалом, неотрывно наблюдали за приближением семи ярких точек на мониторе.

– Хорошо идут, – с уважением произнес Игорь.

Никто не ответил.

– Генераторы проверяли? – на всякий случай спросил я.

Институтские – тоже сухопутные. Так что могли отчебучить номер.

– Проверяли, – ответил Дан с легкой обидой в голосе.

Ага, вот и мне удалось поддеть его. Не ахти какая победа, но, может, он сам теперь поумерит пыл по отношению ко мне.

На самом деле ожидать можно было чего угодно. Существует множество типов локаторов, и совершенно не факт, что вакуум-поле невидимости искривляет излучение на всех используемых частотах. Не говоря уж о том, что для ультразвуковых сонаров такое поле вообще не преграда. Никто из нас не был уверен в успехе избранной нами тактики. И напряжение нарастало по мере того, как звено экранопланов приближалось.

– Они войдут в зону видимости через минуту, – прикинул Игорь.

– Включай поле, – кивнул я. – Выключать только по моей команде.

Игорь совершил над пультом несколько магических пассов, задействовав, как я понял, бесконтактный сенсор управления. И тут же мир пропал – мы погрузились в непроницаемую тьму. Ощущение не из приятных. В лесу, на земле, ночью, когда на глазах очки с мониторами ультразвукового локатора, впечатление не было таким сильным. А тут вдруг раз – и всё. Словно провалились в космос, были только воздух и ветер, а вот звезд никаких не было. Хоть глаз выколи. Но через секунду палуба осветилась несколькими прожекторами. Мы увидели друг друга, и яхту, и серебристые паруса, но психологически все равно было сложно – невозможно отделаться от ощущения, что «Борей» завис в черной бездне без конца, края и каких-либо ориентиров. Ни один из квантов света не достигал яхты – поле невидимости искривляло их траектории, заставляя огибать защищенное пространство. За пределами яхты свет прожекторов тоже полностью поглощался, не оставляя ни единого отсвета.

Я невольно вперился взглядом в монитор локатора, но и на нем не было ни единой отметки – радиоволны также не достигали цели под действием поля невидимости. При этом, совершенно ослепленные собственной маскировкой, мы двигались прежним курсом на скорости более чем в двадцать узлов. Поневоле волосы на голове дыбом встанут.

– У нас остались какие-нибудь средства навигации? – чуть севшим голосом спросил я и невольно закашлялся.

– Мы постарались защититься на всех электромагнитных частотах, – ответил Игорь, продолжая водить руками над пультом. – Поэтому остается только ультразвуковой сонар. Всем хорош, но дальность действия у него всего около трех километров. К тому же, из-за относительной медлительности звука, в сравнении с радиоволнами, мы будем получать картинку с запаздыванием секунд на шесть. Пока туда фронт волны долетит, пока отразится…

Я начинал успокаиваться, но это стоило мне некоторых усилий.

– Почему не включаете? – таким же приглушенным, как мой, голосом, спросил Дан.

Ага, тоже нервы не железные.

– Опасно, – ответил Антон. – Если на экранопланах задействованы хоть какие-то ультразвуковые детекторы, они сразу нас засекут.

– Весело, – хмуро произнес я. – Неужели нельзя было предусмотреть какое-нибудь пассивное средство? Так и будем шпарить вслепую?

– Какое может быть пассивное средство, когда нас огибает все, кроме звука? – пожал плечами Антон.

Конечно, на высоте километра нам в данный момент ничего не грозило. Столкнуться с экранопланами мы не могли, им так не подняться, до гор еще далеко, до винд-шипов, стерегущих кордон, тоже. Но все же лететь вслепую мне претило. И не только по психологическим, но и по тактическим соображениям – мне нужно было как-то узнать, когда экранопланы уйдут обратно в Ейск, не обнаружив над степью ровным счетом ничего. Иначе выключать поле невидимости было в высшей степени рискованно.

И тут меня осенило.

– У нас есть стандартные институтские очки? – спросил я у Дана.

– Конечно, – ответил он с явным непониманием, зачем они мне могут понадобиться в сложившейся ситуации.

– Насколько я понимаю, – с улыбкой продолжил я, существует протокол, с помощью которого изображение со встроенной в очки камеры можно передать на любой монитор. Иначе как бы вы записали то, что я видел ночью в лесу?

– Ну да… – Дан начал постепенно улавливать мою мысль. – Ты хочешь передать изображение с видеокамеры на ходовой монитор?

– Есть сложности?

– Никаких.

– Тогда живо тащи очки. А ты, Антон, снабди меня, будь любезен, металлическим шестом примерно сорокасантиметровой длины и куском веревки.

Антона сдуло с мостика, а через минуту он вернулся с леерным прутом и карбоэластовым шнуром. Всем было любопытно, что выйдет из моей идеи.

Дан принес очки и настроил камеру в них таким образом, чтобы изображение с нее транслировалось на монитор ходового планшета. Я привязал очки к концу прута и сказал:

– Дан, проделай конвертером дыру в днище. Мне нужен доступ к швертовому соленоиду.

Это не заняло много времени. Спустившись через прорезанную Даном пробоину, я закрепил шест с очками на соленоиде так, что получился антипод перископа – конец прута уходил за пределы кокона, образованного вакуум-полем, и очки оказались снаружи. Меня это полностью удовлетворило. Когда я поднялся на мостик, все уже пялились на планшет. Получилось действительно эффектно – изображение с камеры было четким, видно далеко по ходу движения. При этом, если глянуть со стороны, в воздухе, на высоте километра над землей, сами собой, ни на что не опираясь, висели стильные солнцезащитные очки. Эта цель была слишком мелкой и малозаметной, чтобы привлечь чье-то визуальное внимание. А уж локатором ее и вовсе не взять.

Моя идея, особенно ее исполнение, показались мне гениальными, но аплодисментов, как и в прошлый раз, я так и не дождался. Зато видно было отлично.

Звено экранопланов, значительно снизив скорость, приближалось к нам прежним курсом. Но спешить им было уже некуда – они потеряли нас и визуально, и на экранах радаров. Фактически, с их точки зрения, цель просто исчезла. А раз исчезнуть она не могла, то единственным здравым решением, от которого рассудок не тронется, было бы посчитать, что ее никогда не было. Нас то есть.

– Дай звук с радиосканера на мониторы планшета, – попросил я Игоря.

Какое-то время виброкристаллы шипели, выискивая самый близкий источник радиосигнала, потом несколько раз проскользнули неясные голоса, затем музыка с ейской радиостанции, но наконец раздался молодой, но по-капитански жесткий голос:

– Правый ведущий первому! Визуального контакта с целью нет. Радарный контакт восстановить не удается.

Затем другой голос, постарше.

– База командиру шестого звена.

– Здесь база.

– Это уже Ейск.

– Контакт с целью утерян шесть минут назад.

– Что значит, утерян? – удивленно спросили с базы. – Вы достигли квадрата двадцать четыре-девяносто семь?

– Так точно, прочесываем пространство.

– Ну и что видите?

– Ничего, – ответил командир звена. – Ровным счетом.

– Понятно. У нас диспетчеры тоже доложили о потере контакта. Объявляю вариант «Гусиная стая», возвращайтесь на базу.

Я прекрасно знал, что такое «Гусиная стая». Это протокол действий всех частей и соединений воздушных сил и винд-флота в случае столкновения с неопознанными летающими объектами. Протокол был длинным и достаточно бестолковым, но одно в нем радовало – при утере контакта с НЛО, он предписывал вернуться на базу и составить подробный рапорт о случившемся.

На экране ходового планшета мы увидели, как звено экранопланов разделилось, совершило синхронный поворот, вновь слилось и, набрав скорость, двинулось курсом на Ейск.

– Выключай маскировку через две минуты после того, как машины выйдут из зоны видимости, – с улыбкой сказал я.

Я зафиксировал радиосканер на рабочей частоте шестого звена и стал ждать, когда мир вокруг нас снова займет привычное место в зрительном поле моего мозга.

– Расчехляй главное носовое орудие, – попросил я Дана.

– Для чего? – напрягся он. – Я же говорил…

– В боевой обстановке я клал с дальномером на все твои ограничения. – Пришлось напустить в голос пару килограммов отточенной стали. – Живо! Мне скоро понадобится носовое орудие!

– Зачем?

– Моя тирада ничуть не сбила с него спесь.

– Чтобы выжить! – прошипел я сквозь зубы.

Подействовало. Пусть и с неохотой, но Дан подхватил лептонный конвертер и направился на бак, материализовывать носовое орудие. Причем он обиделся, и это меня особо порадовало. Ничего, на обиженных воду возят. Нечего было меня задирать, как пацана-новобранца.

Игорь отключил вакумм-поле, и по глазам ударил такой тугой поток солнечного света, что я не только зажмурился, но и невольно присел.

– База командиру шестого! – почти сразу отозвался эфир. – Примите радарную метку. Контакт с целью восстановлен. Возвращайтесь в квадрат двадцать четыре-девяносто семь возьмите судно под конвой и этапируйте в Ейск.

– Даже если все документы в норме?

– Да. Странная что-то цель.

– Есть, принял, – ответил командир звена.

Экранопланы на мониторе ходового планшета снова совершили боевой разворот и двинулись в нашу сторону. Грех так издеваться над своими, но другого выхода не было – я приказал включить вакуум-поле.

– База командиру шестого звена, – тут же отозвался эфир.

– Здесь база. Вижу, контакт утерян. Визуального контакта нет?

– Небо чистое, в степи никаких объектов.

– Принял. Доберетесь до места, сядьте на грунт и прочешите небо с использованием всей имеющейся оптики. Цель была потеряна на высоте около тысячи метров.

– Есть, принял, – отрапортовал командир звена.

Не теряя времени, я кубарем скатился в каюту и отвязал свой перевернутый перископ от килевого соленоида. Я за них волновался, за командиров, ведь у некоторых, наверное, уже и дети есть. А начнут всерьез изучать небо, увидят парящие на высоте километра солнечные очки… Недолго умом тронуться. И начнется – кто в психлечебницу, кто в монастырь, а кто в президенты общественных организаций, в зависимости от формы протекания болезни. Результат же один – дети-сироты.


– Может, турбины включить? – спросил Антон, когда я снова поднялся на мостик. – Они у нас мощные. Быстрее оторвемся.

– И на парусах оторвемся, – покачал я головой. – От турбин инверсионные следы могут остаться. И начнут ребята с перепугу палить по невидимой цели.

– Да, не надо, – поддержал меня Дан. – Препятствий впереди никаких не ожидается, оторвемся потихоньку.

Примерно через полчаса в эфире прозвучал доклад командира звена об отсутствии каких бы то ни было визуальных проявлений вероятного противника. База позволила им вернуться.

Еще через десять минут я осторожно приладил свой перископ, и мы убедились, что доблестное шестое погранзвено экранопланов благополучно возвращается в Ейск. Мы к тому времени порядком отклонились от их курса в сторону моря.

– Отключай поле, – приказал я.

Когда, как в акте великого творения, проявилось небо и твердь земная, сразу стало полегче. Угнетала меня черная бездна, да и не меня одного, судя по заметному облегчению на лицах соратников.

Вскоре ожили виброкристаллы радиосканера.

– База командиру шестого звена, – раздался напряженный голос в эфире.

– На связи шестое звено.

– У нас та же цель на радаре.

Молчание в ответ. Долгая пауза. Потом снова:

– База вызывает командира шестого звена.

– На связи.

– Снова проявилась цель по «Гусиной стае».

– Информацию принял, – спокойным голосом отозвался командир.

Снова пауза.

Я понимал, что главный диспетчер базы находится в крайне неловком состоянии, совершенно не представляя, как поступить. Снова отдать приказ на возвращение в злополучный квадрат? Глупо. Да и командир звена может сослаться на нехватку топлива и послать всех к чертям. Я бы на его месте именно так и поступил. И замучаются инкриминировать невыполнение приказа.

Думал диспетчер почти минуту.

– Следуйте прежним курсом, – произнес он. – Постарайтесь как можно быстрее освободить сектор «дельта».

– Вот и начинается, – вздохнул я.

– Что начинается? – настороженно спросил Игорь.

Дан вопросов не задавал. Как бывший ракетчик он прекрасно знал, для чего диспетчер приказал шестому звену убираться из нашего сектора.

– Орудие готово?

– Да, – ответил Дан.

– Тогда всем слушать боевое расписание! Дан остается на мостике. Будешь неусыпно следить за радаром. Как только появятся характерные метки, корректируй мой огонь, используя полярные направления по часам и удаление в километрах. Игорь остается за пультом и ведет яхту, выполняя все курсовые эволюции с докладом по каждой. Антон спускается в трюм и контролирует работу основного силового агрегата и конденсаторов. Радиосвязью для внутренних переговоров не пользоваться, а то засекут частоты и будет совсем худо. Всё понятно?

– Да, – ответили все бойцы моей бравой команды.

– Антону особо, – добавил я. – По возможности обесточь всё, что только можно, что не влияет на парусный ход и простейшую навигацию. Режим конденсатора задай на полное наполнение, потому что энергии мне надо будет много для каждого выстрела, но стрелять я буду редко. Пусть генератор спокойно работает между выстрелами в режиме наполнения. Если есть возможность запитываться от ходовых турбин, врубай их сразу после моего выстрела. Ты будешь внизу, команды я тебе подавать не смогу, поэтому сразу мотай на ус и задавай вопросы, если что не понятно.

– Ракеты? – спросил он.

– Да, ожидаются, – кивнул я. – Дан, свистни мне, как только звено выйдет из сектора между нами и Ейском. И обязательно зафиксируй все места пусков, мне это может понадобиться.

– Понял, – ответил напарник.

Сказать по чести, при всей мощности главного носового орудия, оно не было специально предназначено для противоракетной обороны. Поэтому вся надежда была именно на мощность. Сам я тоже не был канониром по специальности. Дело знал, но на уровне специалиста третьего класса. Тоже не ахти. Однако другого способа отразить ракетный натиск у нас не было. А он будет, я его давно ожидал, почему и велел Дану материализовать носовую пушку.

– Всем занять места согласно боевому расписанию! – распорядился я.

А сам спустился с мостика и перешел на бак. Орудие было новеньким. Одному богу известно, наверное, каким образом Дворжеку удалось заполучить это чудо инженерной мысли. Ну и самому Дворжеку, разумеется. Понятно было одно – свинтили его не со списанного винд-крейсера.

Усевшись в кресло, я запустил систему контроля и прицел дальнего огня. Вблизи с ракетами точно не справиться, так что придется использовать всю дальнобойность орудия. Опробовав педали горизонтального и вертикального наведения, я убедился, что орудие весьма резво и точно реагирует на мои команды.

Ждать пришлось недолго – с мостика раздался голос Дана:

– Есть ракетный пуск. Удаление тридцать, направление одиннадцать.

Я тут же развернул стволы орудия на одиннадцать часов по воображаемому циферблату, где двенадцать часов приходились строго по нашему курсу. Эта система корректировки огня сохранилась с древнейших времен, когда часы еще были механическими, но оказалась настолько удобной, что с успехом сохранилась до наших времен. Прицел ловил цели, начиная с двадцатичетырехкилометрового удаления. Если пуск произошел в тридцати километрах от нас, значит, ракеты должны вот-вот появиться в голографической сетке. Они и появились – десять янтарных точек. Неплохой залп, но и не массированный обстрел. Пока. Если начнут бить малым калибром, а по логике вещей так и будет, можно ожидать до пятидесяти целей в воздухе одновременно. Но с моими навыками и десятка хватит, чтобы вспотеть.

Прикинув скорость подлета, я поспешил прицелиться, выбрать упреждение и шарахнуть из всех стволов. Потекли секунды. Раскаленная плазма – не лазерный луч, она со скоростью света перемещаться не может. Зато ракеты двигаются ей навстречу, что сокращает время от выстрела до попадания. Разогнанные до трех тысяч метров в секунду заряды в прицеле выглядели несущимися вперед рубиновыми стрелами. Примерно две секунды осталось. Одна…

Голографический экран подернуло рябью – фиксация попадания. Я присмотрелся и мысленно охнул от неожиданности. Четыре заряда выкосили целых три ракеты из стаи, я на такой успех точно не рассчитывал. А ведь это в самом начале огневого контакта! На пятнадцатой секунде, при подлетном времени в полторы минуты.

Тут же взвыли турбины, сильно запахло озоном – это Антон врубил дополнительный силовой агрегат для восстановления потраченной на мощный залп энергии.

– Дан! – выкрикнул я, что есть сил. – Сколько процентов осталось?

Он кубарем скатился с мостика и рухнул в люк машинного отделения. По идее, можно было стрелять хоть сейчас, но я боялся, что если выберу остаток энергии из конденсатора, и ее не хватит, то вся нагрузка ляжет на оси силовых агрегатов. Видал я, как гнутся они в дулю при подобных раскладах. Даже на канонерских лодках, куда более приспособленных к экстремальным нагрузкам тяжелого боя.

– После выстрела оставалось тридцать процентов! – выкрикнул Дан, высунувшись из люка машинного отделения. Я его еле услышал за воем турбин, но примерно такого ответа и ожидал, так что мог и по губам прочитать. Получалось, что залп отнимал чуть меньше энергии, чем я рассчитывал. Не зря Дан говорил об усиленных силовых агрегатах. Тоже великий плюс.

– А сейчас? – спросил я.

Мне надо было понять, с какой скоростью заполняется конденсатор. Дан скрылся под дырявой палубой, через пару секунд высунулся и на пальцах показал шесть, а потом ноль. Ясно, за тридцать секунд восстанавливаемся на шестьдесят, для выстрела нужно семьдесят, значит, следующий залп полностью опустошит генератор, а оставшиеся десять лягут на генераторы. Нормально, по осям не ударит, особенно с учетом того, что турбины работают.

Оставалось чуть меньше минуты подлетного времени. Переключившись на прицел ближнего боя, позволявший бить куда более точно, я выкрикнул:

– Курс строго на юг! Дан, расчехляй бортовое орудие! Игорь на радаре!

Яхта сильно накренилась.

– Есть курс на юг! – доложил рулевой.

Мы вышли на крутой бакштаг, я резко развернул стволы и прицелился в самый центр смертоносной стаи, чтобы окончательно разделить ее на два фланга. Игорь, умница, поднял два косых паруса, очень эффективных при попутном ветре. Ракеты, понятное дело, были с радарным наведением, так что подправляли курс вслед за нами, но теперь, при нашей скорости, им пришлось тратить время на довольно крутую дугу. Выждав еще десять секунд для гарантии, я ударил сначала из двух стволов, чтобы не опустошать генератор, а потом, оценив попадание, сразу из двух оставшихся.

Первый залп, благодаря точности прицела ближнего боя, выжег двумя зарядами три ракеты, зацепив одну плазменными брызгами. Второй выстрел тоже был эффективным – два попадания, две ракеты. Уцелели всего две цели, причем одна по краю правого фланга, другая по краю левого. Оставалось двадцать секунд подлетного времени, когда Дан привел в боевую готовность электромагнитную пушку. На нее не требовалось много энергии, она и без конденсатора, на одних генераторах, могла эффективно работать.

– Широким лучом! – успел выкрикнуть я.

Взвизгнули преобразователи напряжения, отправив в пространство поток высокочастотного излучения большой энергии. Он ударил по ракетам, спалив систему наведения. Теперь надо было давать ходу, чтобы выйти из зоны поражения.

– Турбины на ход, убрать паруса! – скомандовал я.

Яхту немилосердно рвануло – турбины действительно были мощными. Я увидел инверсионные следы от двигателей двух уцелевших ракет и приказал:

– Включить поле!

Чернота навалилась моментально, как потеря сознания при ударе. Мы продолжали нестись вперед, набирая скорость. Ослепшие ракеты уже не могли изменить направление следом за нами, а главное – не могли принять команду на взрыв при подлете. С радаров же мы исчезли, что могло быть воспринято, как уничтожение цели. Хоть и жалко энергии генераторов невидимости, но в этой иллюзии канониров надо подержать подольше. И уйти как можно дальше за это время.

– Турбины на холостой ход! – крикнул я. – Заряжаем конденсатор. Поднять все паруса, курс – крутой бакштаг!

Долго на турбинах идти все равно не получится, они топливо жрут немилосердно. А так пусть восполняют энергию, которая может пригодиться для отражения следующей атаки. Я выждал с минуту, затем велел полностью турбины остановить. Остались работать только главные силовые машины. Снова наступила тишина, только ветер свистел в туго наполненных парусах.

– Ну, ты даешь! – сказал Дан, не вылезая из орудийного кресла. – Я уж думал – капец.

– Ты не видал наших канониров, – отмахнулся я. – Вот они бы дали как следует.

На самом деле такой пушкой, как наша, можно подавить и саму ракетную батарею. Но там свои. И это полностью меняло расклад.

Через пятнадцать минут я дал команду отключить поле. Надо было осмотреться и подкорректировать навигацию. С бака открывалось блестевшее впереди Азовское море. Мы вышли на траверс Ейска примерно в пятидесяти километрах от него. Если присмотреться, можно было различить песчаную косу, далеко убегавшую в море. Скорее всего, это и есть Долгая – несостоявшаяся цель нашего сегодняшнего путешествия. Мы добрались до нее даже раньше, чем я ожидал – солнце только готовилось к закату, выкрасив небо в янтарный цвет. Теперь до границы рукой подать. Пара часов ходу, не больше. Если предположить, что генераторов невидимости хватит на три часа, хотя Дворжек обещал больше, то можно уже не бояться ракет, врубать поле и идти по визуальной навигации с использованием моего самодельного перископа. Но я решил сэкономить. Незачем использовать невидимость раньше, чем радар зафиксирует ракетный пуск или заслон из винд-шипов. Хотя, понятное дело, тревога по протоколу «Гусиная стая» объявлена по всему побережью. Не часто НЛО начинают палить из сверхмощных плазменных пушек вместо того, чтобы висеть себе в небе спокойно светящимся облачком. Но я надеялся на присущие вооруженным силам трения между родами войск. С точки зрения ракетчиков мы уходили от Ейска, причем в сторону границы. Понятное дело, что арабы. Какие-то особые арабы, не пальцем деланные, но кому еще придет в голову рваться из Империи с таким рвением? А поскольку непосредственной угрозы городу мы не представляли, то канониры могли махнуть рукой и не тратить ракеты. Просто сплавить нас на попечение флотских, чьи винд-шипы стоят в каких-то восьмидесяти километрах к югу. А вместе с нами свалить на них и ответственность за прорыв границы. С сухопутных станется.

С флотскими же надо держать ухо востро, с ними даже невидимость дает мало гарантий на успех прорыва. Поэтому я считал необходимым использовать все средства для того, чтобы обезопасить себя при проходе самой границы, не надеясь только на маскировочное поле. Перво-наперво я велел начать снижение. Пусть диспетчеры на радарах поломают голову над поведением странной цели. Затем приказал сменить галс и двинуться почти противоположным курсом на северо-восток. Потому что если двигаться прежним, не меняя его, можно дать лишний шанс флотским банально высчитать нашу траекторию и подтянуть дополнительные корабли к предполагаемой точке прорыва. А так они даже не знают, собираемся мы прорываться или просто исследуем приграничную зону, или же, напротив, ждем прорыва с арабской стороны, чтобы поддержать его огнем своих пушек. Я представил, как кипят сейчас у капитанов мозги в попытке предсказать наши действия. Ничего, не выкипят. От мыслительной деятельности ум только развивается. Заодно смена курса взбодрит ракетчиков, а флотским даст возможность свалить всю ответственность на сухопутных.

Пройдя километров пять, я принял решение включить поле, на этот раз надолго, потом поменять галс и лечь на прежний курс. При нашей скорости заряда в генераторах невидимости должно хватить на прорыв. Даже с учетом неучтенных заранее включений.

Выполнив поворот фордевинд, мы поймали в паруса попутный северный ветер и полным ходом пошли на юг. Нас окружала полная темнота искривленных полем световых лучей, так что закатом мы могли любоваться только на мониторе ходового планшета, куда попадало изображение с моего импровизированного перископа. Пусть теперь диспетчеры, канониры и капитаны винд-шипов ломают голову: куда мы делись и каким курсом идем. Ну и пусть ломают – с их точки зрения, мы могли взять курс на любой из трехсот шестидесяти румбов. Чувство пусть и временной безопасности охватило меня, несмотря на окружавшую «Борей» черную бездну. К ней, как и ко всему, можно привыкнуть, а вот ракетная атака из Ейска вымотала меня изрядно. Наверняка появится пара седых волос, хотя я к ним не очень-то расположен. К ракетным атакам тоже можно привыкнуть, привыкают ведь к ним канониры, да и не к таким, а к гораздо более жестким. Но я-то не канонир. Пусть канониры хоть раз сходят в рукопашную с арабами или десантируются с корабля под массированным обстрелом. Для меня это привычно, а вот как вымотаются они, я бы посмотрел. Хотя на них-то мне глупо затаивать зло. Ну, долбанули ракетами. Имели право. Откуда им знать, что мы собираемся спасти всю средиземноморскую цивилизацию? Они и об опасности не знали, не ведали. А если бы и узнали о злобном демоне из старинной лампы, повертели бы пальцем у виска. Я бы тоже повертел недельку назад. Но все меняется. Изменилось в башке и у меня.

На самом деле, к лирике я был склонен еще меньше, чем к седым волосам, поэтому долго в этих размышлениях вариться не стал, а принялся строить в уме планы дальнейших действий. Как и положено винд-труперу.

Только с наступлением сумерек я заметил на мониторе ходовые огни винд-крейсера. Он висел в двух километрах над морем в дрейфе, почти без парусов. А те, что имелись, помогали ему находиться в намеченной точке пространства, медленно перемещаясь галсами из стороны в сторону. Уж насколько я привычен к этому зрелищу, а все равно оно впечатляло. Особенно с учетом того, что в данный момент корабль представлял не силы поддержки, а находился, как говорится, по другую сторону баррикады. Ничего удивительного, что тяжелые винд-крейсера и скоростные парусные эсминцы вызывали у арабов совершенно животный ужас пополам со звериной завистью. Но эта техника была слишком сложна для представителей народа, стремящегося, причем вполне успешно, вернуться к средневековью. Теоретически они могли бы найти бывшего винд-мастера, и даже двух-трех, заставить их под пытками выдать необходимую информацию… Но только теоретически. Не могу себе представить винд-мастера, дающего арабам уроки парусного мастерства и учащего обращаться с высокотемпературными крупнокалиберными орудийными батареями. Не говоря уж о системах навигации. Именно поэтому военно-воздушные силы Объединенного Халифата по сей день ограничены всевозможными турбо-гравами. Воин Объединенного Халифата, подобно вымершим пару сотен лет назад индейцам, хорош лишь в одном физиологическом состоянии. А меня всю жизнь только и учили вводить их в это замечательное для них состояние. Так что я с арабами был настоящим симбиотиком – мы были необходимы друг другу. И хотя они, из-за жуткой антисанитарии в городах Халифата, сами по себе дохли десятками тысяч, но я, как человек честный, просто обязан им помочь кратчайшим путем добраться до их халифатского рая.

Но какие же все-таки лихие повороты выделывает порою судьба! Вот и я теперь думал не о том, как подать сигнал на винд-крейсер, чтобы получить огневую поддержку, а усиленно рассуждал, как пробраться мимо него незамеченным.

Через несколько минут впереди, чуть ниже крейсера, вспыхнули огни лидера эсминцев. Судя по обводам, это был «Бравый» – не самый новый проект, но нам бы хватило его одного за глаза и за уши, окажись мы обнаружены. По флангам от лидера я разглядел еще неподсвеченные эсминцы. В случае огневого контакта с этой группой тягаться было бы бессмысленно. Я и не собирался. Но имелось одно обстоятельство, не дававшее мне покоя. Я боялся ультразвуковых сонаров. Именно боялся, тут комплексовать нечего. У меня, признаться, ладони повлажнели от холодного пота, когда я думал о том, что звук, в отличие от электромагнитного излучения, нашим замечательным вакуум-полем не искривлялся. И стоило нам попасть в зону действия сонара и проявиться на мониторе одного из кораблей, как всем на нашу невидимость станет плевать. Не уверен насчет сухопутных, но за флотских ручался – они не то что с невидимкой, они с самим дьяволом готовы сразиться, поступи прямой приказ на его уничтожение. Да и за примером далеко ходить не надо. Не я ли сам без всякой психологической подготовки вступил в схватку с лесным демоном? Ну, неприятно было, но не до такой степени, чтобы наложить в штаны.

Слева по курсу, милях в шести, виднелась еще одна группа кораблей во главе с крейсером, и справа по курсу тоже, только чуть ближе. Фактически этот сектор границы был перекрыт наглухо, причем перекрыт не только в военном плане, что само собой разумеется, но и в плане психологическом – любому воину Халифата было понятно с детства, что соваться сюда – один из самых простых и безболезненных способов самоубийства.

– Надо подняться как можно выше, – глянул я на Игоря. – Ультразвуковые сонары на винд-шипах используются для локации рельефа под днищем и очень редко ультразвуком прощупывают пространство вокруг. Незачем, обычные локаторы в этом плане куда эффективнее.

– Километра на четыре поднимемся без труда. Дальше сложнее – объем антигравитационных приводов, сам понимаешь.

Я понимал. Кому придет в голову устанавливать на круизере крупнообъемный привод Шерстюка? Туристы предпочитают любоваться видами суши сверху, а не облаками, проплывающими под днищем. С высоты четырех тысяч метров и без облаков мало что разглядишь.

Скорость сбавлять нельзя – мы ограничены по времени утекающей энергией генераторов невидимости, поэтому подъем получился крутым. Я еще давно заметил, что быстрый взлет на пятьдесят метров вызывает в ушах неприятные ощущения от падения давления. Приходится сглатывать, иначе перепонки болят. А тут надавило куда серьезнее – только успевай сглатывать через каждые пятьдесят метров подъема.

Винд-шипы неумолимо надвигались. Благо мы уже выровняли эшелон с крейсером, когда приблизились к нему на опасное расстояние. Вся команда «Борея», включая меня, прильнула к монитору ходового планшета. Это был крейсер «Гнев Патриарха» с шестью высокотемпературными батареями и двумя башнями главного калибра, способными с одного выстрела залить огнем пару десятков городских кварталов на расстоянии пятидесяти километров. Он чинно висел в сгущающихся сумерках в сиянии бортовых огней. Уж ему точно не было никакой необходимости в маскировке. На центральной решетчатой мачте вертелся, переливаясь, блок кристаллов основного локатора. Я физически ощущал, как зорко прочесывает пространство его луч. Мы двигались в каких-то двухстах метрах от правого борта зависшей в небе громады, продолжая подниматься. Остальные корабли группы разместились эшелонами ниже, так что нарваться на ультразвуковые сонары мы не могли. Умом мы все это понимали, иначе и не сунулись бы, но вот тело все равно чуть знобило от страха.

Лидер эсминцев совершал под нами эволюции на неполной парусности, и вдруг начал подниматься почти с такой же скоростью, как и мы. У меня сердце замерло – я прекрасно понимал, что объема его антигравитационных приводов с лихвой хватит, чтобы удержать корабль на десятикилометровой высоте. Нам же и четыре тысячи метров – много. Стоит ему подняться выше нас, и мы неминуемо попадем на экраны его сонаров, что означало бы неминуемую необходимость сдачи в плен. Моментально. В противном случае остатки яхты и до земли долететь не успеют.

– Мы можем подниматься быстрее? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Антон. – И так привод трещит.

Помимо воли, мысль у меня заработала в поисках вариантов спасения. Что делать, если эсминец нас обгонит на подъеме? Ничего. Под таким огнем, какой может обеспечить эсминец, не говоря о всей группе, не спасешься, даже десантировавшись на пара-кайте.

Стараясь подавить охватившую меня тревогу, я подумал и еще в одном направлении. В случае прорыва, впереди нас ждал ничейный, по большому счету, корабль, не уступающий по техническим характеристикам угрожавшему нам эсминцу. Это была цель. Большая цель для беглого каторжника. Потому что, независимо от миссии Института, мечта о пиратстве на вражеской территории зажгла не только Жесткого, но и меня.

Несмотря на активный подъем эсминца, я был уверен, что нас никто пока не заметил. Иначе события развивались бы по другому сценарию. В ушах продолжало потрескивать. Мы поднялись уже на полных три километра и выдвинулись более чем на полкилометра за пределы Империи. Эсминец продолжал совершать эволюции, вышел на крутой бакштаг, сменил галс на левый и начал потихоньку удаляться от нас. У всех отлегло от сердца, но напряжение не спало, пока мы не удалились километра на три вглубь нейтральной территории. Благо, на высоте три тысячи пятьсот метров нас подхватил более сильный ветер. Мы распустили косые паруса и набрали очень приличный ход. Но даже когда группа винд-шипов с зависшим на пятикилометровой высоте эсминцем скрылась из виду, я остерегался выключать поле невидимости, боясь попасть под луч радара. Могут ведь долбануть и вслед.

– Заряда в генераторах вакуум-поля осталось чуть больше, чем на час, – напряженно произнес Дан, забравшись на мостик. – А ведь могут и впереди возникнуть непредвиденные ситуации.

Я постарался взглянуть на положение вещей здраво. Ни один заряд, кроме лазера, не сможет поразить нас моментально. Значит, маскировку выключить можно, но за радаром придется следить неусыпно. И если зафиксируем залп, включим поле и рухнем вниз. Шансы есть.

– Выключай, – кивнул я Игорю.

На этот раз мир, проявившись вокруг, не ударил по глазам – царила ночь. И только большие, мохнатые, почти не мигающие на такой высоте звезды рассыпались по бархатно-черному небу.

– Дан, отвечаешь за радар. Видел, как выглядит на мониторе плазменный залп?

– Запомнил, – невесело усмехнулся он в ответ.

– Если что-то такое приметишь, врубайте поле без моей команды. Я устал. Честно.

На самом деле я прекрасно понимал, что, несмотря на нагрузку, которая лежала на мне на протяжении всего перехода, остальным тяжелее, чем мне. Во-первых, они тоже не спали ни во время обстрела, ни во время прорыва через границу. Во-вторых, в отличие от меня, у них уже стали заметны первые проявления горной болезни. Парни пока сами не осознали этого по неопытности, но я заметил у всех, включая Дана, начинающуюся одышку. И не мудрено – выше трех тысяч метров у любого неподготовленного человека накапливается сначала легкое, а затем все более серьезное кислородное голодание. Особенно при физических нагрузках, даже незначительных. Вот Антон, взобравшись на мостик, остановился и продышался, хотя раньше птицей взлетал. Дан стал чаще менять позу, стоя возле радарного монитора. Игорь присел на банку возле штурвала и широко зевнул. Вот это на высоте самое коварное – постепенно наваливающаяся сонливость. И не заметишь, как скосит.

– Все нормально себя чувствуют? – напрямую спросил я.

Дан сразу сообразил, к чему вопрос.

– Как-то не очень, – признался он. – И холодно. Может, снизимся?

– Пока нельзя, к сожалению, – ответил я. – Необходимо иметь пространство для маневра, чтобы уйти от возможного залпа со стороны кораблей. Вверх уходить долго, да и некуда. Придется, если что, рушиться вниз, почти до самой воды.

– Понятно.

– Антон, принеси всем теплые куртки, – попросил я. – В это время года на таких высотах температура может запросто падать ниже нуля. Что касается горной болезни, постарайтесь поменьше двигаться. С течением времени лучше не станет, наоборот. Если у кого начнет темнеть в глазах, сразу докладывайте. Я подменю.

Антон скрылся в каюте. Потом вернулся, притащив куртки. Мы оделись. Я поглядывал на монитор, подстраховывая Дана. Напряжение постепенно отступало. Похоже было, что проскочили. Но до Минги-Тау было еще далеко. Да и там нас вряд ли ждали с распростертыми объятиями.

Не было сомнений в том, что, как только минуем кавказскую гряду, яхту придется бросить. На это тоже уйдет время – потребуется найти ответную точку бинарного транспортного коридора, способного перенести «Борей» на Базу. Другого способа вернуться попросту не было – генераторы маскировочного поля опустошены, прорваться через границу не удастся ни при каких обстоятельствах. А дальше… Дальше мы с Даном вынуждены будем уйти в свободный марш и под видом арабов затеряться на чужой территории. Придется выдумывать легенды, жить с местными и пробираться к брошенному кораблю.

Все это теоретически возможно. Институт – не детский интернат. И нас снабдили всем необходимым для такого глубокого рейда. Но все же… Бутерброд чаще падает маслом вниз. Никуда от этого не денешься. Придется поднапрячься, чтобы выжить, иначе никак.

Имелось и еще одно неутешительное обстоятельство. У меня из головы не выходила попытка арабов захватить «Борей» на подходе к Ейску. Ну, не верил я в случайность этого нападения, хоть палкой бей. Тень таинственного мага Аль Руха лежала на нем, довольно явственно, на мой взгляд. Нет, я был далек от мысли об утечке информации из Института, но ведь у Аль Руха в распоряжении есть Компас Соломона. И это никак нельзя сбрасывать со счетов. Я понятия не имел о том, как он работает и что показывает, но в Сан-Петербурге на меня с его помощью вышли так точно, что не составило большого труда зарядить мне по башке тяжелым предметом. И понятно, что пленял меня не сам Аль Рух, а его люди. Значит, Компас выдает некую информацию о местонахождении потомков древнего царя. Ну, допустим, некие координаты, которые можно передать сообщникам и выйти на меня чуть ли не в любое время. На территории Российской Империи сделать это можно, лишь преодолевая многочисленные трудности. А вот на арабской ситуация изменится на прямо противоположную.

Второй вопрос заключался в том, способен ли Компас Соломона выдавать информацию о личности того или иного потомка? То есть, попросту говоря, мог ли Аль Рух с его помощью понять, что в Халифат прибыл именно я, а не кто-то другой? Ведь арабский маг наверняка знал о существовании Института. И, наблюдая за мной, мог сообразить, что я попал под влияние этой организации. Точнее, нахожусь под ее защитой и могу выполнять задания от ее имени. Для этого не надо быть семи пядей во лбу, а магом, на мой взгляд, дебил не станет. В таком случае при помощи Компаса меня могли взять под более пристальное, чем остальных потомков, наблюдение. И тогда, в нападении арабов не было почти ничего необычного. Почти, потому что в данном случае меня проще было бы уничтожить вместе с яхтой, а не пытаться захватить живьем. Хотя… Может, я себя попросту переоцениваю? С какой, действительно, радости Аль Руху меня убивать? Один раз он уже пытался взять меня в плен и использовать в качестве надежного резервуара для крови. Почему бы не попробовать второй раз? Это, с моей точки зрения, я – бывалый винд-трупер, да еще под прикрытием Института, представлял для Аль Руха чудовищную угрозу. А с его точки зрения, ему на мои навыки и экипировку, скорее всего, плевать с минарета. В этот раз, как и в прошлый, я от нападения отбился. И что с того? Арабы никогда не жалели людского ресурса для достижения поставленных целей. Даже если я отобьюсь еще от трех нападений, это не изменит ситуацию кардинальным образом. Если подумать в этом направлении, получалось, что мой поход очень даже на руку Аль Руху. В Сан-Петербурге ему приходилось действовать на чужой территории и самому рисковать, а тут я сам, с шестью литрами превосходной крови внутри, направляюсь к его логову. Бери, не хочу. И может ведь взять. Странно, что Дворжек так легко меня отпустил. Не дурак ведь явно. Значит, есть у него какой-то козырь в рукаве? Но какой? И почему я о нем ничего не знаю?

Как бы там ни было, нам с Даном, после того, как отправим яхту обратно, следовало всерьез позаботиться о своей безопасности. Не будь у Аль Руха чудесного Компаса, можно было бы всерьез положиться на маскировку под арабов. А так не очень. Тут многое, на мой взгляд, зависело от влиятельности Аль Руха и от его возможности просить содействия у вождей кавказских племен, входящих в состав Объединенного Халифата. Если влияния достаточно, то никакая маскировка под арабов нам не поможет – противник будет знать о нашем местонахождении с большой точностью и сможет устраивать одну облаву за другой, сильно осложняя нам продвижение к цели. Но не отказываться же из-за этого от акции! Просто надо держать ухо востро. Отобьемся. Все же не с пустыми руками идем, а при кое-каком арсенале. Правда, и он, слишком хорошо я знал арабов, мог создать нам некоторые хлопоты. Там найдется немало желающих завладеть штурмовым плазмоганом. Но мы тоже не пальцем деланы.

Команда усиленно зевала.

– Так, – решил я. – Антон и Игорь спать. Мы с Даном останемся на вахте. Снижаться пока не стоит. Во-первых, пройдете кое-какую адаптацию к высоте. Нам с Даном она понадобится, да и вам не повредит. Во-вторых, у арабов нет особовысотной техники, так что на трех с половиной тысячах будем в некоторой безопасности. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не оказалось, и я отправил половину команды на отдых в каюту. Яхта шла очень хорошим ходом, но я, сверившись с картой, решил убрать косые паруса и перейти с бакштага на галфинд, взяв курс на восток. Граница с Империей осталась слева, нейтральная полоса скоро закончится, и мы углубимся во вражескую территорию. А впереди горы. Чтобы не переваливать сам хребет, стоит пройти севернее от него. Где оставить яхту, я еще не решил, надо будет завтра озаботиться поиском ответной точки для транспортного коридора. Я поделился этой идеей с Даном. Несмотря на вялость из-за усиливающейся горной болезни, он воспринял ее с энтузиазмом. Держался, надо сказать, молодцом, хотя видно было, что иногда забывает дышать, потом спохватывается и переходит на усиленный режим вентиляции легких. Ничего, адаптируется.

Загрузка...