Часть IV. САПОГ В ИНДИЙСКОМ ОКЕАНЕ

На финише перелета

Проснулся я в дурном настроении. Слишком похож был минувший дурацкий сон (особенно его последние фрагменты) на ту бредятину, которой была забита моя башка во время выхода из комы. Воспоминание об этом совсем недавнем моем состоянии и привело к тому, что, очнувшись, я ощутил какую-то похмельную Тяжесть во всем организме. Может, дело усугублялось еще и тем, что проснулся я не сам, а меня разбудили, бесцеремонно тряхнув за плечо. Хорошо, хоть по мордам не нахлопали.

Ленку, должно быть, разбудили раньше меня, потому что, когда я продрал глаза, она тут же сообщила:

— Прилетели! На земле стоим.

Больше ни ей, ни мне ничего сказать не дали. Приемы были известные и очень хорошо знакомые: пластырь на рот, мешок на голову, стяжку мешка слегка затянули, только чуть-чуть свободнее, чем требовалось для удушения, и потащили. Судя по всему, запихнули в тот же автофургончик, на котором привезли в самолет. Зажужжали моторчики, открывающие аппарель. Кто-то, хлопнув дверцей, уселся на водительское место и задом подал машину на бетон. Потом, резко вывернув баранку, дал полный газ. Все это я ощущал только по звукам да еще по мотаниям из стороны в сторону при поворотах и торможениях.

Мотались так минут пятнадцать, пока не услышали знакомый клекот вертолетного движка. Лязгнула, открываясь, задняя дверь фургона, пахнуло бензином, меня сцапали сразу двое, ухватив под мышки и за ноги, после чего перетащили из фургона в вертолет и толкнули на сиденье. Где-то сбоку плюхнулась и Ленка — я услышал ее мычание.

Вертолет затарахтел интенсивнее, потянул вверх и довольно круто. Это я понял по тому, что желудок словно бы опустился вниз. Куда еще потащат? Или, может быть, на этот раз все-таки сбросят? Эта веселая мыслишка вопреки логике как-то проскальзывала в сознании, хотя мне казалось, что такой романтик, который, имея возможность прихлопнуть двух мелких людишек еще вчера, повез их хрен знает куда, не характерен для нашего столетия.

На сей раз полет длился не больше десяти минут. После этого тарахтелка плавно пошла на посадку. Когда заметно снизились — это я тоже по внутренним органам определил, — звук двигателя изменился. Появилось что-то вроде эха, рокот отражался не то от гор, не то от каменных стен.

Особо не церемонились и здесь. Не снимая мешков, взяли под руки и выволокли из вертолета на свежий воздух. Потом даже не повели, а потащили куда-то сперва по твердому и шероховатому бетону, потом — по твердому и гладкому мрамору, наконец, — по мягкому ковру. Послышалось гудение, щелчки — нас подтолкнули вперед. Я сразу понял, что нас привели в лифт, ощутив характерное покачивание пола.

В лифте мы поднимались не очень долго и, как мне показалось, не слишком быстро. Поэтому я предположил, что лифт увез нас не выше, чем на третий, максимум четвертый этаж.

Кабина остановилась, нас с Ленкой вывели на какое-то мягкое ковровое покрытие. По крайней мере, подошвы его таким ощущали и шагов почти не было слышно.

По этому самому покрытию нас отконвоировали дальше. Путь этот для человека с мешком на голове показался очень запутанным. Сначала вроде бы прошли шагов десять вперед, потом свернули куда-то вправо, после этого поднялись по лестнице на двадцать ступенек вверх. Сделали еще пятнадцать шагов вперед, перешли на какую-то наклонную плоскость… Короче, «три шаги направо, три шаги налево, шаг уперод и два — назад». Затем нас усадили на мягкий диван и… удалились. Правда, на смену тем, кто ушел, тут же явились другие. Конечно, я и Ленка сумели только почуять движение воздуха, смену запахов, дыхания, кряхтения и лишь в самой малой степени расслышать звуки шагов.

Ни одного слова при этом произнесено не было. Я даже прикинул, что, может быть, нас глухонемые похитили… Так, из общей привычки к хохмам.

Минут пять мы просидели на диване, а потом нас взяли под ручки и повели куда-то вперед. Кто-то открыл перед нами двери, нас опять обвеяло прохладным воздухом. Послышалось журчание воды, но не такое, как в унитазе, а как в фонтане. Сквозь ткань мешка долетел аромат цветов. Конвоиры вновь усадили нас на диван, но с более мягкой обивкой. Затем, оставаясь где-то за спинкой этого дивана, сняли с наших голов мешки. Однако разглядеть особо много не удалось. В большой комнате или небольшом зале — как хошь считай! — было темно, как у негра за пазухой.

Потом настала очередь расклеивания ртов. Пластыри отлепили довольно гуманно, скорее всего потому, что они еще не успели как следует присохнуть. После этого в лица нам направили яркие лампы и, пока мы жмурились, освободили от наручников. Правда, не сразу, а только после того, как некая значительная в здешних местах личность разглядела наши физиономии. Я лично так и не сумел рассмотреть тех товарищей, которые занимались нашей «предпродажной подготовкой», поскольку они испарились еще до того, как в зале потухли лампы, слепившие мне глаза, и зажегся нормальный верхний свет.

Когда это произошло, я не поверил своим глазам. Точнее, в общем-то, поверил, но первая мысль была, что я угодил в съемочный павильон, где снимается некий костюмный фильм про Аладдина и его волшебную лампу. Или, допустим, нечто на сюжет из «Тысяча и одной ночи». Во всяком случае, окружающая обстановка и вся отделка интерьера — за исключением электрических люстр, наверное, — были явно позаимствованы из дворца Гаруна аль-Рашида. Вторая мысль, клюнувшая меня в темечко, заставила решить, будто меня опять погрузили в искусственную реальность, разархивировав какой-то «файл» генетической памяти, доставшийся мне через прапрабабку Хасият-Анастасию. Конечно, это была сущая лажа, ибо моя чеченская (кстати, она могла быть и дагестанской) прапрабабушка вряд ли когда-нибудь видела такие интерьеры даже во сне. Горы, ущелья, сакли и медные кувшины — это все совсем из другой оперы. Здесь, в зале, куда нас с Ленкой привели, чуялся дорогостоящий арабский колорит. Даже если я и не знал тонких различий между архитектурой стран Ближнего и Среднего Востока, то мог точно сказать, что граждане, одетые в белые бурнусы, — это арабы.

Именно такой гражданин в бурнусе, чернобородый, смуглолицый, судя по всему, невысокий ростом, но очень массивный, восседал на возвышении из подушек, разумеется, скрестив ноги по-турецки. В руках он набожно перебирал четки, лицо являло собой пример сосредоточенности и обращенности внутрь себя. Единственными современными элементами в его облике были темные очки на носу, а также сотовый телефон и пейджер в кожаных чехлах, лежавшие рядом с ним на подушках. А в остальном — ни дать ни взять, восточный владыка времен Арабского халифата. К таким товарищам обычно прилагались серебряные кальяны, балдахины, опахалыцики с мухобойками, несколько советников-визирей, стража с мечами и красавицы с замотанными лицами и открытыми пупками. Ну еще какой-нибудь звездочет, как в фильме про Ходжу Насреддина.

Тут все было попроще. Опахалыцики не требовались ввиду того, что в зале работал кондиционер, а кроме того, имелось два небольших фонтанчика. Наш диван и лежбище гостеприимного хозяина располагались как раз между этими увлажнителями воздуха. Посередине, на равном расстоянии от дивана и лежбища, стоял резной столик с инкрустированной столешницей, похожий на здоровенный восьмигранный барабан. Никаких танцовщиц, наложниц, визирей, звездочетов и евнухов, конечно, и в помине не было, кальяна и балдахина тоже, а стражу представляли четыре плечистых усатых молодца в отлично сшитых костюмах. На мордах у них были черные очки, а под пиджаками какое-нибудь более или менее современное оружие и радиостанции.

Мне стало ясно: шейх Абу Рустем, который обещался прислать за нами на Гран-Кальмаро личный самолет, счел за кровную обиду то, что мы не приняли его приглашения, а потому его верные аскеры, нукеры или джигиты — хрен его знает, как они тут называются! — доставили нас пред его светлые очи. Только один Аллах знал, какие оргвыводы мог сделать товарищ шейх. Я лично не очень точно знал, какими правами пользуются современные шейхи, но вполне допускал, что он может распорядиться и насчет посажения на кол, и насчет сдирания шкуры с живого, а по минимуму — и насчет отсечения головы. Восток — дело тонкое.

Конечно, для меня оставалось загадкой, как мы будем общаться с Абу Рустемом, ежели он, скажем, по-английски ни бум-бум. Ни один из четырех молодцов-телохранителей, на мой взгляд, иностранными языками не владел. Морды были слишком простые. Впрочем, шейхи бывают и с оксфордскими дипломами, и с лумумбовскими… Тем не менее я никак не ожидал услышать тех первых слов, которые прозвучали в зале из уст гостеприимного хозяина:

— Димон, хорош моргать! Протри глаза, биомать! Нет, я бы не очень удивился, если бы гражданин шейх на относительно чистом русском языке сказал что-нибудь типа: «Я очень рад приветствовать вас, господин Баринов, в стенах моего дома». Может, и тому, что шейх матюки загибает, не изумился бы. У нас в Союзе их за месяц даже папуасы выучивают. Но вот голос, которым были произнесены две эти фразы, меня поразил до глубины души. Этот голос я, несомненно, слышал. Правда, последний раз слышал давно, но слышал. И вспомнив, кому этот голос принадлежал, обалдел еще больше.

— Не узнаешь, что ли? — Шейх раскатил улыбочку, как у Буратино — рот до ушей, а затем стащил черные очки со своей морды лица.

Диагноз подтвердился. Несмотря на шикарную шейховскую бородищу, бурнус и прочее снаряжение, по голосу и верхней части лица я убедился, что великий и мудрый Абу Рустем ибн хрен знает кто (как его по паспорту зовут, я не знал и не интересовался), дуновением вызывающий бурю (возможно, в пустыне) и сиянием затмевающий солнце в его полуденном блеске, это всего лишь мой давнишний и хороший приятель, экс-вице-чемпион чего-то по классической (прежде французской, а ныне греко-римской) борьбе, самый опытный и хитрый из всех чудо-юдовских «бригадиров»…

— Кубик-Рубик… — пробормотал я голосом человека, сильно ударенного по мозгам большим и пыльным мешком.

— Иншалла! — развел руками уроженец солнечного Ташкента, в котором собственно узбекской крови было примерно двадцать пять процентов, а остальное доливали русские, украинцы и крымские татары. Однако при бороде и в бурнусе он смотрелся, как родной.

Ленка Кубика не знала и хлопала глазенками еще более ошалело, чем я. Во всяком случае, она явно не знала, что сказать и как относиться к этому русскоговорящему арабу.

Честно говоря, и я не знал, как относиться. Кубик, так же, как и убитый Танечкой Джек, всегда был на прямой связи с моим родителем. Что его заставило перебраться в эти самые Эмираты? И вообще, работает он на Чудо-юдо или сам на себя?

Но задавать дурацкие вопросы я не спешил. Прежде всего потому, что четко знал: у Кубика есть неотъемлемое право на них не отвечать.

— Тесен мир, верно? — ухмыльнулся Кубик. — Берут тебя за шкирман на Малых Антильских (наименование островов он произнес небрежно, как название улицы — Малой Спасской или Малой Пироговской), волокут сутки вдоль тропика, сажают на Шардже — и вот встречаемся… Только если бы ты мозгами раскинул, а не устраивал гонки, мы бы пораньше встретились. А то ваш батя мне все мозги перепилил: «Уволю на хрен без выходного отверстия!» Обидно, клянусь! — Тут Абу Рустем классно изобразил товарища Саахова из «Кавказской пленницы».

— Это он так шутит, — сказал я неуверенно.

— Ты только мне не рассказывай, как он шутит, — оскалился «шейх». — Ладно. Про дела успеется. Вы, наверно, жрать хотите? Вам как, русское или экзотическое?

— «И то и другое, и можно без хлеба…» — теперь уже я процитировал «Винни-Пуха».

— Зачем без хлеба? — улыбнулся Кубик. — Не в пустыне живем как-никак. У меня тут своя пекаренка есть, только для внутренних нужд, так мне тут и ржаной испекут, и бородинский, и рижский, и лаваш, и чурек, и лепешку, и бублики с маком…

— Мак у тебя тоже, конечно, свой, — опасно поехидничал я.

— Не смешно, — ответил Абу Рустем. — Короче, доктор. Сейчас будем кушать. Сделаю вам маленький дастарханчик во имя пролетарского интернационализма.

После этого он лихо прогортанил что-то по-арабски в сотовый телефон.

— Через полчаса все сделают, — пояснил Кубик, закрывая крышечку телефона.

— В общем, пока, чтобы занять время, даю краткую информацию. Сегодня, ближе к вечеру, прилетает Сергей Сергеевич. Очень жаждет вас увидеть. Не знаю точно, зачем, то ли конфетку хочет дать, то ли попу надрать, но мне приказано удерживать вас всеми силами и средствами, не жалея крови и самой

жизни.

— Ну да, — хмыкнул я, — у меня жуткое желание обратно на Хайди вернуться. Очень соскучился по Доминго Косому.

— Лопух он, — проворчал Кубик, как видно, вспомнив что-то неприятное, — лох натуральный. Французов проспал, гаденыш. Это я бы еще простил. Но он же еще и меня за нос водить собрался! Аукциончик, видишь ли, наметил, коз-зел!

— А я-то думал, что это господин Абу Рустем его научил… Вообще в народе говорят, что в кругу друзей хлебалом лучше, не щелкать. Сказав эту фразу, я

заметил, что по бородатой роже корешка пошли волны легкого смятения.

— Ты чего, в натуре? — пробормотал Кубик. — Ты мне это не шей, командир. Я еще жить хочу.

— А я и не шью. Просто мне казалось, что этот аукциончик Чудо-юдо решил наладить, чтобы маленько подразжиться.

— Да что ты! — несколько успокоившись, заторопился «шейх». — Сергей Сергеевич приказал, чтобы Косой, если ему удастся найти кого-то из вас, тут же передал мне без всяких условий. Но этот паскудник решил поиграть. Короче, пора его наказать.

— Хорошо подумал? — вмешалась Ленка. — Если ты уберешь Доминго, то добавишь Чудо-юду подозрений против себя.

— Ну вы меня, ребята, за мальчика держите. Без санкции начальства такие дела не делают. В общем, не беспокойтесь за меня, ладно? Каждый должен за себя отчитываться. Верно, мадемуазель Шевалье?

— Верно. Только я-то все про себя могу четко и ясно доложить. Димуля — тоже. А как ты, не знаю.

— Вообще-то, — скромно напомнил Кубик-Рубик, — вы все-таки в гостях. Вот эти бойцы, — он легонько мотнул головой в сторону своих истуканов, — и так удивляются, что вы, Елена Ивановна, здесь сидите и чего-то говорите. Хорошо еще, что они по-русски ни хрена не понимают. У нас тут, между прочим, шариатские, исламские обычаи действуют. Дам положено на женской половине принимать и исключительно силами женского личного состава. Так что давайте поменьше шпилек вкручивать.

— Согласен, — сказал я, — не будем. В это время затюлюкал телефончик Кубика. Он взял его, прислушался, чего-то покаркал и сказал:

— Завтрак готов. Пошли, гости дорогие…

«Отче наш, иже еси на небесех…»

Конечно, насчет дастархана Кубик выражался фигурально. Но столик для завтрака он ничего сообразил. Из приемного зала с фонтанами мы перешли в соседнюю, относительно небольшую комнатку, вроде отдельного кабинета в ресторане. Охрану оставили за дверями, уселись по-русски за стол и покушали. Само собой, без свиного, поскольку «шейху» не положено, но баранину они здорово выполнили. Не знаю, правда, по-арабски, по-узбекски или вообще по-русски, но я лично две порции погрузил. Хрюшка тоже капитально поработала челюстями. Нарушение обычаев Абу Рустем допустил только по части коньячка, которого мы хлопнули по три рюмахи. При этом Кубик объяснил, что Коран запрещает пить вино, а про коньяк там ничего не сказано. Кроме того, шайтан, как утверждает народная мудрость, сидит в первой капле вина. Если эту первую каплю выплеснуть, продукт становится идеологически чистым.

Так или иначе, но коньячок подействовал на общее благо. С Кубиком в состоянии легкого подпития общаться было очень приятно. Во-первых, он мог без умолку болтать про что-либо забавное, абсолютно не затрагивая серьезных проблем, и никоим образом не выводил разговор на «производственные темы». Мы четыре часа проболтали, но я, хотя и не старался, честно скажем, так и не узнал, по какой причине Кубик-Рубик покинул первопрестольную, где он содержал для вида приятный и душевный ресторанчик-погребок. Ну и уж, конечно, не узнал я о том, откуда он взял такие бабки, чтобы устроиться в арабские шейхи. Пожалуй, единственное, что он позволил себе рассказать, да и то мимоходом, так это о том, что за полтора месяца он выучил арабский, турецкий и курдский языки под руководством Чудо-юда. Это мне в принципе было и без него ясно. В Москве Кубик говорил исключительно по-русски, лишь изредка, но, думается, больше для понта, вставляя в речь отдельные узбекские словечки.

В том, что в шейхи его намылили по команде Чудо-юда, я особо не сомневался. Теперь мне отчетливо стало ясно, что операция с продажей 7/8 острова Хайди «богатым фраерам из каких-то там Эмиратов» была со стороны Сергея Сергеевича и Перальты каким-то грандиозным надувательством, при помощи которого моя любимая Барранкилья (отродясь там не бывал!) «отмыла» от кокаиновой пыли с десяток миллионов долларов. Сделка была явно насквозь фиктивная, но «Rodriguez AnSo incorporated» и ее дружный трудовой коллектив, возглавляемый генменеджером товарищем Даниэлем Перальтой, явно напрашивались на награждение переходящим трехцветным знаменем. Кубик же потребовался в качестве реального физического лица, которое подписало договор купли-продажи, хотя от тех «зеленых лимонов», которые поступили на счета барранкильской корпорации якобы из его кармана, он и хвоста не видал. Уровень жизни, конечно, ему создали, небось познакомили со всеми здешними эмирами и шейхами, выделили вышки, с которых нефтедоллары помаленьку капают, для отмазки. А в основном крутят через него бабки. Работа опасная, если при этом впадать в борзоту. Я лично бы не взялся, хотя мне и не предлагали. Меня просто сунули в президенты «Rodriguez AnSo inc.» и сказали, прямо как у Высоцкого: «Играй, паскуда, пой, пока не удавили!» Ладно, это дело прошлое…

Вторым обстоятельством, которое делало общение с Кубиком до ужаса приятным, была его политическая подкованность, хотя сам он никогда в политику не лез и даже в КПСС не состоял, помнится. Но он очень толково сумел разъяснить, что творится в России-матушке, доложил, что президент серьезно болен, но его все равно опять выбрали, пояснил, как протекала война в Чечне, как Грозный взяли и обратно отдали. Понятно, что про Лебедя, Коржакова и Чубайса тоже растолковал. Ну и вообще про то, как события развиваются. Приятно было послушать, как будто дома побывал. Кубик, конечно, сидя здесь, на бережку Персидского залива или Ормузского пролива — я в это так и не врубился, — знал тоже не все, и самые последние, горячие новости до него не всегда вовремя добирались. Но тем не менее чувствовалось, за обстановкой он следил.

В общем, посидели хорошо, потрепались. Самый лакомый кусочек беседы — про то, как ему тут четыре жены оформили, — Кубик приберегал напоследок. Когда он начал рассказывать про своих дам и про то, как с ними общается, мы с Ленкой вообще полегли в отключку и, фигурально выражаясь, «кипятком писали». Но дослушать, к сожалению, не удалось, потому что зазвонил сотовый и Кубику доложили, что на подлете вертолет с Чудо-юдом.

— Так, — сказал Кубик, посерьезнев, — сидите здесь и не рыпайтесь. Я сам встречу, а там как Аллах укажет. Если надо куда сходить, тут все рядом — вон дверца. А на выход — не суйтесь. Ребята суровые, могут по неграмотности и шарахнуть. Слово шейха — закон, уловили? С голоду не помрете, тут еще много осталось. Пока!

Кубик уторопыжил куда-то своей обычной походочкой.

— Во блин! — проворчала Ленка, — Сиди и жди, что папочка придумает…

— Тебе ясно сказали: «На все воля Аллаха!» — напомнил я, вроде бы успокаивая Хрюшку, но вместе с тем испытывая сильный мандраж.

Неприятно ждать встречи с человеком, который, доводясь тебе родным отцом, прекрасно знает, что ты два года назад нажимал красную кнопочку с намерением взорвать самолет, а самому вывалиться. Некрасиво получилось. Конечно, учитывая то, что Ленка закодировала мне в башке массу интересного и без нее это никто оттуда не достанет, нас с ней сразу не пристукнут. Но потом, когда достанут, что сделают? Опять же Аллах знает, что именно. Правда, где-то есть Танечка, она же Вик Мэллори, у которой, по выражению Хрюшки, «тридцать семь миллиардов под юбкой» и на которой меня вроде бы два года назад женили. Но как женили, так и развести могут. В конце концов, у бати еще один сын имеется, и ради общего дела можно, например, Зинулю перевести в разряд разведенок.

У Хрюшки тоже проблем до фига. Особенно по французской линии. Что там она без отцовской санкции Куракину разгласила и какие от этого могут быть последствия — неизвестно. И если ей самой, может быть, кажется, будто она свято хранила военную и государственную, а главное, семейную тайну, то есть считает себя чистой и непорочной, то у Сергея Сергеевича может быть на этот счет совсем другое мнение. Скажем, такое, что Премудрой Хавронье за ее поведение следует ноги выдернуть и спички вставить…

Так что минут двадцать, прошедшие с момента ухода Кубика, мы просидели в грустном молчании, нарушая тишину лишь жеванием того, что еще осталось на столе. Тихонько, без тостов, еще по паре раз приложились к французскому коньяку, которым нас потчевал «шейх», и тем поддержали упадающий жизненный тонус.

Шум вертолета, который приземлялся где-то во дворе виллы или дворца — какой статус имело заведение Кубика, мы не знали, — до нас долетел через окна. Но окна эти располагались в данной комнате аж у самого потолка, метрах в трех над полом, и выглянуть в них мы не могли. После того, как гул двигателя притих, стало ясно, что до появления Отца родного осталось всего ничего.

Прежде чем он появился, в комнату, где мы дожидались своей участи, вошло пятеро пронырливых слуг арабской национальности, которые с реактивной скоростью взялись собирать все со стола, стряхивать крошки, подметать и иным образом наводить порядок. Одновременно, не обращая внимания на меня и Ленку, двое других молодцов стали расставлять на столе чистую посуду.

Едва они смылись, как послышались тяжелые командорские шаги. Еще задолго до того, как дверь распахнули на обе створки, я уже понял: идет Хозяин. Отче наш, так сказать. А «шейх» при таком раскладе смотрелся как обычный шнырь-«шестерка». Приятно сознавать, что персона, перед которой все в струнку тянутся, — твой батя. Но ждать волеизъявления такой персоны по своему персональному делу — удовольствие ниже среднего. Несмотря на все родственные чувства. Он сразу увидел нас с Ленкой, но ничуточки не изменился в лице. А оно, лицо это, выглядело мрачновато. Ничего хорошего, как мне показалось, такое появление не предвещало.

Когда двери за спиной Чудо-юда торжественно затворили, он неторопливо прошел на председательское место во главе стола. За завтраком там восседал в кресле Кубик-Рубик. На сей раз «шейх» скромно уселся на стульчик.

Вообще-то Сергей Сергеевич мог бы и заметить, что за столом присутствуют его сын и невестка — родители его внуков. Но он даже не смотрел на нас. Словно бы мы не пропадали где-то два года, не мучили его неизвестностью и не заставили потратить на наш отлов огромное количество сил, энергии и денег. Впечатление было такое, будто нас вообще никогда не существовало в природе. Эти же фигуры, сидящие совсем близко от него за столом, вообще не люди, а какие-то компьютерные, виртуальные и анимированные образы, выведенные в объемную голографическую размерность. Выключите лазер и компьютер — исчезнут без следа к чертовой матери.

Нет, туг не отеческим ремешком пахло, а чем-то похуже. Чудо-юдо заговорил с Кубиком по-арабски. Само собой, что для нас с Ленкой данный язык был натуральной абракадаброй и еще раз подчеркивал иллюзорность нашего существования. Когда, сидя с тобой за одним столом, говорят на непонятном для тебя языке, это всегда неприятно. Такое впечатление, что обговаривают, каким образом с тобой разделаться. Например, спихнуть с вертолета в Персидский залив или зарыть в песочек Аравийской пустыни до полного изжаривания. А может, для экзотики в нефтяной факел запузырят? Кубик-Рубик в Москве пользовался той же кочегаркой, что и я, только по другим дням. Стало быть, опыт есть, нервы не подведут… Хреновенько!

Мы с Ленкой сидели, как просватанные, только «горько» нам никто не кричал. Я положил ладонь на пухленькое запястьице Хрюшки и почуял, что пульсик у Премудрой не реже моего. Волновалась, сердешная. Она-то думала, что ей с ходу начнут вопросы задавать, готовилась отговариваться. Ан нет! Полное впечатление, что вопрос уже решен, приговор вынесен окончательный и обжалованию не подлежит. Все красноречие невостребованным осталось. А вякнуть что-то, перебить беседу двух «арабов» стремно.

Беседуя, Чудо-юдо не забывал подкреплять силы. Не спеша эдак, вальяжно, по-восточному. Нервы трепал, гадский гад!

Кубик перебирал по ходу дела свои четочки, кивал, мол: «Хоп майда, рахим, все ништяк будет!» Изредка, правда, косился на нас из-под темных очков, но что эти взгляды означали — хрен поймешь.

Минут пятнадцать прошло, прежде чем батя наконец обратил на нас свой многообещающий и очень суровый взгляд. Должно быть, последняя фраза, которую он сказал «шейху», означала что-нибудь типа: «Погуляй, Кубик, мне надо детишкам мозги вправить!», потому что Кубик приложил свою руку с пальцами, унизанную увесистыми перстнями (аль-мохадовских среди них не было), к груди и достаточно прытко удалился.

— Так, — сказал Чудо-юдо, поглядывая на нас из-под мохнатых бровей, — живы, стало быть?

Очень нехорошо эта фраза прозвучала. В ней даже и намека не было на то, что наше присутствие на этом свете его устраивает. Скорее какое-то разочарование чуялось. Дескать, надо же, блин, выжили, сукины дети! Два года где-то носились, мозги пудрили, неизвестно с какими гадами общались, а теперь сидят тут, жрут, понимаешь, за счет арабского шейха эсэнговского производства. И того не ведают, что Отец родной весь мир перекопал, их доискиваясь.

— Да вроде бы живы, — подтвердил я, и в моем голосе прозвучала неуверенность в этом факте.

— Повезло, стало быть? — В этом вопросе Чудо-юда мне послышалась самая что ни на есть злоехидная ирония. — Рад за вас, голубочки мои…

Я очень беспокоился, а не двинет ли он меня попросту в морду? Конечно, это было лучше, чем нырнуть с вертолета в Индийский океан, но уж больно здоров он, Отче наш. С двухсоткилограммовой штангой на «ты». Если хорошо попадет — калекой сделает, это точно.

— Дрожишь? — На каменном лице родителя появилась недобрая усмешка. — Правильно, надо дрожать, когда отца подвел. Хотя и не так сильно, как твоя благоверная…

— Я? — Ленка словно бы ждала этого сурового мнения.

— Да-да, ты, невестушка. Тебя Боулдеры куда привезли? Не на Гран-Кальмаро случайно?

— Ну и что? — с неожиданной наглостью произнесла Хрюшка.

— И про наличие нашего посольства ты, конечно, не догадывалась? Тебе, видишь ли, захотелось на вольные хлеба. Что, дома плохо было?

Хрюшка насупилась, а потом рявкнула:

— Я боялась! Боялась, что мне придется за Диму отдуваться.

— Если б по-настоящему боялась, то помчалась бы в наше посольство и максимум через сутки была бы дома. А самое главное — я бы не маялся дурью, разыскивая вас с Димкой в Штатах и на Кубе.

— На Кубе? — удивился я.

— Сережа Сорокин мог тебя и в КНДР упрятать, и в Ливию, и к Саддаму Хусейну спровадить. Слава Богу, что я уже через три месяца сумел понять: он сам тебя ищет. Но если б эта… Слова не подберу! Если б она захотела, то я бы вас еще два года назад отыскал. И ты не провалялся бы без толку в этой гран-кальмарской клинике. Слава Богу, что эти коновалы типа Кеведо и Энрикеса тебя вообще не уморили. Да еще и вокруг много всего закрутилось…

На сей раз у Чудо-юда проскользнула в голосе досада. Мне почудилось, будто наше исчезновение наделало ему такую кучу неприятностей, что мы и представить себе не могли.

— Ну ладно, — вздохнул Чудо-юдо, — то, что ты нанялась к гомосеку Табберту, — сущая ерунда. А вот переход к этому белогвардейскому последышу…

Я не удивился, что бывший генерал-майор КГБ такие определения раздает, но вот для потомка трех поколений царских офицеров это странновато прозвучало.

Впрочем, насколько я помнил, наш прямой предок Владимир Васильевич Баринов воевал за красных.

— А куда деваться было? В проститутки идти? — огрызнулась Хрюшка. — Меня же Табберт уволил! А у меня ни паспорта, ни вида на жительство — он на три месяца был, четко по контракту.

— Но наше посольство на Гран-Кальмаро от виллы Табберта всего в получасе ходьбы. А ты на Мартинику поперлась! Да еще и французское гражданство подцепила…

— Ничего, не помешает, это не сифилис.

— Ты думаешь, у нас в МИДе и ФСБ профаны сидят? У нас насчет двойного гражданства строго. Если ты — француженка, то уже не россиянка, уловила? Куракину проще, он тебя без паспорта прибрал. Но ты же, гражданка Шевалье, написала заявление по всей форме с просьбой предоставить политическое убежище. Написала или нет?

Последнюю фразу он произнес так, что можно было подумать — идет допрос с применением пыток. Дескать, колись, а то больно будет. Впрочем, Чудо-юдо наверняка все и так знал. Это он так воспитывал.

— Ну написала, — пробубнила Хрюшка. — Куракин сказал, что так проще…

— Точно, проще, — прошипел Чудо-юдо. — Тем более что ты еще и гражданства удостоилась в заморском департаменте Мартиника. Теперь, милая, ты не просто дура, а дипломатический скандал! Русские бандиты похитили несчастную французскую гражданку, ясно? Франция может требовать твоего возвращения по официальным каналам, и наша родная Россия, дабы не обидеть свою старую подружку, обязана будет тебя вернуть. Понятно? Это не Хайди, на французов не наплюешь. Но поскольку они уже докопались до того, что мы увезли в Россию Сесара Мендеса, Эухению Дорадо и Лусию Рохас — не через тебя ли, кстати? — то и насчет них осведомятся. Знаешь, сколько мне проблем прибавится?

— Откуда они узнают, что я здесь? — пискнула Ленка. — Они думают, что нас «джикеи» похитили!

— Не болтай ерунды! Сама ведь знаешь, что они имеют индикаторы. И после того как вы исчезли с «Торро д'Антильяс», они четко знали, где вас искать. Только чуть-чуть опоздали. «Джикеи» затопили их катер на подходе к Роса-Негро. Ну, а уж когда ты занялась бардаком с этой шлюхой…

Тут Чудо-юдо добавил ряд выражений, характерных не для кагэбэшных, а вэдэвэшных генералов.

— Димуля, слава Богу, бдительность проявил, — похвалил меня отец, отматерившись. — Если бы не он, «джикеи» уже к сегодняшнему утру все из вас вытащили бы.

— Не вытащили бы, — самоуверенно вякнула Хрюшка. — Не разобрались бы.

— Самое глупое, — Чудо-юдо посмотрел на Хавронью скорее с жалостью, чем с неприязнью, — это считать, что ты изобрела некий шифр, не поддающийся расшифровке. Да, «койотам», конечно, или французам твои задумки могут быть не по зубам. Марселе все это вообще по фигу, ей просто мужик нужен. Умберто вас просто угробил бы от души, чтобы все разом похоронить. Но он сейчас серьезно завяз и немного выбился из ритма. Иначе бы и для «джикеев» ничего не светило. Успел бы раньше всех, тем более что у него задача элементарная — шлепнуть вас по-быстрому и уйти. У «джикеев» сейчас появился новый суперкомпьютер с колоссальным быстродействием. Ему все твои кодировки, Елена, семечки, если не сказать грубее. Они за двадцать минут достали бы Димкины коды из твоей памяти, а еще через пару часов вынули бы все, что им надо, из его башки. После этого вас, как отработанный материал, можно было утилизировать без всякого сожаления. Понятно? Если бы Димочка не перестрелял их, как цыплят, на Роса-Негро, то от вас бы к утру и порошинки не осталось.

— Значит, ты принимал информацию с моей схемы? — спросил я, хотя и так знал, что по другим каналам Чудо-юдо не сумел бы узнать обо всем так быстро.

— Почему же ты на меня с помощью РНС не воздействовал? Тогда бы мы на Гран-Кальмаро спокойно поехали сдаваться Кубику. И не было бы всей этой возни с самолетами и вертолетами.

— Пробовал. А команды не проходят, — сказал Чудо-юдо. — Возможно, из-за Сорокина. Когда он, сукин сын, заставил тебя выпрыгнуть и Ленку утащить, то мог в приемном блоке какую-то гадость посадить. Возможно, некую вирусоподобную программу. То есть команда схемой принимается, но в мозг не поступает. Наверно, есть возможность от нее избавиться, но дистанционно это мне не удалось.

— Но тогда, наверно, Сарториус мог бы мне команды подавать. Он-то уж наверняка знал, что там мне подсадил.

— Ты посмотри вот на эту рожицу, — Чудо-юдо ткнул пальцем в Ленку, — и догадайся с трех раз, отчего она глазки опустила. Должно быть, там и ее программка сидит.

— Сидит, — сказала Ленка. — Она начисто исключает возможность дистанционного управления. Только я ее инсталлировала немного не так, как следовало, и программа пропустила тот блок команд, который пришел от Сарториуса, по поводу прыжка. Она их восприняла как дополняющие файлы. Команда на прыжок прошла, а кодирующая программа как бы соединилась с моей. Так что никто теперь Димочкой в одиночку управлять не сможет. Разве мы с Сергеем Николаевичем объединимся…

— Короче, — проворчал я, — наворотили у меня в башке черт-те чего и сами разобраться не можете. Вместо этого «маячок» надо было срочно заглушить. А то сейчас и сюда кто-нибудь проберется. Налетят, как мухи на дерьмо. Тут, между прочим. Ближний Восток. Палестинцы, афганцы, курды, «Моссад»…

— Правильно мыслишь, — одобрил Чудо-юдо с некоторой иронией, — только извини, с «маячком» ничего поделать нельзя. Разве если схему изъять. А это намного сложнее, чем ее поставить. Это ведь не печатная плата какая-нибудь. Там молекулярные связи с твоим серым веществом образовались, это уже не клеточный уровень, а гораздо глубже. То, что ты на томограмме видел, можно сравнить с изображением города Москвы, сфотографированного обычной репортерской камерой из космоса. Причем даже не с борта станции «Мир», а с «Аполлона», вышедшего на окололунную орбиту. А для того чтобы можно было схему как следует разглядеть и понять, что она теперь собой представляет, нужна электронная микроскопия.

— Не понял, — пробормотал я. — Что значит — теперь? Она что, изменяется как-то?

— Вот именно. Во-первых, эту схему тебе поставил Сарториус. Он первый рискнул, добился успеха, но деталей операции нам не сообщил. Мы даже не можем достаточно точно определить химический состав коллоидного раствора, который был тебе введен. Соответственно не очень точно знаем все нюансы взаимодействия этой «капельки» со средой, а там происходят какие-то процессы

— это несомненно. Даже если самого Сарториуса спросить, он наверняка не знает. Во-вторых, сделал он это уже тринадцать лет назад. Не знаю, были у него еще какие-то спецсубъекты, но сейчас твоя схема самая старая на земле. Условно говоря, она уже «вросла» в твой мозг, никаких явлений, указывающих на ее отторжение, нет. По крайней мере, нам так кажется.

— Значит, вы еще и свойств ее толком не знаете? — зло пробормотал я.

— В общих чертах знаем, — успокоил отец. — Принципиально мы знаем, какой химический состав должен иметь коллоидный раствор, понимаем кинетику реакций. Нам известно, в какой участок мозга он должен быть введен и по каким основным направлениям формируются связи полужидкого кристалла. Откуда идет перенос ионов, обеспечивающий энергетику, тоже знаем. Даже разность потенциалов на внутриклеточных мембранах. То есть знаем все, что дает возможность практически работать с этой микросхемой. Но если о тех схемах, которые мы сами поставили известным тебе девицам Зейнаб и Винь, наши знания приближаются к ста процентам, то о ваших с Танечкой — только к шестидесяти. Даже сверхмикроскопические примеси или присадки могут на каком-то этапе дать существенную разницу и в характеристиках схем, и в их возможностях.

— Значит, я теперь буду вечной мишенью? — Это у меня прорвалось уже совсем безоглядно.

— С какой стати? — сказал Чудо-юдо. — У нас здесь, в подвалах у «нефтяного шейха», есть кое-какое оборудование. Очистим твою память от всего лишнего, и никому из гнусных супостатов ты больше не будешь нужен. Сначала, конечно, разберемся в том, что там твоя супружница накодировала, а потом спишем все на искусственный носитель и перекинем в Москву по спутниковой связи. Это все уже не проблемы…

— Но есть другие? — спросили мы с Хрюшкой почти одновременно.

— Есть, — мрачно ответил Чудо-юдо. И наше настроение, которое стало немного улучшаться, опять упало.

— И какие? — осмелился спросить я минуту спустя.

— Все те же, — сердито мотнул головой отец в сторону Хрюшки. — Ее французское гражданство, будь оно неладно! У меня и так на внутрироссийском уровне начиная с апреля этого года одни неприятности, а эта… Шевалье еще добавила. В общем, придется мне тебя, дорогая невестка разведенная, отдавать французам. Не бесплатно, но придется. Нет другого выхода.

— Но… — Это вырвалось у нас обоих, однако Чудо-юдо громко хлопнул огромной ладонью по столу, так, что задребезжала посуда.

— Никаких «но»! — рявкнул он. — Решение принято. У вас только одно право

— подчиняться. Уже достаточно самодеятельности насмотрелся!

Он выдернул из-под пиджака рацию, нажал кнопку, бросил пару слов по-арабски. Мы еще не успели ничего сообразить, как в комнату разом вломились четыре детины в темных очках, крепко сцапавших нас с Ленкой за локти.

— Не дрыгайтесь, — предупредил Чудо-юдо строгим тоном. — Ничего

особенного с вами не случится. Если бы я не знал вашего дурного характера, мог бы и без силовых приемов обойтись. Но у нас и так много времени на разговоры ушло.

Шприц-тюбик в плечо — это было так знакомо… Я сперва как бы «поплыл», угодив без всякого физического удара в состояние грогги, а потом резко провалился в темноту.

Обмен и обман

Я абсолютно потерял чувство времени. Потому что забытье было настолько глубоким, что его вполне можно было считать «временной смертью». Никаких снов, видений, «компота» из картинок и ощущений не было. Несколько часов я вообще не существовал, но когда меня пробкой выбросило в жизнь, то показалось, будто с момента укола прошло не больше минуты.

Пробуждение было действительно очень быстрым. Тьма, со всех сторон окружавшая меня, стала красноватой. Это был свет ламп, пробивавшийся сквозь мои закрытые веки. Я сразу же обрел слух и услышал знакомый голос Чудо-юда:

— Все нормально, сейчас глаза откроет.

Я открыл. Первое ощущение — будто попал обратно в клинику «Сан-Николас» на Гран-Кальмаро. Больничная койка, датчики на теле, гудение приборов. Запах чего-то лекарственного, светло-голубые стены из плиток. Только в отличие от тогдашнего я сразу почуял, что могу командовать своими руками, ногами и всем прочим, что должно подчиняться хозяину тела.

— Ну, как самочувствие, Димуля? Все в порядке? — Кроме Чудо-юда, в палате

— этому помещению такое название вполне подходило — находились еще двое, мужчина и женщина, явно мне незнакомые, в белых халатах.

Самочувствие совсем хреновым назвать было нельзя, но и бодрым тоже. Нечто среднее между сильным недосыпом и легким отходняком с небольшого бодуна. Голова тяжеловатая, но не болит, руки поламывает, но не трясет.

— Ничего, вроде пока не помер, — отозвался я.

— Не скромничай, — весело сказал Чудо-юдо, — объективные показатели у тебя приличные, просто я тебе чуть-чуть больше кубиков вкатил. Это не смертельно. Наоборот, должен чувствовать, что в голове полегчало. Прямо скажем, не пожалела тебя супруга, когда через ГВЭП с переходником информацию перекачивала. Если бы это случайно разархивировалось…

— Сдох бы на месте? — поинтересовался я.

— Вполне мог бы, — без особого юмора в голосе подтвердил отец. — Хотя вернее всего свихнулся бы. Произошло бы спонтанное микширование памяти, формирование композитного «я» со всеми печальными последствиями. Вроде того случая, когда Брайт нахалтурил и вы с Брауном одновременно сидели в одной черепушке, а периферическая нервная система не знала, чьи команды выполнять. Но здесь, наверно, еще хуже получилось бы. Все, что хочешь, вплоть до паралича дыхания. Точно предсказать не берусь. Но теперь тебе это не угрожает. Все полезное, но тебе лично ненужное, переписали, все лишнее стерли, все необходимое для тебя оставили. Ну-ка, ребята, снимайте с него датчики. Пусть разомнется.

— Интересно, — спросил я, — а те товарищи, которые за мной охотились, они что, от тебя по факсу циркуляры получат? Мол, граждане бандиты, прохиндеи и р-революционеры, в мозгах у Баринова Дмитрия Сергеевича отныне полная пустота и ветер гуляет, а потому, будьте любезны, не тратьте зря драгоценное время на его отлов! Так, что ли?

— Это тебя очень беспокоит? — усмехнулся Чудо-юдо. — Не переживай. Нам еще одно занятное дело придется обсудить.

— Насчет Ленки?

— Попозже узнаешь…

Мне стало ясно, что мужчина и женщина, которые в это время отцепляли от меня датчики, не имеют допуска к той теме, о которой должен был пойти разговор. Они скромно помалкивали и безмолвно удалились, едва я обрел относительную свободу.

Я уселся на койке по-турецки, почти как Леонов в роли Доцента из «Джентльменов удачи». Сергей Сергеевич занял место в поворотном кресле офисного стиля.

— Как ты думаешь, паренек, что было самое интересное в том материале, который мы у тебя из памяти вынули? — спросил он.

— Не знаю, — произнес я неуверенно, — это уж у кого какой интерес, извиняюсь. Одним, наверно, интересно насчет фонда О'Брайенов, другим — технология «Зомби-7», а третьим — про то, как я с Марселой и се секретаршей трахался.

— А вот меня, представь себе, ни то, ни другое, ни даже третье особо не заинтересовало, — нахмурился Чудо-юдо. — Меня заинтересовало то, что у тебя в голове обнаружилась память Атвуда. То есть того парня, которого Сорокин в 1994 году ликвидировал. Во-первых, откуда она взялась? А во-вторых, почему ты, сукин сын, ничего о ней мне не сказал? Она ведь была полностью разархивирована. Ты двенадцать снов увидел, целый сериал с эпилогом. И сейчас все помнишь, мы в твоей башке оставили, хотя копию сняли и поместили для страховки на искусственный носитель.

— Ну ты и спрашиваешь! — произнес я озадаченно. — Откуда я знаю, что и почему в моей башке появляется? Такая она, вся из себя загадочная. Наверно, Сорокин перекачал как-то, вместе с теми командами, которые меня заставили из самолета прыгать. В архивированном виде. А отчего они, эти сны, распаковались, я примерно догадываюсь. От слова «Тина». Там, в клинике «Сан-Николас», работала медсестра Кристина Эннабел Мэлтворд, она же в девичестве Тина Уильяме. Если ты «сериал» поглядел, то знаешь, кто она такая. Ее там местные лекари тоже Тиной звали. Помянули ее как-то раз — вот и распаковались сны. Только, с моей точки зрения, там сущая ахинея, бред контуженого психа. Чего я тебе мозги загружать буду?

— Врешь, — нехорошо посмотрел на меня Чудо-юдо. — Зачем? Неужели думаешь, что меня обмануть можно?

— Господи, — пробормотал я чуть ли не плаксивым тоном. — Да на хрен мне тебе врать! Тем более что тебе самому проще в моих мозгах разобраться.

— Понимаешь, Димуля, — проникновенно произнес отец, — конечно, мне вся информация об этих снах поступила еще тогда, когда ты их видел. И я могу тебе сказать по этому поводу намного больше, чем ты мне. Но ты должен был рассказать мне о них сразу, еще за столом, понимаешь? Даже если бы это была действительно бредятина. Ты очень сильно навредил мне своим прыжком двухлетней давности. Намного больше, чем думаешь. У нас и сейчас все идет наперекосяк. Скажем так, все существование нашей конторы в России стоит под вопросом. А мне это очень неприятно, понимаешь? Я это дело всю жизнь сооружал. Если бы ты мне тогда, два года назад, сказал, что тебе в голову всякая ерунда лезет и Сарториус мозги пудрит, я бы его в два счета подавил. Но ты промолчал. И он тобой стал вертеть, как щенком на поводке! Ты выполнил ту команду, которая должна была нас всех уничтожить. Всех! А вы должны были с Ленкой к нему попасть. С фондом О'Брайена, с «Зомби-7», с «Зомби-8» и с памятью Майка Атвуда, между прочим, которая вовсе не бред сумасшедшего. Так что запомни раз и навсегда: о любом самом мало-мальски странном явлении в твоей голове докладывай незамедлительно.

— Но ведь ты и так через микросхему все узнаешь…

— Тут есть свои сложности, — покачал головой Чудо-юдо. — То, что приходит через микросхему, тоже надо проверять. Кроме того, информация в таком перепутанном виде приходит, что без поллитра не разберешься. Пока все цепочки мыслей переберешь — замучаешься. Да и достоверность полностью не гарантирована. Мало ли кто на этот канал настроится. В общем, без откровенности у нас в семье нельзя. Уловил?

— Так точно.

— Все это — только прелюдия. То, что пришло к тебе от Атвуда, — очень серьезно.

— Как скажешь…

— Не «как скажешь», а именно так. В 1986 году эта коробка была у нас, на территории СССР. Это я знаю точно.

— Как она туда попала, интересно?

— В принципе тебе это можно было бы и не говорить, но, поскольку ты уже порядком знаешь, могу сообщить. Ее захватили разведчики НФО ЮВ — Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, который американцы называли Вьетконгом. Под прикрытием минометного обстрела они проникли на территорию базы Дананг и должны были унести один из блоков противорадарной ракеты «Шрайк». Эта ракета очень досаждала ПВО Северного Вьетнама. Когда включали РЛС, эта дрянь наводилась прямо на антенну. А там, кстати, и наши ребята сидели. Были потери. Само собой, что по осколкам ракеты разобраться в ее устройстве оказалось туговато. Нашим структурам, естественно, заказали чертежи, гэрэушники взялись обеспечить натуру. Уточнили, где хранилище, подготовили вьетнамскую группу, согласовали. Конечно, самим вьетнамцам в этом деле было не разобраться, подключили одного нашего паренька. Все нормально сделали, стали отходить…

— …И наткнулись на Атвуда с коробкой?

— Так точно. Отоварили его — оттуда у него и контузия, кстати! — и захватили Black Box. Никто не знал, что это такое, но решили прихватить. На всякий случай. У этих армейских есть такая привычка: нашел что незнакомое — прибери. Вот и прибрали. Потом привезли в Союз и отдали под кураторство Комитета. Подключили нашу резидентуру, стали доискиваться и во Вьетнаме, и в США. Что за прибор, какая фирма выпускает, кто привез, есть ли аналоги… Столько народу этим делом загрузили — ужас! Параллельно экспертизы проводили. Были особые группы сформированы, особо проверенные люди, специалисты высшей пробы. Металлурги, химики, биологи, сварщики, приборостроители, ядерщики, взрывники, материаловеды. Гриф секретности — «особой важности». Держали ящик в одном из атомных центров. Режим — не приведи Господь! Семь дверей, изоляция, как у реактора, никаких контактов с родней за забором. Спецодежда — вплоть до трусов. Досмотр — до рентгена включительно.

— Ну и чего они там наизучали?

— По-разному. Ученые, если сказать мягко, так ни хрена и не добились. Сначала хотели изучить его, не вскрывая. Ни рентгеном, ни гамма-лучами, ни инфракрасными ничего не высвечивалось. Ультразвук ничего не дал. И вообще все иные методы интроскопии. После этого решили вскрыть. Применяли все, начиная с электродрели и зубила и кончая лазером большой мощности, — ни шиша. Поливали его маслами и эмульсиями, чтоб помягче стал, — и алмазные сверла гробили. Щелочами и кислотами обрабатывали, автогеном пытались прожечь, даже кумулятивной гранатой обстреливали — ноль эффекта.

А вот разведчики кое-что об этой штуке выяснили. Во-первых, вычислили, что парень, у которого забрали ящик, — приват Майкл Атвуд, во-вторых, узнали, что он после удара по голове потерял память и попал в психлечебницу. В-третьих, узнали, что ящик во Вьетнам привез некий коммерсант, Грэг Чалмерс. Официально он приезжал в часть, где служил муж его племянницы, первый лейтенант Реймонд Мэллори, пропавший без вести при налете на Северный Вьетнам — его тогда называли ДРВ, Демократическая Республика Вьетнам. Попутно он интересовался возможностями строительства в Южном Вьетнаме и Лаосе фабрик по производству сублимированных соков из тропических фруктов — что-то вроде нынешних «Zuko» и «Jupi». Но на самом деле — наши это знали, а ФБР и ЦРУ то ли не ведали, то ли глазки зажмуривали — Чалмерс интересовался возможностями производства наркосырья. Во время артналета на авиабазу он, как и Атвуд, был контужен, но относительно легко. После обстрела у него пропала какая-то металлическая коробка, как он утверждал, с образцами продукции. Грэг интересовался у военнослужащих, причем неоднократно в течение двух суток подряд и настойчиво, не находил ли кто металлический предмет размером 10х5х5 дюймов, то есть примерно такой, как в твоих снах.

— Это уже понятно, — кивнул я, — неясно только, за каким чертом она была привезена во Вьетнам?

— Не спеши, — сказал Чудо-юдо с легким раздражением. — Выяснили и это. Чалмерс контактировал во Вьетнаме с неким Нгуен Ван Линем. Но не с первым секретарем ЦК КПВ с такой же фамилией, а помещиком, владельцем плантации, на которой росла небезызвестная травка с запахом жасминового чая. То есть та, что получила название «зомби» и стала исходным сырьем для всех препаратов этой серии. У него было несколько встреч с Линем. Наши при посредстве классовых браточков попробовали этого Линя прибрать, но вьетнамские друзья перестарались и положили Линя наповал. Кроме того, американцы их маленько прищучили, выжгли плантацию напалмом. Но семена «зомби» все-таки к нам попали. И кое-какие документы Линя — тоже. В результате удалось установить кое-какие интересные факты. В частности, то, что Чалмерс познакомился с Линем через тогдашнего командира роты, где служил Ричард Браун…

— Помню Утенка Дональда… — И правда, Дональда Салливэна, которого Браун вытащил из болот дельты Меконга в мае 1971 года, я хорошо помнил. Тем более что в августе 1994 года, по непроверенным данным, его застрелил.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул отец. — Но это так, к слову. В бумагах, изъятых у Линя, оказалось письмо Чалмерса, в котором тот уведомляет своего вьетнамского друга о приезде. Причем там говорилось насчет «одной вещи», по поводу которой Чалмерс хотел бы получить консультацию. В письме была точная дата приезда, и нет никаких сомнений, что речь шла именно о том визите Грэга во Вьетнам, когда он потерял коробку. Однако Чалмерс после двух дней безуспешных поисков коробки на авиабазе не стал встречаться с Линем, а вернулся в Штаты. Наши ребята сделали логический вывод, что «вещь» и «коробка» — это одно и то же и что главной целью этого, кстати, последнего визита Чалмерса во Вьетнам была «консультация» с Линем. А раз «коробка» исчезла, то и темы для разговора не было. Поскольку через некоторое время Линь был убит, а плантация сожжена, Чалмерс во Вьетнам больше не ездил. Правда, ему удалось найти контакт с нашей общей знакомой Эухенией Дорадо, которая вывезла мешочек семян в Штаты.

— Тоже помню.

— Ну и хорошо. Может, еще увидитесь. Она у нас теперь главный технолог по производству сырья. Но по теме «Зомби» у нас сегодня нет проблем. А вот насчет Black Box так сказать не могу…

— Между прочим, мне Эухения говорила, что лично знала этого Линя.

— Точно так, знала. И именно благодаря ей до определенной степени осведомлены о том, что Грэг Чалмерс так и не узнал от Линя.

— То есть что-то о происхождении ящика?

— Именно так. Правда, это мы узнали гораздо позже — практически уже сейчас. А в семидесятых те, кто занимался этим ящиком, только догадывались, да и то, откровенно сказать, молчали «в тряпочку». Потому что доложить высшему руководству, что с американской военной базы похищен «техногенный предмет внеземного происхождения» — в одном отчете экспертов такой термин употребили, — было как-то неловко. Если бы наши ребята тогда вышли на Эухению, может быть, и нашли нужные формулировки для обоснования. Ан нет, тогда на эту медсестру никто и внимания не обращал. А она уже в те годы знала, что Black Box имеет внеземное происхождение. Хотя и не видела его никогда в жизни, даже так, как ты, во сне.

— Интересно…

— Да-да, представь себе. Линь считал себя вполне культурным человеком, учился в Париже, был женат на филиппинке, прекрасно говорил не только по-французски, но и по-испански, и по-английски. Изучал историю своей провинции, фольклор, религиозные культы разных народностей и племен Вьетнама, в том числе добуддийские. А Эухения — этакая симпатичная смуглая молодушка, и с ней, наверно, даже без плотских вожделений пообщаться было приятно. Вот господин Линь и рассказывал ей всякие «преданья старины глубокой», а она на ус мотала, если можно так сказать. В частности, рассказал он ей некую полубыль-полулегенду о том, что у одного из племен имелся примерно до 1934 года таинственный «Растущий камень» в форме черного прямоугольного параллелепипеда. Якобы некогда, не то десять, не то двадцать веков назад. Силы Добра и Силы Зла вели в небе над Центральным плато ожесточенную битву. И некий знахарь, собиравший целебные травы, нашел на земле по окончании битвы черный камень необычно правильной формы. Маленький, не больше мыши. Знахарь решил, что такой камень может послужить украшением жилища, и оставил его у себя. Через какое-то время наблюдательный знахарь обнаружил увеличение размеров камня. Само собой, знахарь камень обожествил, диалектически связал его с происшедшим на его глазах воздушным боем и попытался с помощью этого Божьего дара установить нужные контакты…

Я молча усмехнулся. Припомнилось, как когда-то, давным-давно, отец в том же стиле рассказывал мне, Ленке и Зинке о происхождении религиозных культов у первобытных людей. Ностальгией какой-то повеяло, приятным прошлым.

— В общем, «камень», как оказалось, умел исполнять желания. С тех пор, само собой, в доме рис не переводился, много поколений жило счастливо столько лет, сколько не надоедало. Говорили, что если желаний было много, то камень замедлял свой рост или даже уменьшался. Ну а если люди от него не требовали лишнего, продолжал расти.

— Это мне знакомо… По снам.

— Приятная восточная сказочка по мотивам «Шагреневой кожи» господина Оноре де Бальзака. Эухения ее так и воспринимала до тех пор, пока Линь не сообщил ей, что сам лично в 1934 году, будучи десятилетним мальчиком, видел этот «камень». Как раз в это время в доме его деда останавливался некий француз, руководивший геологической экспедицией. Не знаю уж, как ей там Линь транскрибировал фамилию француза, Куок Ай Нинь или еще как-то, хотя при его языковых познаниях, между прочим, он мог и вполне правильно назвать, но Эухения запомнила ее как Курракиньо…

— Куракин! — Дурак бы не догадался, да и то вряд ли. Я аж крякнул от удивления.

— Резонно. Хотя и не твой нынешний знакомый, а его отец. Василий Андреевич Куракин, возможно, даже действительно потомок княжеского рода. В общем, он принял этот «Растущий камень» за какой-то неизвестный науке минерал и увез в Париж. Докладывать о нем ученым коллегам Куракин-старший не спешил. Он намеревался устроить научную сенсацию и выступить с докладом аж во Французской академии наук, предварительно изучив все свойства данного «минерала» в лаборатории, которую оборудовал у себя дома. Само собой, он тщательно скрывал, где и каким образом нашел «камень», да и вообще ничего о нем не говорил. На следующий год он снова отправился в Индокитай, где погиб от змеиного укуса. Вероятно, он пытался найти месторождение таинственного «минерала».

— А его там не грохнули случайно?

— Нет, это никакого отношения к камню не имело. Роковая случайность, не более. С ним были два других геолога, охрана из солдат колониальной армии, какие-то чиновники… Все произошло на глазах десятка людей и было задокументировано. Но никто из его спутников не знал, что, помимо официального плана работ, у Куракина была еще одна цель. Про «камень» нигде и ничего не упоминалось.

После гибели Куракина-старшего его жена и сын, которому в 1935 году было всего четыре года, переехали в Германию, где обитал некто Николай Михайлович Воронцов, сын белого офицера, умершего в 1926 году. Николай Воронцов приехал в Германию совсем юным — он был 1909 года рождения. Воспитывался по-немецки, хотя и числился православным. С гитлеровцами сблизился очень рано, еще до их прихода к власти, где-то в 1929-1930 годах. Полагают, что на почве ярого антисемитизма. Он активно занимался нацистской пропагандой среди белоэмигрантов, упирая на норманнскую теорию происхождения русской государственности, общность исторических корней русской и германской династий, роль немцев в европеизации России и так далее. Особо много сторонников не нашел, но сумел зарекомендовать себя перед фашистами. Ему даже было разрешено носить фамилию с приставкой «фон» и называться граф Николас фон Воронцофф, хотя вообще-то гитлеровцы и своих аристократов не очень жаловали.

Вот за этого графа и вышла молодая вдова Василия Куракина в 1936 году. При этом она продала свой дом во Франции, а все движимое имущество перевезла в Берлин. В том числе и коллекцию минералов, среди которых находился в отдельном контейнере «Растущий камень». Любовь эта оказалась очень недолгой. Уже через год Куракина с сыном вернулись во Францию, почти сбежали, судя по всему, потому что большая часть их имущества и «камень» в том числе остались у фон Воронцоффа. Поскольку геологические коллекции Василия Куракина были собраны не только в Индокитае, но и в других заморских территориях Франции, очень хорошо описаны и снабжены подробными картами, германские спецслужбы, с которыми вовсю сотрудничал фон Воронцофф, проявили к ним интерес.

— И они попали к Алоизу Эрлиху?! — догадался я.

— Не сразу, — осадил мою поспешность Сергей Сергеевич. — Долгое время «камень» просто лежал вместе с другими образцами пород и минералов в одном из германских университетов. Его не спеша изучали, сверяли с другими данными, полученными из французских архивов в 1940 году. С прицелом на далекое будущее. Возможно, даже на случай возможной разборки с Японией после «окончательного разгрома еврейско-большевистских и плутократических сил». В 1941-1942 годах о практических вопросах не очень думали, поскольку Французский Индокитай был оккупирован японцами и делиться с ними информацией немцы не спешили. А позже, в 1943 году, стало вовсе не до того. Заинтересовались тогда, когда стали искать «Wunderwaffe» — «чудо-оружие». Немного позже заговорили о «Vergeltungswaffe» — «оружии возмездия». «Фау-1», «Фау-2»… И какой-то патриотически настроенный ученый, обнаруживший в коллекции Куракина минерал, на котором даже алмаз не оставлял царапин, написал доклад аж на имя самого фюрера, где скрупулезно описал «минерал» и предложил использовать его для изготовления бронебойных снарядов и сверхпрочной танковой брони. Его тут же забрали вместе с «камнем», дали лабораторию, штат сотрудников и, конечно, поставили плановое задание: дать данные о химсоставе и примерную технологию производства в течение полугода. Само собой, ученый-патриот ни хрена не сделал, был обвинен в саботаже и отправлен в KL — то бишь в концлагерь. А непонятную хреновину в начале 1944 года определили на подземный завод «Зигфрид», располагавшийся в горе под той самой войсковой частью, где тебе тридцать восемь лет спустя пришлось службу нести. Помнишь тетрадку, которую вы с Танечкой прибрали у цыгана Бахмаченко?

— Конечно.

— Там упоминалась лаборатория «V-5» («Фау-5»), которая, как стало ясно из этой тетрадочки, никак не была связана с основной деятельностью завода «Зигфрид». Не забыл?

— Нет.

— Два года назад я еще не знал, чем занимался «Зигфрид» и чем занималась «V-5». Теперь, после того, как друзья обеспечили меня информацией, знаю. «Зигфрид» делал всего лишь детали для самолетов-снарядов «V-1» и ракет «V-2». А вот лаборатория «V-5», укрытая в недрах этой шарашки, занималась делами, которые секретились даже больше, чем работы по атомной бомбе.

— Ни фига себе!

— А вот представь себе. Дело в том, что Гитлер при всем своем отрицательном отношении к церквям был мистиком, провиденциалистом, верил в Fatum, рок, предначертание звезд и другую, грубо говоря, хиромантию. При нем всегда состояли какие-нибудь астрологи, предсказатели судеб, маги, экстрасенсы и прочие шарлатаны. Поначалу, как мне кажется, он просто развлекался, щекотал себе нервы и не относился к этому слишком серьезно. Но чем хуже ему приходилось по ходу войны, чем меньше надежд оставалось на ее успешное завершение, тем больше ему верилось в то, что его спасет некая сверхъестественная сила. Но в 1943 году, после тегеранской встречи Сталина, Рузвельта и Черчилля, он, хотя и продолжал хорохориться, не мог не понять, что спасти его может только чудо. С атомной бомбой у него явно не ладилось, ракетное оружие не возымело даже того психологического эффекта, на который он рассчитывал. И тогда фюрер решил в пожарном порядке приступить к созданию так называемого «трансцендентного оружия». То есть основанного на неких колдовских или магических принципах. Вот это и была программа «V-5».

— Чего с дурной головы не придумаешь! — подивился я.

— Не такая уж она у него была дурная. Во всяком случае, он подошел к делу с очень большой обстоятельностью. Ни Геринг, ни Геббельс, ни Гиммлер, ни Борман, то есть самые «верхние» ребята в рейхе, об этой программе не осведомлялись. Ее возглавил совсем скромный чин — оберштурмбанфюрер СС (подполковник) Хайнц Винклер. Он, правда, был старый член НСДАП, участвовал еще в капповском путче, но высоких постов не занимал. Гитлер его знал лично, но специально держал в тени. Винклер официально числился каким-то порученцем в аппарате Reichs Staatsicherheit Amt — Главного управления имперской безопасности или РСХА. Но основной его обязанностью был подбор и проверка оккультистов для фюрера. Об этом все тузы знали. У Винклера было право личного доклада фюреру, через голову Кальтенбруннера и самого Гиммлера. Санкцию на его арест мог дать только лично Адольф Алоизович. По непроверенным данным, Гиммлер был лично предупрежден Гитлером, что, если с Винклером произойдет несчастный случай, рейхсфюрер СС будет смещен и отдан под суд. То есть дяде Генриху было предписано охранять Винклера всеми возможными силами и средствами. Чуть ли не в сортир провожать под охраной, чтобы не дай Бог чего не стряслось. Вместе с тем Гитлер всегда принимал Винклера только с глазу на глаз, без посторонних. Судя по всему, программу «V-5» они разрабатывали только вдвоем, и всех деталей, кроме них, не знал никто.

Никакого документа с заглавием «Программа V-5» не было. Не то чтобы его не сохранилось — просто ничего не записывали. Но по косвенным данным видно, что состояла она из трех подготовительных этапов. Первый заключался, как у нас принято говорить, в подборе и расстановке кадров. То есть Винклер, у которого была обширная картотека с полными досье на всех специалистов по оккультным наукам в Германии и тех территориях, что оставались в руках немцев на конец 1943 года, начал фильтровать через крупное сито, отбирая, так сказать, настоящих самородков. Конечно, большая часть тех, кто проходил эту фильтрацию, отсеивалась. 99,9 процента из них были халтурщиками, шарлатанами или просто ловкими фокусниками. Но у 0,1 процента действительно были какие-то суперспособности и сверхзнания. А самое главное — это были люди эрудированные, которые имели представление о литературе по оккультным наукам, о рукописях, хранящихся в архивах и частных коллекциях. Сбор этих письменных источников стал вторым подготовительным этапом. Каждый из отобранных оккультистов, не вызывая особых подозрений, получил возможность скопировать нужные документы и отобрать в свое распоряжение те книги, которых не имел в личном владении. Это были всяческие пособия по черной и белой магии, медитации, левитации, телекинезу, парапсихологии, колдовству. Как древние, так и современные. Собиралось все, что было возможно раздобыть, как в Европе, так и в других частях света. И это в условиях войны, когда Германия была почти окружена. Тем не менее раздобыли немало. Хотя тоже 99,9 процента писаний были сущей ерундой и глупостью. Ну, и третий этап — сбор различных предметов с экстраординарными свойствами. Амулеты, магические кристаллы и так далее…

— Сумасшедший дом! — вздохнул я.

— Напротив, все логично. И делалось, могу заметить, с немецкой обстоятельностью, педантизмом и аккуратностью. Все это по инвентарным описям лаборатории «V-5» видно. Их, оказывается, НКГБ сумел обнаружить, так же, как и несколько отчетов, которые готовились для Винклера. Так вот, в этих описях значится Black Box. Под названием «Schwaizer prismatischer Stein». Номер 34

по описи. И перстни Аль-Мохадов тоже — «Arabische Goldringen mit mathematischen Zeichen».

— И Алоиз Эрлих это все изучал? — Мне опять захотелось поперед батька в пекло.

— Именно так. Эрлих был горным инженером по образованию и в СС попал только благодаря протекции Винклера, иначе быть бы ему саперным взводным на Восточном фронте. Но специалист он был, вероятно, очень неплохой. Причем весьма широкого профиля. Достаточно свободно ориентировался и в минералогии, и в цветной металлургии, а кроме того, весьма быстро стал разбираться во всяких оккультных делах, хотя, как можно догадываться, поначалу не очень во все это верил.

— Не верил — и работал? — удивился я.

— Понимаешь, тут, по-моему, проявляется национальный характер. На русского человека, если его принуждают к какому-то труду, если он чует, что занимается ерундой или просто лично для него неинтересным делом, бесполезно воздействовать кнутом или пряником. Бесполезно агитировать, взывать к совести, долгу, присяге, чести. Он будет работать плохо всегда, даже если ему будет грозить расстрел. Точно так же нельзя его особо приманить деньгами, а тем более орденами или почетными грамотами. С другой стороны, если русский будет одержим какой-то идеей, в которую он верит, если ему его работа нравится как хобби и он чувствует социальную значимость своего труда, он будет работать бесплатно или даже за свой счет. А у немцев не так. Там всегда был «Ordnung und Disziplin» — и при кайзерах, и при Гитлере, и при Хоннеккере, и при Коле. Идею придумывало государство, за нее держались несколько тысяч человек, находившихся у власти. Остальные подчинялись тем, кто по закону обязан был управлять. И все знали: мне платят — я обязан хорошо работать, не платят — буду бастовать, но тоже строго по закону. А зачем работа делается, нужна она, не нужна или вовсе преступна — начхать. Контракт подписан, по контракту уплочено, должностные права и обязанности оговорены. В этих рамках — железная исполнительность. Приказано делать «Фау-2» — буду делать, приказано делать «Циклон-Б» — «Zum Befehl!». И будут работать «от» и «до», квалифицированно и профессионально. Конечно, это несколько утрированное представление о немцах, но в среднем дело обстоит именно так.

— Догадываюсь. В общем, Эрлих понял, что ежели его припахали к оккультизму, то надо применять свои научные знания к решению ненаучных проблем.

— Вот именно. Но слушай дальше, мне еще много надо объяснить, а время поджимает. Так вот, эти вышеперечисленные подготовительные работы велись в течение первого полугодия 1944 года. Но при этом параллельно уже шло изучение предметов, проявивших экстраординарные свойства, исследование всех отобранных после фильтрации субъектов с суперспособностями, группа историков и лингвистов мучилась с текстами книг и рукописей, поскольку немалая часть из них была написана шифрами и не меньшая — на разных экзотических языках типа халдейского, арамейского, санскрита, иврита. Причем историкам и переводчикам никто, разумеется, не объяснял, что они работают в чисто практических целях. Их никогда не собирали вместе, и о лаборатории «V-5» они ничего не знали.

20 июля 1944 года, как ты, наверно, слыхал, Гитлеру подложили бомбу, но он отделался контузией. Это еще больше укрепило его мистицизм, ему взбрело в голову, что Провидение хранит его и даст ему возможность победить «без пяти двенадцать».

И он стал еще интенсивнее подгонять Винклера. Фюрер был готов продать душу и призвать на помощь даже черта. Поэтому он потребовал сократить количество направлений исследований и сосредоточиться на тех, которые сулили наиболее кардинальные результаты.

— Сосредоточились, стало быть, на ящике и перстеньках?

— Нет, там было еще несколько идей, и даже более перспективных, с точки зрения Гитлера и Винклера. В частности, идея парализации и устрашения противника с помощью мыслеизлучений. Создание иллюзорных объектов, которые будут вводить неприятеля в заблуждение. Сейчас с помощью ГВЭП все это можно реализовать. Но, конечно, без всякой мистики. Кстати, перстеньки рассматривались только с точки зрения их иллюзорности. Другой ценности в них не видели.

— А откуда они взялись?

— Не догадываешься? Их предоставил хайдийский диктатор дон Хосе Лопес, папочка Педро Лопеса.

— Которые достались ему от дальнего предка — пирата, укравшего их у О'Брайена?

— Скорее всего так.

— Но ведь те перстни, которые были у любовниц Лопеса, пропали вместе с ними, Киской и «Боингом»? А «наши» Бахмаченко нашел на подземном заводе, то есть в лаборатории «V-5»…

— Все верно. Дело в том, что как раз в это время спешно достраивалась известная тебе тайная база подлодок — объект «Х-45». И строители, как ты знаешь, наткнулись на сокровища пирата Эванса. Гроссадмирал Дениц скрыл этот факт, по-видимому, намереваясь прибрать клад к рукам. Но после 20 июля 1944 года, когда в заговоре против Гитлера обнаружилось участие адмирала Канариса и ряда других чинов военной разведки, один из агентов абвера, пытаясь выкрутиться, сообщил гестаповцам, что Дениц, выражаясь по-блатному, кое-что заныкал. Наверно, рейхсфюрер запросто мог бы и гроссадмирала повесить на стальном ошейнике, но побоялся, что тогда морячки с «Х-45» могут расхватать золотишко и махнуть на лодках к нейтралам. Поэтому он предложил Деницу сделку: я тебя не трогаю, но пятьдесят процентов — мне. Решили, что Гиммлер пришлет на базу комиссию, официально примет сокровища, доложит фюреру, но в Германию их не довезет. А когда наступит финиш, денежки окажутся в удобном для них месте. Тут, конечно, я кое-что домыслил, но не думаю, что очень сильно.

— А перстеньки-то при чем? — понастырничал я, потому что многое из этой длинной преамбулы и сам знал. — Ну, короче, послали туда в составе комиссии Алоиза Эрлиха, ты это хотел сказать? Чтобы поглядеть, нет ли среди индейского барахла чего-нибудь трансцендентного.

— Правильно. — Папаша даже не обиделся. Но послали его туда не просто так, а с черным ящиком. Потому что за неделю до принятия этого решения Алоиз Эрлих сумел продублировать перстеньки с помощью Black Box.

— То есть он добрался до кольца?

— Неясно. Возможно, что, кроме кольца, есть еще один или несколько способов влияния на ящик. К сожалению, доклада о том, как именно удалось продублировать перстеньки, не обнаружилось. Может быть, его и вовсе не было, а может быть, его уничтожили. Но так или иначе, schwarzer Stem к этому имел непосредственное отношение. В «Книге выдачи предметов с экстраординарными свойствами» есть запись от 18 сентября 1944 года. Алоизу Эрлиху были выданы «на срок командировки» не только «schwarzer prismatischer Stein», но и перстни, причем было помечено: «original Satz», то бишь «оригинальный комплект». Стало быть, был еще и неоригинальный. Окончательно это подтверждается самой последней описью имущества лаборатории, где в разделе «Объекты исследований» около «Arabische Goldringen» значится: «Verdoppein Satz. SPS-gemacht». Нетрудно понять, что «SPS» — это «Schwarzer Prismatischer Stein». В общем, перстней стало восемь. Те, что были получены от Лопеса, поехали на Сан-Фернандо вместе с черным ящиком в багаже Алоиза Эрлиха.

— Интересно, а зачем их потащили на Малые Антильские острова? Тем более что уже открыли свойство ящика творить предметы из ничего. И, вероятно, уже догадались о его способности выполнять любые желания…

— Нет, они только продублировали перстни, и не более того. Возможно, что свойство дублировать какие-то объекты было обнаружено в ходе каких-то иных манипуляций, не похожих на те, что проделывали с ящиком Майк и Тина. Видимо, Эрлих не догадался, что ящик способен выполнить любое желание. Точнее, может быть, и догадался, но ящик отказался работать. Вспомни, какая ситуация была у Атвуда, когда он со своим отцом-полицейским пытался применить ящик против бандитов Чалмерса. Атвуд, по-моему, правильно понял причину: Black Box израсходовал слишком много энергии, когда Майк потребовал от него предотвратить появление инопланетян. Подозреваю, что для создания второго комплекта перстней Аль-Мохадов потребовалось не меньше.

— То есть, как выражался Уильям Атвуд, «батарейки сели»?

— Именно так. Наверно, при этом произошло уменьшение размеров ящика. Возможно, Эрлих тоже догадался, что со временем «SPS» придет в форму.

— Понятно… — произнес я. Мне припомнились и посмертное письмо Эрлиха, и россказни отставного пилота дедушки Стива Смита. Эрлих даже в предсмертном послании ничего не сообщил о перстнях и «черном призматическом камне». Хотя, безусловно, к моменту смерти их при нем уже не было. «Камень» — мне это стало окончательно ясно — был увезен на подлодке «U-314», а после ее потопления попал на некоторое время в руки потерпевшего аварию Смита. Почему Black Box решили вернуть в рейх? Потому что открыли секрет ящика, вот почему.

— Правильно! — подтвердил Чудо-юдо, хотя я вслух ничего не сказал. — Они открыли секрет ящика, но слишком рано, он еще не восстановил «силы». Поэтому он не мог помочь им сотворить что-нибудь глобальное. Например, выиграть войну. Возможно, они догадались, что через какое-то время ящик наберет энергопотенциал, и решили, не тратя времени даром, отослать его фюреру, чтобы тот, просунув палец в колечко, решил судьбу человечества. «Но разведка доложила точно…» «Интеллидженс сервис» веников не вяжет. Эсминцы действительно не случайно выскочили на лодку, а дожидались ее. И путаницу с датами и местами потопления устроили специально, чтобы не подставлять своего агента. Но в одном лопухнулись. Видимо, англичане считали, что раз «камень», то не может плавать в воде. Отсюда можно догадаться, что агент англичан не знал точно, как выглядит этот предмет. Поэтому-то англичане не очень интересовались тем, что плавало на поверхности воды. Они тщательнейшим образом провели подводный осмотр потопленной лодки, благо она лежала на небольшой глубине, но плавающий Black Box, которым к тому же воспользовался летчик Смит, не заметили.

— И коробка хрен знает сколько лет проплавала в океане?

— Скорее всего так. Потому что предмет это был поначалу совсем небольшой, его издали можно было принять за какой-нибудь маленький смоленый обрубок дерева, который мало кому захочется выуживать. Да и вообще моряки редко проявляют интерес к малоразмерным предметам, не похожим на плавучие мины. Мало ли какое дерьмо в воде плавает. Поэтому, как мне кажется, эту штуку, если кто и замечал, не удостаивали внимания. Предположительно, ее не трогали до тех пор, пока она не доросла хотя бы до размеров чемодана. Не думаю, что ее подобрали на какой-нибудь большой корабль. Навряд ли какой-либо торгаш, у которого каждый лишний час — неустойка, стал бы останавливаться из-за чемодана, плавающего в воде. Ясно же, что золота в таком быть не может, да и купюр тоже. Военные, если б его подобрали, тут же вызвали бы спецслужбы, минеров, радиотехников и так далее. Точно так же, как ни странно, поступили бы рыбаки, если бы затралили случайно. Контрабандисты, перевозящие наркоту, тоже не стали бы трогать. Мало ли что выловишь из воды — может, кто из друзей чего бросил, еще на разборку нарвешься или на счетчик встанешь, а может, выловишь оружие, и если попадешься полиции, лишнюю статью себе пришьешь. А вот яхтсмены-туристы скорее всего из чисто романтических побуждений, глядишь, и выловили бы. Правда, как выловили бы, так и выбросили бы обратно, если б не смогли открыть. В общем, думаю, что скорее всего коробку подобрали какие-то упрямые любители загадок. Ну а уж как-нибудь потом у них ее забрали гангстеры.

— Ладно, — сказал я, — это все прошлое. В 1986 году коробка была у нас, а куда потом делась?

— Дурацкая история, — помрачнел Чудо-юдо. — Кошмарный сон, прямо скажем. В апреле 1986-го, как ты знаешь, произошла чернобыльская авария. К работе по устранению последствий подключили атомный центр, где работали с ящиком. И руководство центра, которому надоело содержать у себя на территории людей, занимающихся посторонней тематикой, тут же пропихнуло наверх прошение, что в связи с увеличившимся объемом работы им нужны спецпомещения, оборудование и так далее. В общем, решили перевезти Black Box на один из дальних полигонов и там мучить дальше. Повезли военным бортом, под охраной, все честь по чести. Только вот не предусмотрели, что самолет может грохнуться в тайге. А он грохнулся. Десять комиссий разбирались, и все признали, что ни бомбы, ни «стингера», ни какой-либо иной диверсии не было. А была элементарная, но катастрофическая халатность, благодаря которой какая-то отвертка забытая или гайка незатянутая вызвала короткое замыкание в системе навигационного оборудования. Случайность! То, что погода как раз на этом маршруте испортилась, — тоже случайность. В облачность вошли, хотя буквально в двадцати километрах чистое небо было. Ну и то, что ветер их на сопку вынес,

— несомненная случайность. Только вот случилось — пятнадцати человек как не бывало. Но самая дурацкая случайность была в том, что неподалеку пробегали, как говорится, три особо опасных рецидивиста. Спрыгнули ребята с кичи и понеслись в направлении запада. А тут всего в двухстах метрах от них с неба подарок падает. Этой тройке досталось по автомату, по пистолету, по нескольку сухпаев, три тысячи советских рублей и наша родная коробка. Они, чудаки, подумали, будто в ней бриллианты запаяны. Надо сказать, что наши ее для страховки, чтобы супостат не разглядел, заварили со всех сторон трехмиллиметровой сталью. Поэтому ребята эти даже не заподозрили, что внутри стальной коробки что-то необычное. Им и вскрывать-то эту сталь было нечем. Не знали что, но прихватили. Как разведчики во Вьетнаме, по тому же принципу: вали кулем, потом разберем!

Торопились, потому что знали, вот-вот набегут поисковики, вертолеты будут шарить по распадкам. Дело было летом, с воздуха их искать оказалось не так уж и просто, это на снегу следы хорошо видны. К тому же МВД о побеге своих «клиентов» уведомлять не спешило. Наши узнали о том, что зеки могут появиться в районе гибели самолета только через двое суток после того, как они ушли оттуда. И хорошо ушли — к реке Собачки бедные след потеряли. А место еще то, река быстрая, сплавная, в долине на пять рукавов расходится. А они даром времени не теряли. На плоту, через пороги, сплыли до первой пристани, это километров шестьдесят ниже. Раздели кой-кого, правда, без «мокрого» обошлись. И на пароходе поднялись вверх, до железной дороги. В товарняке доехали до Омска, там их ждали свои ребята. Стволы смогли продать, тогда это хороших бабок стоило. Но коробку разрезать побоялись, толковые люди предложили им ее вообще выбросить, чтобы на радиацию не нарваться, — чернобыльский страх сказывался. Впрочем, двое из троих были москвичи и решили в Москву дернуть. Тут наши в общем не подкачали. Толково вместе с ментами вычислили хату, где беглые паспорта получили, и даже одного, местного, который в Москву не поехал, отловили. От него и узнали все подробности их предыдущего путешествия. Но поезд в прямом смысле ушел. Решили было тихо вести их до Москвы с пересменкой наружников. Потому что очень интересно было высветить, кто в Москве может даже радиоактивными материалами не побрезговать. Культурно вели, естественно. Сначала у них в купе парень с девушкой ехали, потом две бабушки старенькие, после муж с женой. Уже за Урал заехали, до Москвы не так много оставалось. Последняя смена должна была из двух девушек состоять. Которые, как говорится, без комплексов. Должны были немножко покрутить этих ребят, но не ложиться. Мол, в Москве получите.

— И опять дурацкая случайность? — усмехнулся я.

— Да, выглядело все как случайность. Наши подсадные девушки на вокзал ехали на оперативной машине, замаскированной под такси. На всякий случай — вдруг подопечные на стоянке поезда выйдут на перрон покурить, а там площадь открытая, сразу видно, кто на чем приезжает. Такси вел оперативник, поторапливался, поезд всего десять минут стоял, выехали загодя. И тут — на тебе! Гаишник тормозит. Опер ему удостоверение к носу — КГБ СССР. А тот, вместо того, чтобы, как в прежние времена, под козырек и пропустить, говорит, что, мол, ксива ненадежная, фотография не похожа. Опер — матом. А тут ПМГ с автоматами подкатила. Как по заказу! Всех вяжут, что называется, в пучки, везут в горотдел ментуры и там три часа маринуют, причем связываться с облуправлением Комитета не дают. Пока наши подключились, пока разобрались

— поезд ушел. Девок в вертолет и на подходящую по времени станцию — догонять. Успели сесть, клиенты никуда не делись, лежат на полках. Девочки порадовались, решили, что утром познакомятся. Проснулись за три часа до столицы, стали будить, а они холодненькие…

— И коробки нет?

— Вот с тех пор ее и не видели. Кое-какой хвост, конечно, ухватили. Оказывается, на той самой станции, где должны были сесть наши, сели две совсем другие. Проводница клялась и божилась, что были с билетами. Ехали весело. Погуляли, попили с попутчиками, а потом выскочили в облцентре. Искали-искали — толку чуть. Но зато неожиданно нашли того, кто этим девушкам заказывал ящик. Московский стукач подсказал, что ящик потребовался некоему Максудову Абдулвахиду Мирзоевичу по кличке Равалпинди. Он еще в семидесятых отсидел два срока за попытку нелегального перехода границы и незаконное хранение наркотиков, но по минимуму. Серьезно зацепить не смогли, а может, не хотели. На этот раз Равалпинди упекли на десятку, но… не по этому эпизоду. Он на себя взял 224-ю, а от истории с поездом отмазался. Мне-то сейчас ясно, что его менты хорошо прикрыли, которые нам этот прокол организовали. И стукача засветили. От него потом только голову нашли в мусорном баке.

— Так, короче, все с концами?

— Не совсем. Я так подробно тебе все рассказал, что ты небось подумал, будто я все с самого начала курировал и контролировал. Черта с два! Мне об этом ящике рассказали, представь себе, совсем недавно. Старичок один, полковник-ветеран, когда-то консультантом был у нас в Центре. Помирал прошлой зимой от рака. Он много знал, память была свеженькая. Я рискнул и списал портативным ГВЭПом подчистую. Вовремя успел. Двух дней после этого не промучился. Естественно, я сумел провести, как говорится, анализ и синтез. Найти Равалпинди трудов не составило. Ему еще полгода надо было досиживать, но я ему организовал условно-досрочное. Навел справочки. В Таджикистане, у него на родине, основных корешей «юрчики» ликвиднули как класс, а те, что остались, дернули в Афган. Некоторые даже дальше, в том числе и в город Равалпинди, Пакистан, где у Абдулвахида Мирзоевича, по слухам, какая-то родня обитала еще со времен басмачества. Я, если помнишь, на этом направлении немного работал, поэтому связочку вспомнил.

— Я думаю… — Мне было неприятно вспоминать то, что он натворил на «этом направлении». Сашка Терентьев, Миня, Костя, Толян, Андрюха Чижов… К гибели четырех последних я имел отношение. Хотя своими руками только Толяна положил, но и за других совесть мучила. — Ладно, проехали!

— Не шипи, — посоветовал Чудо-юдо, читая меня, как дисплей. — Жалко, что сейчас буденовки не носят! Говорят, через шишак пар стравливали, когда «разум возмущенный закипал».

— Куда там! У меня голова холодная, хотя я в кадрах вашего ведомства никогда не числился.

— И слава Богу! Давно бы спалился. Продолжаем разговор, как говорил товарищ Карлсон. Значит, Равалпинди домой ехать не светило. В Москве его конторку прикрыли и частично постреляли — товар ходовой, конкурентов не любят. Так что пришлось ему выбирать — или присоединиться к тем, кого убрали, или попробовать выжить, что называется, «с поражением в правах». То есть пойти к кому-то на поклон. Дальше начинаются дела текущие, о которых излишних подробностей я сообщать не буду, потому что тебе о них надо иметь строго дозированную информацию.

Я понял: сейчас речь пойдет о деле, на которое меня собирается послать Чудо-юдо. И при исполнении этого задания я, должно быть, могу попасться супостату живым, отчего лучше, чтоб я знал не больше того, что мне положено. Потому что если я расскажу вероятному противнику всякие «преданья старины глубокой», которые, кстати, противная сторона и сама уже, наверное, знает, то вреда особого не будет. А вот если в моей памяти будут более свежие вещи, то от этого в первую голову могут пострадать чудо-юдовские «источники». Кроме того, среди многочисленной трепологии, загруженной мне в башку Чудо-юдом, вполне могла быть скрыта деза, нужная для того, чтобы дезинформировать или дезориентировать неприятеля. Само собой, мне лично он, как всегда, не сказал, где правда, а где брехня. Я должен все воспринимать как правду. А если известное мне станет известно оппонентам, то это уж их дело разбираться, каким путем информация получена. И если, анализируя начинку моей черепушки, вредные граждане придут к мнению, что на них стучал, допустим, господин А, то это скорее всего будет значить, что Чудо-юдо специально выстроил фактики против него, а на самом деле стукачишкой оказался господин Б.

В общем, обмен информацией в нашем деле всегда содержит в себе обман.

Конкретика

— Опуская все, что тебе не надо знать, — продолжил Чудо-юдо, — могу сказать, что в настоящее время искомый предмет находится далековато. Если смотреть из Москвы, конечно. А отсюда — совсем недалеко, если по сибирским масштабам. В горнопустынной местности, поблизости от речки Гильменд, на территории, которую контролирует мой старый друг Ахмад-хан. Не путать с Ахмад-шахом и Ахмад-шахом Масудом. Ахмед-хан — фигура поскромнее и не любит большого шума. Двести пятьдесят человек, два миномета 120-миллиметровых, шесть 82-миллиметровых, две пушки 76-миллиметровых, пять «ПЗРК» «стингер» и десять ракет к ним, один «АГС-17», сорок «РПГ-7» и «РПГ-9», около полсотни «РПГ-18», три китайских ДШК на треногах, два «СГ-43», восемнадцать «ПК», тридцать два «РПК», десять китайских «РПД», до 300 стволов всего остального

— «калаши» всех модификаций, наши и китайские, штатовские «М-14», «М-16», немецкие «МР-40», винтовки СВД, английские «ли-энфилъд» и «ли-метфорд» с оптикой и без, пистолетов вообще не меряно. Снарядов и мин в общей сумме пять тысяч, патронов всех калибров — полтора миллиона. Рации японские, «тамагава».

— Вообще-то с таким хозяйством можно и пошуметь, — заметил я, ощущая легкую нервную дрожь. Какими милыми и приятными людьми в этот момент показались мне «джикеи», «куракинцы», «сорокинцы» и прочие, а уж ребятки Доминго Косого и Марселы — вообще ангелами! А тут — жуткие духи. Фанаты, которых и заболтать нельзя. Тем более что языка я не знаю, и, судя по всему, Чудо-юдо не собирается меня ему обучать. Попадешь к этим бойцам ислама, и можно такие веселые развлечения испытать, что мало не покажется.

— Это верно, — кивнул Чудо-юдо. — Пошуметь Ахмад-хан может. Его даже нынешние тузы в покое оставили. Наши в свое время его так и не выковыряли из сопок. Три вертолета угробили, восемь единиц бронетехники, сорок три трупа положили. Пощипали, правда, Ахмада серьезно — только тех, кого они сами не подобрали, за девяносто перевалило. Да еще кишлачок под горячую руку разбултыхали с вертушек и минометами. Там за сотню всякого народа покрошили…

Мне от этих сообщений поплохело еще больше.

— Это так, для общего развития, — осклабился Чудо-юдо. — Теперь конкретно. Сам понимаешь, что могут наделать граждане с незаконченным начальным и дошкольным образованием, если неожиданно откроют, какие возможности скрыты в известном тебе ящичке. Тем более что Ахмад-хан по амбициям никакому шахиншаху не уступит. Пока он думает, что это всего лишь шкатулка, в которую запаяны бриллианты на двадцать миллионов долларов. Получил он ее позавчера. Этой ночью туда придет вертолет из Кандагара — забирать ящик. Ахмад сильно сомневается, надо ли его отдавать. Конечно, за попытку заныкать бриллианты могут и голову отрезать, но уж очень приятно разжиться на такую сумму, тем более что один вертолет — это еще не бригада спецназа. Можно просто грохнуть из «ДШК» или «стингером», сказать, что я не я и лошадь не моя, а куда ваша коробка делась — знать не знаю. Да надо еще, чтобы нашелся такой ухарь, который рискнул бы к нему с вопросами лезть. Сейчас он просто один из перевалочных пунктов транспортировки веселого товара из «Серебряного полумесяца», и то пакистанские боссы его уважают. Перекроет дорожку — кошмарные убытки будут. Талибы за наркоту казнят, а Ахмада не трогают. Пока. У них на севере крутые дела, на востоке, под Кабулом. Но Ахмад знает, что добраться до него могут запросто. Чуть у кого-то руки развяжутся — снесут ему башку. Поэтому очень ему хочется сюда, к теплому морю. Так сказать, сапог пополоскать в Индийском океане…

— Хм! — вырвалось у меня.

— Конечно, великий и мудрый шейх Абу Рустем обещал ему свою протекцию. При условии некоторой дележки — двадцать процентов от содержимого коробки. Но сам понимаешь — стремно: среди шейхов всякие попадаются. Можно ведь и все взять, не ограничиваясь одной пятой. А хана потерять где-нибудь. Над Индийским океаном, например. Аравийское море или там Персидский залив — неважно, акулы приберут.

— Так что, мне именно так и действовать?

— Не спеши, еще не вечер. Я же сказал, покамест Ахмад-хан не сделал выбора. И выбор его имеет важное значение.

— Ну да, кому отдать ящик, а кому кишки на кинжал намотать… То ли тем, кто на вертолете прилетит, то ли нам. Кстати, а на чем добираться? На ишаках явно не успеем.

— Сегодня Абу Рустем отправляет в Кандагар груз гуманитарной помощи для талибов. Рис, мука, сахар, одеяла, рации, пулеметы, патроны… «Геркулес С-130». С него и выпрыгнете.

— Где? — Мне прыгать страсть, как не хотелось.

— Там скажут, — сказал Чудо-юдо уклончиво. — Пилоты сообщат, когда откроют аппарель. Вас будет пятеро. Ты единственный, кто знает, зачем именно летите.

— А остальные?

— Для поддержки штанов. Они там уже бывали, знают, что к чему. Выведут тебя к развалинам бывшего кишлака. Сейчас там никто не живет. Вода куда-то ушла. Наши поблизости одну пещерку обрабатывали, в которой духи устроились. Применили заряд объемного взрыва. Грохнули, и что-то в водоносных горизонтах нарушилось. Вода вниз ушла куда-то, и в этой части долины не только все арыки попересохли, но и колодцы в кишлаке пустые остались. В общем, в этом кишлаке вас будет ждать мужичок по имени Латиф. Пароль для Латифа будет знать только один парень, который пойдет на встречу в мечеть. Он с ним лично знаком.

— А если, допустим, этот парень на приземлении расшибется?

— Тогда пойдешь ты.

— Но Латиф меня не знает, и я его сто лет не видел…

— Имитируешь этого парня с помощью ГВЭП и пойдешь. А пароль у тебя в памяти возникнет сразу же, как только ты создашь на ГВЭП его имитационный

видеообраз.

— ГВЭП, ГВЭП, — проворчал я. — Я о нем только слышал, даже в руках ни разу не держал…

Вместо ответа Чудо-юдо встал из-за стола и вытащил прочный кожаный футляр размером с сумку для видеокамеры. Дернув застежку-«молнию» и выложил из футляра прибор вроде видеокамеры. Похожий прибор я видел два года назад, после того как отец рассказывал мне, что на самом деле произошло на даче у Белогорского, где я вроде бы пострелял из зонта-револьвера и самого хозяина-экстрасенса, и Дональда Салливэна, корреспондента «Today review of Europe». Память ни черта не сохранила, потому что якобы была стерта с помощью ГВЭП — таинственного «генератора вихревых электромагнитных полей». С тех пор я много раз о нем слышал. Им запросто пользовались и Чудо-юдо, и Сорокин, и Ленка. Видимо, настал и мой черед.

— Знакомая штука? — спросил Чудо-юдо.

— Не очень, — честно ответил я.

— Пора знакомиться. Перед тобой ГВЭП-12п. То есть «генератор вихревых электромагнитных полей» 12-й модели, портативный. Прибор многоцелевого назначения. С его помощью можно вести коррекцию, запись и стирание памяти, контролировать поведение, создавать имитационные изображения, захватывать и перемещать физические тела массой до 120 килограммов, наносить поражение живой силе и технике противника на расстоянии до 1500 метров.

— Н-да… — пробормотал я, рассматривая прибор. — Фантастика какая-то…

— Ничего особо фантастического нет. Во всяком случае, это не перстни Аль-Мохадов и не Black Box, которые действуют вопреки всем известным физическим принципам. Здесь я лично мог бы разобрать и собрать все до последнего элемента и пояснить тебе, зачем нужна каждая из деталей. Но я этого делать не буду, потому что с тобой будет специалист по этой технике, которого зовут Вася. Это такой человек, который может этот прибор не только грамотно применять, но и в случае необходимости отремонтировать. Однако на случай каких-либо непредвиденных обстоятельств поясняю, как им пользоваться.

— На уровне начинающих… — вставил я.

— Примерно так, — Чудо-юдо пододвинул прибор поближе. — Вот тут, снизу, отсек для инициирующих элементов питания. Два шестивольтовых аккумулятора. Ногтем отодвигаешь крышку, проверяешь, правильно ли они размещены. Для совсем забывчивых на обороте крышки оттиснута схемка, как устанавливать. Дальше. Тумблер «вкл»-«выкл», наверно, объяснять не надо. Ставишь в положение «вкл» — слышишь тихое гудение, загорается красная лампочка. Если не загорается, значит, аккумуляторы сели.

— Спасибо, подсказал…

— Ты не хихикай, — сурово сказал Чудо-юдо, — а слушай и запоминай. От этой машинки зависит напрямую, вернетесь вы живые или мне придется ваши косточки у Ахмада выкупать. Слушай дальше. Вот тут, с правой стороны, имеется переключатель с пометкой «ЭР», что значит «энергетический режим». Это прорезь, по которой можно передвигать бегунок. Вдоль прорези белой риской нанесена небольшая шкала. Видишь? В середине «0», справа «+» и цифры 1,2,3, слева «-« и цифры 1,2,3. Перед началом работы бегунок переключателя должен стоять на нуле. Уловил?

— Ну, уловил, хотя и не очень усек, что значит «энергетический режим».

— Поясняю для дураков. При режиме «+» прибор набирает энергопотенциал, при режиме «-« — расходует его. А цифрами обозначаются уровни набора и расхода. В крайнем плюсовом положении, где цифра 3, энергопотенциал набирается максимально быстро, в крайнем минусовом — столь же быстро расходуется. Ясно?

— Так точно. А что это за рычажок «Р-А»?

— «Ручной — автоматический». Ставишь рычажок на «Р» — сам изменяешь энергетический режим с помощью бегунка, ставишь на «А» — прибор делает это по принципу предельных значений.

— Не понял…

— Если ты переберешь энергопотенциал, то можешь сжечь прибор. Если перерасходуешь — посадишь инициирующие источники питания, прибор работать не будет. Поскольку такой лопух, как ты, может не уследить, прибор сам переключается из плюсового режима в минусовый и обратно, если количество набранной или отданной энергии приближается к предельному значению. Детскому саду должно быть понятно.

— Стало быть, лучше все время на «А» держать переключатель?

— Иногда лучше, иногда нет. Давай лучше все по порядку. Откидываем вниз крышку задней панели. Здесь расположены основные органы управления ГВЭПом. Прежде всего вот этот круглый переключатель-верньер «Режим работы». На нем белая риска, вокруг — буквы, обозначающие режимы. Всего двенадцать букв, стало быть, и двенадцать режимов работы. Риску ставишь напротив буквы, надеюсь, поймешь?

— Алфавит изучал когда-то. Что они обозначают, буквы эти?

— Для начала обрати внимание на сектора. Сейчас риска стоит строго вертикально, в нейтральном положении. Все режимы работы в правом секторе проходят в режиме набора энергии, то есть в плюсовом, все режимы работы в левом секторе — в режиме расхода, то есть в минусовом. Запомни как дважды два. Ошибешься — можешь без башки остаться. Далее. Каждый из этих полукруглых секторов поделен еще на три части. Вот эти точки между каждыми двумя буквами. Они обозначают оптимальный уровень плюсового или минусового режима, то есть соответствуют цифрам 1, 2, 3 на шкале с бегунком. Не забыл?

— Вроде нет.

— Теперь объясняю, что означают буквы. Сначала правый, плюсовой сектор. Идем по часовой стрелке, сектор первого уровня, буква «С», режим работы — считывающий. Прием энергии — минимальный. Когда применяется? Тогда, когда надо считать информацию непосредственно с мозга товарища, находящегося на расстоянии одного-двух метров, не более. Желательно, чтобы объект работы был обездвижен и не рыпался, а лучше всего — находился под наркозом. Запись считанной информации ведется либо на встроенный искусственный носитель, либо на внешний, который подключается к прибору кабелем вот через это гнездо, либо на естественный носитель с помощью вот этой головной гарнитуры. Вторая буква в секторе первого уровня — «П». Это значит — поисковый уровень. То есть с расстояния до тысячи метров можно как бы «просматривать» мысли противника. Причем можно автоматически, по заданным через головную гарнитуру видеообразам, отыскивать нужные объекты наблюдения.

— А как эти видеообразы задавать?

— Во-первых, по фотографии. Если наденешь на голову гарнитуру и будешь смотреть на фото, то к тебе в мозг загрузится видеообраз. Через гарнитуру его можно передать в ГВЭП и направить прибор, допустим, на толпу людей, стоящих в километре от тебя. У каждого из них свой внутренний видеообраз самого себя, плюс доминантное «я», ассоциирующееся с определенным именем. Все это дает постоянный сигнал в коре головного мозга, хотя сам человек может об этом не думать и, наоборот, именовать себя по-иному. И внешность может изменить. Тем не менее, с помощью ГВЭП ты его в течение пяти-шести минут можешь вычислить среди толпы в 10-15 тысяч человек. Вот на этом жидко-кристаллическом экранчике размером 4х4 см введенный видеообраз с именем доминантного «я» появляется в размытом виде и с мигающим крестиком на голове. Нажимаешь кнопку «фокусировка» и переходишь в режим «Н» — наблюдение. Это уже второй уровень. Крестик перестает мигать, фиксируется, и теперь вся информация с объекта считывается и записывается.

— Как в режиме «С»?

— Да, только поглощение энергии ГВЭПом при этом на порядок выше. Следующий режим, тоже на втором уровне энергопоглощения, обозначен буквой «Л» — ликвидирующий. В таком режиме можно за десять-пятнадцать секунд полностью стереть с мозга своего клиента всю информацию. Он превратится в полного идиота, лишится памяти, сознания и психики, потеряет речь. Подержишь человека в таком режиме подольше, минуту-две — «клиент» сдохнет, поскольку лишатся энергетики все клетки, управляющие дыханием и мышечными сокращениями.

— И на каком расстоянии?

— Все та же тысяча метров. На меньшем расстоянии срок воздействия соответственно уменьшается. Со ста метров стираешь за секунду-полторы, убиваешь — за шесть-двенадцать метров.

— А третий уровень?

— «З» — означает «захват». С расстояния до ста метров можно захватывать и перемещать физические тела массой до 120 килограммов. Создается полый луч-заборник — эдакая голубоватая прозрачная труба, в нее втягивается объект и переносится к потребителю, то есть к нам.

Я вспомнил то, что видел глазами Брауна-Атвуда на кукурузном поле, когда мог со стороны наблюдать фантастическую картину захвата Сорокиным плазменного тороида и превращения его сперва в морковки, а потом в нас с Таней… И еще промелькнула сценка встречи Майка, Тины и четы Роджерсов с черными инопланетянами. Там их по такой же трубе передавали на борт «летающей тарелки». Да, чудны дела твои. Господи!

— Последний режим — «Д» — «деструктурация», — мрачно сказал Чудо-юдо. — Режим очень серьезный и опасный. Без особой нужды им лучше не пользоваться. С расстояния в сотню метров в течение десяти секунд полностью разрушает энергетические связи на атомно-молекулярном уровне. Объект атаки, условно говоря, испаряется. Но ГВЭП-12п всю выделившуюся энергию принять не может. Автоматика сразу переключает прибор в минусовый режим, но больше пяти-шести раз не выдерживает и ломается. Поэтому на шестом-седьмом включении прибора надежнее работать бегунком вручную. Тут нужна большая сноровка и хорошее чувство времени. Примерно на одиннадцатой-двенадцатой секундах работы в режиме «Д» с отключенной автоматикой сброса в минус избыточная энергия, взятая ГВЭПом, переходит в тепло. Очень быстро. За доли секунды. Происходит солидный взрыв, начисто уничтожающий и прибор, и оператора, и вообще все в радиусе до ста метров.

— Приятно, — проворчал я, ощущая очередной прилив холода к душе.

— Переходим к минусовым режимам, — продолжил инструктаж Чудо-юдо, убирая риску верньера из плюсового сектора с буквами С, П, Н, Л, З и Д. — Идем теперь против часовой стрелки. «И» — информирующий режим. Можно передавать информацию прямо в память нужного абонента с расстояния полтора-два метра непосредственно в мозг, с расстояния до 1500 метров — через другой, совместимый с нашим, ГВЭП, включенный на режим считывания. «К» — «контроль поведения». С расстояния до тысячи метров можно внушать отдельному человеку или целой толпе стиль поведения. Одна волна вызовет апатию, другая — агрессивность, третья — панику, четвертая — эйфорию. Все, что попадет в 120-градусный сектор воздействия ГВЭП на этом расстоянии, будет либо сидеть без движения, ковыряя в носу, либо попрет с воплями «Аллах акбар!» громить что-нибудь в заданном оператором направлении, либо пустится наутек в холодном поту, либо будет ржать беспричинно, радуясь тому, что солнышко светит.

— Здорово! — порадовался я.

— Второй минусовой уровень. «У» — «управление личностью». С расстояния в тысячу метров можешь диктовать отдельному субъекту порядок действий, принятие решений, даже управлять его речью. На предельном расстоянии будут помехи и сбои, предупреждаю, но где-то на дистанции пятьсот-шестьсот метров работает безукоризненно. «Р» — «реноминация личности». Этот режим в необходимых случаях можно применять после «Л». Начисто стер прежнюю личность с естественного носителя и передал другую. Например, свою собственную.

— Чаще наоборот бывало…

— Нет, дорогой, полностью тебя еще не стирали. Было подавление доминантного «я» Короткова и замещение Брауном, но не более того. Тогда полностью стирать личность и окончательно заменять одну личность другой еще не умели. При полной чисто проведенной реноминации ты никогда и не вспомнил бы, что был когда-то Колькой. Но при этом вполне понимал бы, что естественный носитель у тебя другой. Идем дальше! Третий минусовый уровень, режим «В» — «видеообразная имитация». Грубо говоря, ты показываешь противнику то, что хочешь, вместо того, что он должен видеть. Ты лезешь через забор, а часовой видит, как птичка через него перепархивает…

— Помню, ты мне что-то такое рассказывал по случаю с Белогорским.

— Именно это. Имитационную картинку можно держать примерно полчаса, потом переходить в плюсовой режим, энергии это жрет очень много. Наконец, режим «О» — «огневое поражение». Штука не менее сильная, чем режим «Д» в плюсовом секторе. Но и не менее опасная. Работает сильнее, чем лазер. Возникает узкий луч голубого цвета, который представляет собой примерно то же, что и луч-заборник, только спиральное вращение вихревых электромагнитных полей направлено не в сторону аппарата, а от него. Энергия не поглощается ГВЭПом из окружающего пространства, а выбрасывается из генератора в сторону цели. Неплохой эффект может быть, если применять попеременно режимы «О» и «Д». Деструктурировал объект, забрал энергию и тут же выстрелил. Один танк, допустим, разбил на атомы, другой сжег лучом. Но точно так же автоматика может подвести. На шестом-седьмом выстреле можешь как минимум посадить инициирующие источники питания, и придется аккумуляторы менять. Дадут тебе на это десять секунд или нет — неизвестно. Могут и пристрелить. Но может быть и хуже. Если инициирующие не сядут, а потребуется энергия для очередного выстрела, ГВЭП может ее взять из окружающего пространства, в частности, разбить своего стрелка на атомы и сам перейти в энергию. Так что после пятого выстрела уже сомневайся, стоит ли делать шестой.

— Да-а… — протянул я. — Ну и машинку вы мне вручаете, товарищ генерал!

— Тебе я ее разрешаю взять только в том случае, если с Васей что-то случится, — строго сказал отец. — А до того ГВЭП не трогай. Давать указания Васе по поводу его применения — можешь, но если он скажет «нет» — значит, нет. Если он сам тебе подскажет, что, мол, не худо бы употребить, — соглашайся.

— Понял. У меня, правда, еще один вопрос есть, не по устройству ГВЭПа, но тоже технический. Как я понял, у наших вероятных противников имеются индикаторы, по которым они с точностью до метра или даже точнее могут определять, где я, Дмитрий Баринов, со своей микросхемой нахожусь.

— Хорошее замечание! — похвалил Чудо-юдо. — Насчет этого теперь не беспокойся. Микросхему мы перенастроили, и она дает сигналы на иных частотах, пока неизвестных противнику. Искать они начнут не сразу, потому что вот здесь, на этой самой кровати, установлена имитирующая микросхема с периферией, которая будет докладывать неприятелю, что, мол, все нормально, товарищ Баринов вылеживается и никуда не улетел. Может быть, за эти сутки они и не расчухают нашего обмана. Еще вопросы?

— Где Ленка? — спросил я. — Ты ее, правда, французам отдал?

— А вот это, милый мой, тебя волновать не должно. Вернешься — узнаешь.

— Кстати, как возвращаться, ты еще не объяснил.

— Некогда уже, — сказал Чудо-юдо, — слишком долго проболтали. Надо было загрузить тебе всю информацию про ГВЭП напрямую, да уж больно хотелось с тобой поговорить напоследок… Сын все-таки.

— Да вроде при таком приборе мы должны всех как котят сделать… Не волнуйся.

— Как не волноваться, не чужой все-таки. Хоть и шпана детдомовская, а кровь-то не спрячешь, проскакивает. Поберечь бы тебя, а нельзя. Некоторые вещи с удовольствием бы сам сделал, но староват уже. А другого, кроме тебя, не пошлешь… Что же касается прибора, то ты не обольщайся. Как и всякое оружие, он хорош только против тех, у кого его нет. А там, к сожалению, могут появиться те, у кого есть свои ГВЭПы…

— Но все-таки не худо бы знать, как вернуться. Бросаешь невесть куда, а как обратно, и вовсе не говоришь.

— Узнаешь. Пошли, переодеваться будешь.

Рисковые хлопцы

«Геркулес С-130» пилотировали немногословные, строгие эмиратские арабы. Они твердо знали, что должны открыть аппарель в точке с такими-то координатами и закрыть ровно через пять минут после этого. За пять минут мы обязаны были вывалиться из самолета и освободить помещение. Но прежде чем должны были наступить эти пять минут, нам предстояло часика полтора пролететь в самолете. Над Персидским заливом, Ираном, южной частью Афганистана.

Самолет шел вполне законно, по трассе, никого не обижая, и его вроде бы никто обижать не желал. Ну подумаешь, добрый и богатый шейх послал голодающим детишкам десяток тонн риса, муки, сахара и другое. Ну а пулеметы для нищих, но истинно верующих исламских студентов и пара десятков ящиков с патронами — это мелочь. Таможня, должно быть, дала «добро» и на нашу погрузку. Почему бы не подбросить каких-то странных ребят, которым жить надоело? Лишь бы у нас, в Эмиратах, терроризмом не баловались, а в Афгане, где уже давным-давно воюют, пущай! Тем более, что ребята сойдут, не долетая до Кандагара.

Из экипажа с нами общался только один парень — бортинженер Фарид. Наверно, потому, что он единственный знал русский язык. Вопросов по существу он, конечно, не задавал, хотя мы бы на них и не ответили. И вообще, когда он появлялся в грузовом отсеке, где мы кемарили на мешках, старались помалкивать. Фарид ходил, проверял крепление груза, изредка справлялся:

«Как дела?» — и, получив ответ: «Нормально», удалялся. Правда, он успел нам за время полета рассказать, что когда-то учился в Киевском институте инженеров гражданской авиации и очень хотел жениться на какой-то Оксане Аноприенко или Онуфриенко — это по его произношению было трудно понять. Но точно так же, как эта Оксана не захотела выходить за араба, так и мы на его КИИГА не купились. Никто с ним, беднягой, откровенничать не стал. Хотя очень может быть, что среди нас были и киевляне, и вообще украинцы.

Фамилий тех, кто вообще не знал, зачем летит, мне не сообщили. Чудо-юдо провел меня, переодетого и вооруженного, в подземный гараж, где я и увидел впервые будущих соратников.

— Коля, — так представил меня отец, и я понял, что теперь отзываться на «Диму» не имею права. — Он ваш командир. Со всеми полномочиями.

Я лично насчет своих полномочий был слабо осведомлен. Но, судя по вескости, с которой Чудо-юдо об этом заявил, они у меня были самые широкие, вплоть до расстрела, должно быть.

— Это Болт, — сказал Сергей Сергеевич, указывая на коренастого смуглого бойца, которому можно было по первому прикиду дать и чуть-чуть за тридцать, и полных сорок пять. — Он пойдет к Латифу.

— Понял, — ответил я.

— А это Вася. — Чудо-юдо показал мне воина, которого я здесь вряд ли надеялся увидеть. Если у Болта на лице читалось его бойцовское нутро — без всякого ГВЭПа, между прочим! — и можно было надеяться, что, даже замахнувшись на него, а не то что ударив, наверняка получишь в ответ по мордасам, то Вася был явно не от мира сего. Во всяком случае, не от того мира, в котором люди прыгают с парашютом в горно-пустынную местность, начиненную всякими пакостями. Вася производил впечатление человека, которого только что подняли с дивана, где он мирно почитывал что-нибудь лирическое, и сказали: «Ну-ка, вставай, сукин кот, сейчас мы тебя с парашютом выбросим! И попробуй отказаться — башку свернем!» Одет он был, как и все мы, в темный утепленный комбез, вязаную шлем-маску, прочные и легкие темно-коричневые кроссовки. Но если на других все сидело как родное, то Вася явно напялил амуницию в первый раз, да и то с чужой помощью. Мне даже показалось, что при такой подгонке экипировки для него даже в туалет сходить будет большой проблемой, не говоря уже о ночном передвижении по пустынным сопкам.

Два остальных воина тоже вызвали сомнение. Нет, у этих все было пригнано. И живость тела просматривалась. Но уж больно молоды. Афган, слава Аллаху, кончился в 1989 году, то есть семь лет назад с гаком. Этим же бойцам, по самому большому округлению, было максимум по двадцать. То есть по идее были они самыми настоящими срочниками, которые должны были в лучшем случае Чечни хлебнуть. Правда, может, одно другого и стоило, но ведь Чудо-юдо утверждал, будто все они бывали в Афгане. В тринадцать лет, что ли, сподобились? Не могет быть никак. Если Болт вполне мог там летехой или даже капитаном попылиться, то Ваня и Валет — так звали этих юношей — явно могли про Афган только в кино смотреть. Может, у них тоже личности реноминированы? Ведь я сам во Вьетнаме не бывал по молодости лет, а как Браун многое помню хорошо…

Для работы, рассчитанной, как я понял, не больше, чем на одни сутки, мы снарядились неплохо. Кроме ГВЭПа, на котором должен был работать Вася и о боевых возможностях коих — и прибора, и Васи — я мог только догадываться, у нас было в хозяйстве довольно много обычного стреляющего инвентаря. У меня лично имелось три ствола. «АКС-74» с подствольником, «ПП-90» и «ПСМ». Для подствольника было пять гранат, для автомата шесть магазинов в «лифчике», для «кобры» четыре в карманах и три магазина к «ПСМ». Ножичек с патроном в рукоятке я тоже не поленился взять.

У Болта было примерно то же, только гранат к подствольнику он взял целый десяток да еще пару обычных «лимонок» «Ф-1» прихватил.

На Васю навьючили ГВЭП, к которому, оказывается, еще тренога прилагалась, и он больше напоминал не то геодезиста, не то телеоператора. Для самообороны ему дали «АКС-74у», который довольно долго пришлось на Васе пристраивать, чтобы он его при прыжке не посеял. Да и все прочее он закрепил не больно умело, пришлось помучиться в самолете.

Молодежь, то есть Ваня и Валет, набарахлились тяжеловато. Я даже засомневался, потянут ли их купола. Оба поволокли с собой «ПК» и по паре коробок на сто пятьдесят патронов каждая. Плюс ночные прицелы к пулеметам, по четыре ручные гранаты и «ПП-90» с четырьмя магазинами. Конечно, я знал, что парашют раскрывается только в том случае, если вес парашютиста не меньше минимально допустимого, но догадывался и о том, что бывает, если вес превышает максимально допустимый. Успокоил Болт, сказавший уверенно: «Ништяк!» Я ему поверил.

Кроме оружия, взяли самую малость жратвы. По банке тушенки и по упаковке печенья неизвестно чьего производства. Взяли по санпакету и аптечке, хотя Болт мрачновато заметил:

— В таких делах «трехсотых» не бывает…

Ему, специалисту, было виднее. Мне лично хотелось вернуться с нормальным

здоровьем, но в случае чего представлялось более приятным сразу подохнуть, чем служить материалом для всяких азиатских упражнений Ахмад-хана и его публики.

Никто никаких вопросов насчет целей нашего полета не задавал. Даже Вася и молодежь. Вообще оба юноши — Ваня, и Валет — производили странное впечатление. Я еще не видел ребят такого возраста, которые могли бы спокойно и в полном молчании сидеть хотя бы полчаса. Конечно, меня и моих сверстников никогда не таскали на боевые десантирования, только на учебные, хотя и там вообще-то немало шансов хорошо приложиться о землю-матушку. Тем не менее, народец все время ерзал, дергался, матюкался, раздавал друг другу легкие тумаки, травил анекдотики и ржал. Начальники на нас, конечно, погавкивали, но не сильно. Что же касается этих двоих представителей «племени младого, незнакомого», то они сидели как пришитые, не меняясь в лице, равнодушные и молчаливые. То ли они были настолько уверены в себе, то ли, наоборот, уже

давно поняли, что их на убой везут, — мне и то и другое попеременно чудилось. Болт показался мне наиболее подходящим мужиком для того, чтобы навести справки.

Я подсел к нему и спросил:

— Вы друг с другом знакомы?

— А на фига? — ответил он кратко. — Знаю, как тебя. Сегодня познакомился. Сергея знаю, он меня не раз в разные места отправлял, а этих — нет. Моя задача вас на Латифа вывести — и все.

— Но ведь по идее, надо знать, кто что может…

— Тебе надо — ты и знай.

— Нам там вместе не бутылку распивать придется, ты в курсе?

— Жалко, что не бутылку. Чуток не помешало бы.

— Но ведь я даже не знаю, прыгали они или нет…

— Ну и наплевать. Ты сам-то прыгал?

— Я-то да, а вот Вася…

— Бог поможет, приземлится живой.

— А пацаны?

— Так само. Думай за себя, спокойнее будет. Тебя поставили командовать, задачу дали, аванс выписали — работай. Хочешь — учи их всех, пока еще до места не долетели, а хочешь — на ручках спускай на землю. Думай!

Оставив в покое Болта, я пересел к Васе.

— Ты с парашютом прыгал? — спросил я напрямик.

— Нет, — ответил тот, — но это неважно. Не беспокойтесь, пожалуйста, у меня все получится.

— Не боитесь? — Голос у Васи был очень интеллигентный, и мне показалось неудобным называть его на «ты».

— Нет-нет, — рассеянно сказал Вася, — абсолютно нет. С этим тоже, как мне показалось, вести разговоры было бесполезно. Решил поспрошать пацанов.

— Какой раз прыгать будете? — спросил я.

— Тридцатый, — ответили они хором.

— Срочную отслужили?

— Нет, — снова дружно ответили бойцы. — Мы дезертиры. Запросто так сказали, хотя могли бы соврать и проверить я бы не смог.

— А сюда, в Афган, летали?

— Два раза. С другими командирами, — Они отвечали так, будто в них какой-то синхронизатор стоял.

— Зачем на этот раз летим, знаете?

— Нет. Нам это не говорят.

«Ну и народ попался!» — подумал я и сел на мешки. Ну и задача! Мало того, что народ друг друга не знает, не знает, зачем летит, так еще и сам командир толком не знает, где произойдет выброска, как получить от Ахмад-хана Black Box, сохранив свою шкуру, и как выбираться обратно. Но самое интересное, что всех прочих вообще ничто не волнует. Какого Аллаха спрашивать, чтобы вразумил?

За этими раздумьями меня и застал голос вошедшего в грузовой отсек Фарида.

— Прыгат будэмо, хлопцы? Точка.

— Открывай, — сказал я, хотя он и без меня открыл бы аппарель. — Проверить снаряжение!

Зазудели моторчики, дунуло холодочком.

— Болт — первый, Вася — второй, Ваня — третий, Валет — четвертый, я — пятый. Первый, пошел!

— Как скажешь, начальник! — Болт с ледяным спокойствием шагнул в черноту, где никаких ориентиров не проглядывало. Может, тут какой горный пик всего в сотне метров под самолетом? Хрен разглядишь!

— Второй, пошел!

Вася явно неуклюже, но совершенно спокойно свалился в люк.

— Третий, пошел! Четвертый, пошел!

Юные дезертиры попрыгали друг за дружкой.

— Рисковые хлопцы! — сказал Фарид с легким уважением, когда я сделал шаг к люку.

Отделился я нормально, громада «С-130» уплыла куда-то вверх и за спину. Воздух в морду, палец на кольце… Раз, два, три, четыре, пять! Колечко! Вытяжной выскочил, купол потянуло… Чпок! Открылся. Полдела сделано, чтобы не убиться. Ветер куда-то ведет. Лишь бы не на скалу какую-нибудь. А как ее увидишь, блин? Темнотища! Ни луны, ни звезд, облака, должно быть, выше нас, но один хрен — земли-то не видно. Так и жди, что сейчас наискось приложит о какой-нибудь бульничек весом в десять тонн…

И тут, когда количество внутренних матюков явно подошло к предельному значению и мат неизбежно должен был вырваться наружу, в голове моей зазвучал спокойный и уверенный голос Чудо-юда:

— Нормально идете, не дрейфь! Включаю инфракрасный спектр!

В глазах у меня мигнула неяркая вспышка. Само собой, не такая ослепительная, какие сверкали у Майка Атвуда, когда срабатывал Black Box. Но зато вместо непроглядной тьмы я видел довольно четкие, хотя и зеленоватые, контуры ближних и дальних гор, реки, над которой в данный момент я проплывал, вися на стропах, а также четыре пузырька разного размера — купола парашютов, один за другим движущихся к земле, словно бы по невидимой наклонной плоскости. Головной, тот, что казался самым маленьким, чуть накренился и стал сворачивать влево. Болт, видимо, подтянул стропы и собрался входить в спираль. Следом за ним — будто всю жизнь прыгал! — плавно отвернул в спираль Вася.

— Ну что, нормально видишь? — спросил Чудо-юдо. — Отвечай голосом, я услышу.

— Да, вижу все нормально, прямо как в ПНВ, даже лучше немного. А вот как ты меня слышишь — не понимаю.

— Микросхему мы тебе подновили. Чувствуешь разницу?

— А Болт, Вася, пацаны? Они-то как видят? У них тоже схемы?

— Тоже. Только полностью мои. А у тебя — сорокинская, с капелькой моей добавки. Сережа теперь тобой управлять никогда не сможет, а я — в любое время и в любом месте. Подтяни левую группу строп, заходи в спираль…

Я повиновался. Парашют плавно поплыл влево, точно следуя за ближайшим ко мне парашютом Валета.

— Вас отлично сбросили, — сообщил Чудо-юдо. — Сядете примерно в двухстах метрах на север от заброшенного кишлака. Болт уже на глиссаде, видишь?

— Вижу, он второй виток спирали дописывает. Точно, третьего не надо будет.

Пузырек смялся. Болт, пробежавшись по земле, погасил купол. Следом уже накатывал Вася. Я думал, что его завалит, но он тоже сел четко. Ваня и Валет приземлились с интервалом в сорок секунд, как выражаются космонавты, «штатно». Оставалось только мне в грязь лицом не ударить. Нет, не ударил. Во-первых, грязи не было — земля оказалась сухой и хрустящей от мелких камешков, а во-вторых, садился я не вслепую, подобрал место поровнее.

Собирать народ пришлось недолго, потому что все приземлились в круге радиусом не больше полусотни метров. Отрадно было видеть, что никто ничего не потерял и не поломал.

— Парашюты понесем с собой, — сообщил Болт. — Закапывать нет смысла, лучше в кишлаке спрячем. Вон он, на холме торчит.

Бесформенные очертания, в которых можно было признать что угодно, кроме населенного пункта, обрисованные инфракрасным зрением не очень четко, действительно маячили на пологом холме.

— Дистанция — десять метров, — сказал Болт. — И строго за мной. Тут еще до хрена «итальянок» наставлено, а кто ставил — давно у Аллаха. У них корпус из пластмассы, металлоискатель не чует. Собаку надо, а где ж ее взять? Один загремит — нас через десять минут покосят. Вон на тех сопках, — он пальцем указал три точки, — у Ахмада сидят дежурные пулеметчики. Ночных прицелов у них нет, но могут ракетами осветить. Каждый метр пристрелян. Так что аккуратнее.

Пошли. Дорожка вообще-то нервировала, особенно после россказней Болта. К тому же на склоне, метрах в пятидесяти левее нас, обозначилась «бээмпэшка» с бестолково задранным стволом пушки, распахнутыми уже несколько лет люками — кто-то все же успел выскочить! — и размотанной гусеницей. А совсем близко, по другую сторону от нашей тропки виднелась неглубокая осыпавшаяся воронка, рядом с которой валялась советская каска.

Тем не менее двести метров до первого дувала мы дошли, «не загремев», и следом за Болтом влезли в пролом, который проделал в дувале какой-то солидный снаряд.

— Значит, так, — прошептал Болт, когда мы подошли к нему. — Сейчас заходим в домишку, кладем парашюты под задницы и ждем меня. Кладов тут нет, все, что было приличного, еще наши потырили. Так что не ползайте зря, а то налетите на что-нибудь. Здесь, в общем, мин не ставили. Но есть снаряды неразорвавшиеся. Их хрен поймешь: одним можно в футбол играть — и ни фига не будет, на другой чихнешь погромче — звезданет. Так что лучше пока сидите здесь и глядите по сторонам. Опять же можете на змеюку наступить. Насчет кобры и гюрзы небось наслышаны. Все, мне пора в мечеть.

Домишко был сварганен из камней и глины, крепко спекшихся на солнце в прочный агломерат, но, как известно, нет таких крепостей, которые не смогли бы поломать большевики. Крышу снесли начисто, проломали дыры в стенах снарядами и кумулятивными гранатами. Но не зазря, не из одной любви к искусству. Похоже, что кто-то отсюда шарашил из «ПК», и на заметенном песком полу еще лежали поеденные зеленью гильзы, валялась большая переносная коробка, в десяти местах продырявленная пулями. Из песка торчал хвост поржавелой и покореженной пулеметной ленты, похожий на обглоданный спинной хребет большущей змеи. Настоящих змей не заметили — небось уползли от греха подальше.

Свалив растрепанные парашюты в кучу, мы уселись на них и стали ждать Болта, прислушиваясь к тому, что доносилось снаружи. Вроде было тихо, но очень тревожно. Расслабухи такая тишина не вызывала. То и дело что-то где-то шуршало, шелестело, тихонько поскрипывало. Один раз отчетливо грюкнуло. Мы повскакали с мест, глянули в окна и дыры — никого. Может, ящерица или какой-нибудь грызун вывалил из дувала расшатавшийся камешек.

Прождали минут двадцать. Наконец учуяли шаги. На всякий случай изготовились, но зря — вернулся Болт. И не один. С ним был низкорослый бородатый мужичок в блинообразной душманской шапочке, латаной поддевке не то из плохо выделанной кожи, не то из ощипанной овчины, надетой поверх грязной полотняной рубахи навыпуск. Драные камуфляжные штаны, заправленные в теплые китайские кроссовки, украшала здоровенная заплата из мешковины с надписью: «USSR. V/O Exportkhleb». За спиной у моджахеда торчал приклад старого «АК-47», на котором была прилеплена переводная картинка — красный кружок с вензелем «Coca-cola». Поверх поддевки висел «лифчик», набитый магазинами, на поясе кривой кинжал. Хороший мальчик, нечего сказать.

— Это Латиф, — представил Болт, и боец за ислам приятно ощерился. Из тридцати двух зубов, полагавшихся по штату, добрых двадцать пять уже вышли в расход. Окромя того, воин Аллаха, пожрав жирной баранинки, обычно вытирал руки о штаны и весь продуханился курдючным салом. Аромат — специфический!

— Привет, как дела, командор? — очень уверенно произнес Латиф.

— Нормально, — ответил я. — Салам алейкум, гражданин начальник!

— Зря стараешься, — хмыкнул Болт, — он окромя этой фразы ни хрена по-русски не знает и юмора не поймет. Говори, что надо, я ему переведу.

И тут опять началась непонятная моему разумению хренотень. То есть нечто похожее я уже испытывал два года назад на Хайди, когда в ранге президента «Rodriguez AnSo incorporated» встречался с президентом Хосе Соррильей. Тогда Чудо-юдо произнес моими устами убойную речь, заставившую дона Хосе поднять лапки кверху и не тянуть резину. Но тогда я четко осознавал, что говорю по-испански. Сейчас же я вроде бы говорил на родном русском языке, но с физического языка у меня одна за другой слетали пуштунские словеса, которых я никогда не знал и даже знать не хотел. В то же время у меня было полное впечатление, что Латиф говорит на чистом русском языке, по крайней мере на таком, какой я привык слышать в Москве. Хотя, судя по губам, Латиф говорил на пушту, и по идее я ни хрена не должен был бы понять. Офигительное впечатление! Болт, который думал, что, кроме него, никто по-здешнему не шпрехает, сидел с такой рожей, будто ему в задницу заползла гюрза и медленно двигалась по желудочно-кишечному тракту в направлении пищевода.

— Уважаемый Латиф, — сказал Чудо-юдо моими устами, — меня прислал сюда светлейший шейх Абу Рустем, который хотел бы передать свой привет и наилучшие пожелания достойному правоверному, истинному воину ислама, многоуважаемому Ахмад-хану. Мой господин Абу Рустем просил также передать, что если многоуважаемый Ахмад-хан не найдет времени, чтобы принять и выслушать меня, скромного посланника, то многие договоренности, достигнутые между ними, могут, к глубочайшему прискорбию, потерять всякую силу.

— Могу ли я, простой воин, узнать имя посланца светлейшего шейха? — поинтересовался Латиф.

Я даже не успел подумать, что соврать, как Чудо-юдо уже выговорил за меня:

— Много ли значит имя простого слуги? Называйте меня Рахмон.

И, приложив руку к груди, я скромно наклонил голову.

— Великий воин Ахмад-хан предупреждал меня, что так будут звать посланца Абу Рустема, — улыбнулся Латиф. — И я готов проводить уважаемого Рахмона к моему начальнику. Но только одного и без оружия. Остальные должны остаться здесь и уповать на милость Аллаха, моля его о том, чтоб и переговоры завершились, к обоюдному удовольствию.

У меня, честно скажем, не было ровно никакой уверенности в том, что переговоры с Ахмад-ханом завершатся обоюдным удовольствием. Конечно, будь моя воля, я бы туда и не сунулся, не только «один и без оружия», но и со всеми вооруженными спутниками. Что такое пять человек против двухсот

пятидесяти? Но я был себе не хозяин.

— Воля повелителя здешних мест священна для гостя, пришедшего с миром и добрыми намерениями. — Пришлось мне опять склонить голову. — Я готов следовать за вами, почтенный Латиф.

Разоружившись — только «ПСМ», припрятанный под мышкой за боковину броника, оставил, — я встал и показал, что готов идти в любом указанном Латифом направлении.

Латиф с повышенной учтивостью указал мне на выход: дескать, только после вас, уважаемый…

— Выходите вот через этот пролом в дувале, — сказал он, — а затем идите по улице между дувалами до поворота. К сожалению, я должен убедиться, не следуют ли ваши люди за нами. Я не сомневаюсь в вашей честности, уважаемый Рахмон, а лишь исполняю волю хана.

В то время как я шел по узенькой улочке, а вернее, тропочке между двумя трехметровыми дувалами, у меня не раз возникало нехорошее ощущение, что учтивый Латиф — явно не дехканин, хоть и шибко щербатый, — в конце концов, просто пристукнет меня, заведя в какой-нибудь тихий уголок этого мертвого глиняно-каменного лабиринта. Но до перекрестка одной улочки с другой, чуточку пошире, я дошел живым и невредимым. Здесь я остановился и дождался Латифа.

Один на один он перестал накручивать восточные витиеватости и заговорил попроще:

— У хана большие сложности, Рахмон. Талибы хотят, чтобы он признал их правительство и отрекся от присяги Раббани. Ему дали неделю на размышление. Только потому, что его дядя уже присягнул Омару. Ахмад должен сделать правильный выбор, верно?

— На все воля Аллаха! — сказал я так уверенно, будто с детства из мечети не вылезал. — Иногда маленькие люди помогают большим развеять их сомнения и выбрать правильный путь. Абу Рустем обещал Ахмаду свою помощь в обмен на небольшую услугу. Если Ахмад сомневается в честности Абу Рустема — пусть примет условия Талибана. Но боюсь, что очень скоро ему придется об этом пожалеть. Ахмад привык быть вольным человеком, признавая власть одного лишь Аллаха, а талибы либо заставят его стать послушным, либо убьют. Второе вернее, ибо Ахмад воин, а не льстец. И он понимает это лучше нас.

— Да, он сам так говорил. Для него подчиниться талибам — все равно что надеть ярмо и впрячься в плуг. Никогда, ни при Мохаммад-Закир-шахе, ни при Мохаммад Дауде, ни при Тараки, ни при Хафизулло Амине, ни при Бабраке, ни при Наджибе, ни при Раббани никто не устанавливал в наших местах иных законов, чем те, по которым жили наши предки. Инглизи принесли сюда машинган, но ушли, потеряв много людей. Шоурави привели танки, «град» и вертолеты, — много убили людей, много потеряли сами, но тоже ушли. Талибы не уйдут. Они убьют всех, пусть даже за одного нашего человека их погибнет сотня. Их много. Ахмад знает это и хочет спасти свой народ. Поэтому ему хочется подумать над тем, что предложил Омар.

— Ахмад-хан устал от битв, — сказал я так, будто вчерась перекуривал с Ахмадом на завалинке, и он мне лично душу открывал. — Ему пятьдесят восемь лет, он был шесть раз ранен, шурави убили двух его братьев, трех сыновей, его младшая жена умерла от раны после бомбежки. И это только ближайшие родственники, которых он потерял за последние годы…

Шайтан меня побери, если я знал хоть какие-нибудь подробности из жизни Ахмад-хана всего за пару секунд до того, как о них заговорил!

— И это правда, уважаемый, — закивал Латиф. — Ахмад-хан стареет. Он всего лишь человек, а Аллах не дарует вечную молодость в земной жизни.

— А потому его младший брат Хамид — последний оставшийся в живых из трех братьев Ахмад-хана — уверен, что его брату пора на покой. Ему только сорок два, он любим воинами, и если воины узнают, что Ахмад собирается покориться воле талибов, нарушив заветы предков… — мне не хотелось бы произносить печальных слов.

— Вы сказали, уважаемый, — задумчиво произнес Латиф, — что маленькие люди часто помогают большим развеять сомнения и выбрать правильный путь?

— Да, я сказал это.

— Но часто ли бывает так, что, помогая большим людям найти правильный путь, маленькие люди не ищут для себя своих маленьких выгод?

— Это справедливо, уважаемый Латиф, — степенно кивнул я, — большим людям свойственно искать больших выгод, а маленьким — маленьких. Большой человек может поступиться маленькой выгодой ради большой, а маленькому человеку поступиться нечем.

— Если бы маленькие люди знали, что большая выгода большого человека принесет им их маленькую выгоду, то с большим старанием помогали бы большому человеку найти правильный путь к его большой выгоде…

Теперь мне, Дмитрию Баринову, маленькому человеку-ретранслятору, стало ясно многое. Латифчик явно размышлял над тем, а что он лично будет иметь с успешной сделки между Абу Рустемом и Ахмад-ханом. Интересовался за комиссионные, как говорили когда-то в Одессе. Я, конечно, не знал, какие материальные интересы может иметь товарищ Латиф, но Чудо-юдо, видать, знал их как дважды два.

— Светлейший шейх Абу Рустем, — сказал я, вовремя посмотрев под ноги и аккуратно обойдя торчащий из почвы стабилизатор 82-миллиметровой мины, — как-то раз вспоминал об одном маленьком человеке, которому было поручено ходить в Иран с караванами, доставшими оружие Ахмад-хану, а в обмен привозившими туда чаре и героин. Этот маленький человек искал своих маленьких выгод и регулярно утаивал небольшие суммы от продажи наркотиков. Дела ведь шли неофициально, без строгой бухгалтерии. В Иране с наркотиками боролись очень строго, цены были высокие — за риск, — и маленький человек, покупая ровно столько оружия, сколько требовалось Ахмад-хану, мог кое-что оставить себе на черный день. Но поскольку хранить эти денежки ни в Афганистане, где шла война, ни в Иране, где их в любой момент могли конфисковать, было нельзя, этот маленький человек нашел другого маленького человека, который создал в Бендер-Аббасе маленькую торговую фирму, а в Шардже, на другом берегу Персидского залива, открыл ее филиал. Конечно, время было неспокойное, то ирано-иракская война, то «Буря в пустыне», но бизнес есть бизнес. Через подставную фирму маленького иранского человека небольшие деньги маленького человека Ахмад-хана переплывали залив и ложились на банковский счет филиала в Шардже. Однако маленького иранского человека арестовали и расстреляли за торговлю наркотиками, а все его имущество конфисковали. В Бендер-Аббасе, естественно. А вот в Шардже филиал приобрел по дешевке Абу Рустем. И узнал, что маленький человек Ахмад-хана очень страдает оттого, что его последние полтора миллиона долларов оказались в чужих руках. Но как он будет рад, если узнает, что светлейший шейх не зарится на чужое добро и готов оказать маленькому человеку протекцию…

— О, почтенный! — покачал головой Латиф, которому (я лично уверен в этом!) за время моего повествования несколько раз приходила в голову идея перерезать мне глотку. — Я думаю, что если бы все это было правдой, то маленький человек сделал бы все от него зависящее, чтобы помочь Абу Рустему найти общий язык с Ахмад-ханом.

Ахмад-хан и другие

Я-то думал, что на встречу с Ахмад-ханом мне придется пилить часа три, куда-нибудь в горы, в пещеру типа такой, какая была в сказке про Али-Бабу и сорок разбойников. Но все оказалось намного проще. Попетляв по разрушенному кишлаку, мы прошли через давно отсутствующие ворота, которые, должно быть, вышибли танком вместе с частью дувала, и оказались в маленьком дворике очередного раздолбанного домишки. Казалось, что во дворе никого нет, и, не установи мне Чудо-юдо инфракрасное зрение — как это у него получается, интересно? — я бы в это запросто поверил. Но, поскольку людям и в темноте свойственно излучать тепло, мои глазки увидели два десятка вооруженных бойцов, расположившихся в темноте за развалинами разных построек. За нашими спинами в воротах никто не показывался, но кое-какой шорох за дувалом слышался.

— Спускаемся вот сюда, уважаемый, — гостеприимно пригласил Латиф, указывая на земляные ступеньки, уводящие куда-то под руины дома. Сердце мое опять екнуло. Запрут в зиндон или что тут имеется — вот и все переговоры. Обнадежило лишь то, что впереди брезжил красноватый свет. Чудо-юдо выключил за ненадобностью инфракрасное зрение, и я стал видеть все обычным образом.

Свет исходил от керосиновой лампы «летучая мышь» советского производства, висевшей на крюке под сводчатым потолком подвала. В этой подвальной комнатке площадью 2х2 метра проще было вести допрос с применением пыток, нежели деловые переговоры. Там находились два солидных мордастых моджахеда с «АКМами», которые вряд ли были высокими чинами. Скорее что-то вроде придворных гвардейцев.

Они сторожили небольшую дверцу, завешенную ковром с вытершимся ворсом. Должно быть, здесь, в «камере пыток», размещалась приемная-предбанник, а за маленькой дверцей располагался не то кабинет, не то тронный зал, и именно там восседал Ахмад-хан.

— Посидите здесь, уважаемый Рахмон, — скорее распорядился, чем попросил Латиф, пододвинув ко мне какой-то ящик. — Я должен сообщить о вас хану…

— Надеюсь, что он найдет время, возможность уделить время скромному слуге Абу Рустема, — вякнул я по инициативе Чудо-юда, хотя сам лично почему-то очень хотел, чтобы Ахмад-хан вообще не принял меня и сказал: «Гражданин Рахмон, ко мне люди на прием за две недели записываются. Давайте не будем нарушать общий порядок. Запишитесь в секретариате и приходите через две недели». Тогда я с чистым сердцем вернулся бы к Чудо-юду — если бы он, конечно, объяснил мне, как это сделать! — и сказал бы, что сделал все что можно, но бюрократы помешали…

Конечно, это была очередная хохма, родившаяся, как всегда, не от хорошей жизни, а от изрядного страха, который неистребимо сидел у меня в душе. Но тут вмешался Чудо-юдо:

— Так, опять шутить изволите, господин Баринов? Смотрите дошутитесь. Вертолет со спецгруппой «джикеев» уже вылетел из Кандагара. Максимум через полтора часа будет у вас, лучше рассчитывай на минимум, то есть на час. Но времени в целом гораздо меньше. Так что как следует соберись. Мне отвечай, не разжимая губ, внутренне, понял? Голос буду контролировать, но главное — фиксируй глазами Ахмад-хана. Если за пять минут диалога тебя не убьют, Вася по твоей визуальной информации, которую я ему передам, сумеет точно настроить ГВЭП и начать работу в режиме «У», то есть управлять Ахмад-ханом. Вообще-то настроиться ему можно и быстрее, но сейчас дальность не позволяет. Надо подобраться на пятьсот метров для полной надежности, потому что у Ахмада очень сильная контрсуггестия, с предельной дистанции ее подавить нельзя. Подобраться будет не так просто, так что держись.

— Это они что, по сто метров в минуту будут проходить? — спросил я, не открывая рта, главным образом для того, чтобы проверить, как меня услышит Чудо-юдо.

— Ничего, тише поедут — дальше будут. То есть ближе к цели. Отец умолк. Я не сомневался, что он продолжает слушать и, вероятно, видеть все, что тут у нас происходит. Но в течение длительного, как мне показалось, времени Чудо-юдо никак не вмешивался. А я сидел на старом патронном ящике и думал, чего там Латиф может наговорить хану. Мне казалось, будто доложить о том, что товарищ Рахмон прибыл на переговоры, можно по самой длинной мере в течение пяти минут. Что он там, решил полностью взять на себя мою миссию? Может, он вообще выйдет оттуда с коробочкой, стоящей на блюдечке с голубой каемочкой? От этой дурацкой мысли на душе у меня немного потеплело, но лишь на сорок секунд, не больше. Потому что по прошествии этих сорока секунд Латиф вышел из дверцы, поклонился и сказал:

— Ахмад-хан желает видеть посланца Абу Рустема!

Звучало это не очень обнадеживающе. Правда, это было еще не; «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!», но и не: «Униженно прошу почтить своим посещением!» Явно вопрос еще не был решен окончательно. А вертолет с «джикеями», поди-ка, уже пролетел немало километров. Ну, с Богом! То есть, бисмиллахи-р-рахмани-р-рахим!

За дверцей с ковром оказался еще один, промежуточный предбанник, где, скрестив мохнатые лапы на груди, стоял крупных размеров детина. Как только он отодвинулся, появилась возможность пройти еще в одну дверь. Вот там-то и был расстелен ковер, на котором типично по-восточному, скрестив колени, восседал круглолицый, чернобородый с проседью матерый дядя в американской камуфляжке, благородной зеленой чалме — небось был по совместительству хаджи каким-нибудь, метеорит целовать ходил в Каабе.

— Он, — беззвучно подсказал Чудо-юдо, который, должно быть, лично знал Ахмад-хана.

Я приложил руку к груди и поклонился.

— Да благословит Аллах мир и достаток в доме Ахмад-хана!

— Аллах милостив, все в руках его, — степенно ответил тот.

— Здоровы ли вы, благородный хан, ваши жены, дети и родственники?

— Благодарение Аллаху, здоровы.

— Светлейший шейх Абу Рустем ежедневно молит Аллаха о вашем благоденствии. И надеется, что предложения, с которыми он обращался к вам, найдут должный отклик.

— На все воля Аллаха. Если ему будет угодно, чтобы мы приняли предложения Абу Рустема, мы их примем. Но Аллах не запрещает людям сомневаться в выборе мирских решений.

— Будет ли мне позволено узнать, какие сомнения испытывает досточтимый хан в отношении предложений моего господина? Ахмад чуть пошевелил губами. Лицо его оставалось каменным и мрачноватым.

— Гарантии, — сказал он после минутной паузы, — вот что заставляет меня сомневаться, почтенный Рахмон. Какие у меня гарантии? Мир и отдохновение в чужой стране, обещанные твоим господином, могут оказаться миражем в пустыне. Уважаемый Абу Рустем предлагает мне восемьдесят процентов от того, что уже находится у меня в руках. Да, сейчас у меня сложное положение, и есть

опасность, что люди, которые сейчас летят к нам на вертолете из Кандагара, недостаточно честны. Но они обещают мне, что, отдав им ту вещь, о которой мы оба знаем, я смогу наладить свои отношения с Талибаном, не пренебрегая своим достоинством и не нарушая заветов предков. И мне не придется вести жизнь изгнанника.

— Светлейший шейх понимает ваши опасения, уважаемый Ахмад-хан. Но те люди, что сейчас приближаются к нам по воздуху, как представляется моему господину Абу Рустему, лгут. По сути дела, они просто предлагают вам отдать им задаром вещь, стоящую двадцать миллионов долларов. Знает ли уважаемый хан, каким влиянием на талибов и их вождя Омара они пользуются? И есть ли у них вообще какое-либо влияние? Светлейший шейх полагает, что почтенный Ахмад-хан, известный своим прямодушием и привыкший судить о людях по себе (мне показалось, что Чудо-юдо явно льстит своему собеседнику), излишне доверился словам этих людей.

— Ахмад-хана, случалось, упрекали в подозрительности, — сказал властитель, — но еще ни разу — в доверчивости. Я не езжу в Кабул и даже в Кандагар, но хорошо знаю, что там происходит и чего стоят люди, которые послали вертолет.

— Тогда, вероятно, почтенному Ахмад-хану известно, что эти люди обращались с теми же предложениями к его младшему брату Хамиду?

Ахмад-хан помрачнел. Видать, с брательником он и впрямь не очень ладил.

— Клянусь Аллахом, — сказал он ужас как сурово, — что, если твоими устами была произнесена клевета, я пришлю твою голову Абу Рустему.

По моим скромным подсчетам, моя беседа с ханом продолжалась уже больше пяти минут. Пора бы Васе выйти на исходную и пустить в дело ГВЭП. Но его влияние никак не проявлялось. Либо что-то заело в аппарате, либо…

Несколько длинных пулеметных очередей разорвали гробовую тишину заброшенного кишлака.

«Нарвались!» — меня так дернуло, будто раскаленную проволоку протащили от уха до уха прямо через мозги. Но Чудо-юдо, контролировавший меня, тут же рявкнул где-то внутри моей головы:

— Не паникуй! Пока все идет в рамках предусмотренного. Ваня, Валет и Болт отвлекают душманье от Васи. Сейчас он ведет тебя в режиме «В», то есть дает внешнюю имитацию. Но картинку можно держать еще пять минут, не больше. Поэтому…

И вдруг голос Чудо-юда исчез. Так отрубается телефонная связь, если перерезать провод. Но тут-то не было никакого провода! И я понял: «джикеи», должно быть, уже на подлете и, возможно, уже запеленговали новые частоты моей микросхемы и перебили передачу Чудо-юда.

Но подумать об этом я успел лишь на какие-то мгновения, поскольку что-то опять мигнуло в глазах и сразу после этого лицо Ахмад-хана приобрело странное выражение. Он явно не понимал, что случилось.

— Шайтан! — вырвалось у него.

Хорошо, что у меня никогда не было привычки принимать желаемое за действительное. Более того, имелась определенная традиция думать о ситуации хуже, чем она есть на самом деле. Наверно, это меня и спасло в данный момент.

Изменение в лице Ахмад-хана и секундное замешательство были вызваны вовсе не тем, что Васин ГВЭП заработал в режиме «У», который требовал заметно меньшего расхода энергии, чем режим «В», и, перестав рисовать имитационную картинку, с малого расстояния принялся управлять поведением Ахмада. Если бы я в это поверил, то не успел бы воспользоваться маленькой форой, и меня замочили бы в кратчайшие сроки.

Но я не поверил. Хотя очень хотелось.

Наверно, не поверил потому, что мне показалось: обрыв связи с Чудо-юдом, который говорил за меня на языке пушту, — неудача фатальная. А потому надо действовать совсем безоглядно, желательно побыстрее.

Я выдернул ПСМ, укрытый под курткой и броником, как раз в тот момент, когда первый испуг от некоей трансформации, происшедшей со мной, у Ахмада уже прошел и он цапнул рукоять тяжелого автоматического «кольта», сдавленно прошипев:

— Шурави! Шайтан…

Теперь вся его лопотня была для меня сущей ахинеей, и, хотя он произнес не только эти два слова, я, кроме них, ни шиша не понял. И не собирался понимать, потому что сумел сковырнуть предохранитель всего на секунду раньше, чем Ахмад. Некогда, когда моя шкура с начинкой Брауна готовилась к первому путешествию на Хайди, Капитан поучал: «Ребята, всегда, если есть возможность, уходите с направления выстрела влево. Обязательно выиграете пару секунд, если противник держит пистолет правой рукой. Правая рука идет вправо медленнее, чем влево».

Так или иначе, но влепить свою 5,45 в прикрытую только камуфляжем мохнатую грудь Ахмада я успел несколько раньше, чем он смог послать по моему адресу свою 11,43.

— Ы-ых… — Хан хватанул воздух и плавно завалился на бок вместе с «кольтом».

Амбал, стороживший дверь в ближнем предбаннике, с силой толкнул дверь ногой и влетел в дверь, но не успел вскинуть «АКМ». Уж очень быстро я сумел отреагировать и нажать спуск. Аж два раза. Детину отшибло к стене и боком завалило поперек двери. Три метра я перелетел, как снаряд, — за секунду. Ухватился за приклад, выдернул автомат из лап убиенного и вовремя откатился из дверного проема, куда моджахеды из внешнего предбанника (должно быть, не очень соображая, что могут пригробить Ахмад-хана, если бы он был еще жив) без промедления начали шмалять. Туча пуль — эти бараны по полрожка лупанули в две очереди — влетела в дверь. От досок полетели щепки — у «АКМ», если кто не забыл, калибр 7,62, пули довольно крупные. Несколько штук впиявилось в тушу Ахмад-хана, а остальные пошли гулять от сводов и стен. Меня один звук рикошета бросил на пол, но тут следом за очередью караульщики — мать их за ногу — еще и гранату в ханские покои зафинделили. Нет, я бы таких козлов, если не сказать хуже, в охрану не взял!

Мне очень повезло, что гранату кинули торопливо, опасаясь налететь на ответ из комнаты. И очень хорошо, что я еще до этого освободил правую руку, запихнув в карман ПСМ, а автомат еще не успел взять. Иначе времени не хватило бы. Щелк! Это чеку выдернули и рычаг отпустили. Шмяк! Это граната шлепнулась на земляной пол и откатилась к моей морде. Цап! Фр-р! Пошла обратно, падла! Бу-бух!

Осколок или два искорками отметились на потолке, дверь, и без того изрешеченная пулями, слетела с петель и свалилась на труп амбала.

Но самое полезное, что сделала граната, а точнее, воздушная волна взрыва,

— во всем подвале посшибало «летучие мыши», висевшие и в обоих предбанниках, и в «приемном зале».

Конечно, то, что лампы разбивались и разлившийся по полу керосин образовал горящие и чадящие лужи, нельзя было бы назвать положительным фактом, но зато изменение освещенности и перемещение света в нижнюю часть комнаты помогло мне увидеть то, чего я раньше не видел. Поскольку света от пылающего на полу керосина заметно прибыло, я увидел у стены, чуть сбоку от трупа Ахмад-хана, металлический предмет. Коробка! Прямоугольный параллелепипед квадратного сечения примерно 25х10х10 сантиметров. Black Box! Правда, коробка была явно не черной, а скорее ржаво-стальной. Но я помнил, что где-то в недрах советских «почтовых ящиков» коробку обварили со всех сторон трехмиллиметровой сталью. Неужели действительно она? А если нет?

Почему нет? Если бы меня хотели надуть, то хан не стал бы прятать ее за спиной, а наверняка выставил бы на видное место. И торговался бы только для вида, не упрямо. Видать, хан все-таки принес ее сюда. То ли потому, что боялся оставить под чужим присмотром, то ли потому, что собирался передать ее посланцу Абу Рустема, если бы тот дал ему нужные гарантии. Наверно, так бы оно и случилось, но технические неполадки все испортили.

Коробка стояла прямо напротив дверного проема, а я — справа от него, прижимаясь к стене. Всего ничего — трех метров не было. Но о том, что бывает с людьми, которые в этом подвале оказываются напротив двери, красноречиво напоминал труп Ахмад-хана, которому в дополнение к моей пульке впороли еще штуки четыре, причем одну очень эффектно — в самый центр лба. Коробка ему, естественно, уже была не нужна, но и мне были не нужны пули. Керосин, растекшийся по полу, мог сильно облегчить подручным хана эту работу.

Я уже подумывал, не попробовать ли подобраться к коробке вдоль стены, двигаясь влево по часовой стрелке, но тут сообразил, что проще будет дотянуться до ближнего левого угла ковра, на котором лежал труп хана, выдернуть ковер из-под жмурика и набросить на пламя. А уж потом в темноте действовать, то есть схватить коробку. Что делать дальше, я не знал, но думать на большее число ходов вперед у меня не было времени.

С ковром все получилось как надо. Держа наготове оружие и стараясь держаться поближе к стене, я, пятясь, переместился от дверного проема, а затем бросился на пол, левой рукой вцепился в угол ковра и сильно дернул на себя. Труп сполз на голый пол, а ковер, скользнув по керосиновой луже, мгновенно сбил пламя. Отсвет другой лужи, которая горела в ближнем предбаннике, бросал световое пятно лишь на метр вперед, не достигая стены, у которой лежала коробка. Вперед! Я метнулся к стене и ухватил левой рукой холодную шероховатую сталь, в которую был заварен Black Box. И тут же откатился назад к двери.

Вовремя! Кто-то затарахтел из автомата, и трассеры, просверкав из дверного проема, врезались в каменную стену и опять запрыгали по комнате, выписывая в полете самые немыслимые светящиеся траектории. Слава Аллаху, ни одна из этих траекторий не завершилась у меня в теле, но одна все-таки стукнула в нагрудник бронежилета, что соответствовало крепкому, но не способному сбить с ног удару кулаком — убойную силу она уже потеряла.

Я держал автомат, доставшийся от амбала, за пистолетную рукоятку, а левой рукой сжимал под мышкой коробку. По логике вещей, душманы должны были кинуть еще несколько гранат, от которых мне явно спасения не будет. Одну перехватить еще можно, но пару — не успеешь ни в жисть, если бросят одновременно. А могли от щедрот и штук пять наметать. Даже если осколком не зацепит, то воздушной волной по стене размажет или как минимум — оглоушит. Возьмут живого, теплого и могут сделать все, что Аллах на душу положит. При такой перспективе лучше, чтобы сразу убило. За своего любимого хана его осиротевшие народные массы могут меня на куски порвать.

Вывернув ствол автомата в проем двери, я отправил туда, гостеприимным хозяевам, несколько коротких очередей. Так, наугад, на кого Бог пошлет. По прикиду, мог попасть, если кто-то собирался бросить гранату в проем. Сам я, конечно, ничего не видел и ничего особо удачного от этой пальбы не ожидал.

Уже убрав руку с автоматом из дверного проема, я услышал визг рикошетов в ближнем предбаннике. Едва они стихнут — ко мне влетят гранаты. Так мне казалось, но вышло по-иному.

— О, алла-а! — жалобно взвыл кто-то после того, как очередное «мя-у-у!» завершилось коротким вязким шмяком. И тут же послышался знакомый металлический щелчок — чья-то рука отпустила спусковой рычаг гранаты. Но граната полетела не ко мне.

Должно быть, тот, кто выл, был рикошетом ранен в руку, державшую гранату с выдернутой чекой, или в другую часть тела. Изучать этот вопрос у меня не было времени. Но то, что за упокой души этого басурманина мне надо свечку ставить, — это точно.

Целый хор голосов заорал в диком испуге. Ровно через четыре секунды его перекрыл сперва один гранатный взрыв, а потом еще несколько. Воздушные волны как бы сдули пламя, и все погрузилось в абсолютный мрак.

Это был шанс! Если бы еще инфракрасное зрение вернулось!

Фиг оно вернулось, поскольку связи с Чудо-юдом не было, и как ее восстановить, я не знал. По голове, как по телефонной трубке, не постучишь — больно, опять же все равно ни хрена не выстучишь.

А потому, закинув автомат за спину стволом вниз (так, чтобы можно было

быстро подхватить его за цевье и выдернуть вперед через правую подмышку), покрепче зажав в левой подмышке Black Box и выхватив пистолет, я прыгнул в черноту дверного проема.

Никто меня там, в ближнем предбаннике, не тронул. Некому было. Сильно не повезло этим самым муд…жахедам. А мне, наоборот, сильно повезло. Когда они собрались всем колхозом забросать меня гранатами, а я с тоски популял наудачу, одна рикошетина пришлась в кого-то, кто выронил гранату себе под ноги. А у остальных тоже гранаты были на боевом взводе. Небось когда первая упала, кто-то бросился от нее, кто-то попробовал подхватить… Не успели. Их расшвыряло, оглушило, остальные гранаты тоже упали и покрошили своих хозяев. Это не мы такие, это жизнь такая: кому-то везет, кому-то нет. Сколько их там, в предбаннике, повалило — неизвестно, в такой темноте мне не подсчитать, да и некогда было статистикой заниматься. Больше беспокоило, чтобы кто-нибудь живым не остался или хотя бы раненым. А то лупанет тоже наудачу, и мне его удача боком выйдет…

Пару раз поскользнувшись на чем-то мягком и скользком, я все-таки допрыгал до двери, ведущей в дальний предбанник, туда, где я дожидался Латифа, сидя на патронном ящике, и еще надеялся, что все обойдется без стрельбы. Здесь прислушался.

Пальба слышалась не из дальнего далека. По-моему, она даже явно приближалась. Это было странновато. Если кто-то из моих товарищей по несчастью уцелел, то должен был по идее удирать куда подальше от кишлака, а не лезть к черту в пасть. Либо моджахеды очень аккуратно загоняли засветившихся бойцов в капкан, либо они сами, ошалев и потеряв ориентировку, прорывались абы куда…

В дальнем предбаннике было тихо, но какие-то перешептывания были слышны. Понять нельзя было ровным счетом ничего. Тю-тю, мой великолепный пушту!

Но тут в моем мозгу что-то включилось.

— Это Вася, — услышал я немного сонный голос оператора ГВЭП. — Небольшая поломка была. Потом еще поработал в режиме «Л» для подзарядки. Сейчас возобновляю режим «В». Увидишь вокруг себя пламя, двигайся вперед, проскакивай во двор, куда огонь — туда и ты.

— А я не сгорю?

— Не сгоришь, это ж видеоимитация…

Ни хрена себе имитация! Когда впереди, в проходе из ближнего предбанника в дальний и в самом дальнем предбаннике, забушевало нечто вроде газового фонтана и на меня жаром пахнуло, я усомнился было в безопасности этого дела. А уж вопли духов, с диким верещанием бросившихся наутек, были самые натуральные. Тем не менее, я все же переборол себя и кинулся вперед — прямо, можно сказать, в огонь. И сразу понял: да, это точно имитация. Было бы настоящее, так на мне бы одежда вспыхнула. А тут ничего похожего. Адский огонь от меня отодвинулся, я проскочил через дальний предбанник, где уже никого не было, и теперь все пламя было только на лестнице, где лизало пятки удирающим душманам.

Быстрее по земляным ступенькам из подвала! Выскочил! Ну и фейерверк устроил Вася! Стена крутящегося, клокочущего, жаркого пламени катилась вперед, к выходу со двора. Духи — от нее, я — за ней. Сшибая друг друга, бойцы Аллаха выскочили в ворота и понеслись по узкой кривой улочке между двумя дувалами, спасаясь от огненного вала. Я тоже выскочил на эту улочку и чуть было сдуру не помчался следом за басмачами, но тут откуда-то сзади послышался вполне живой голос Болта:

— Колька! Куда попер, блин?! Сюда давай! Я увидел, что он машет мне рукой из пролома всего в двадцати метрах от меня. Естественно, в стороне, противоположной той, в какую покатилось липовое пламя.

— Добыл? — спросил Болт, когда я проскочил в пролом.

— Кое-что есть. — Хвастаться не хотелось, потому что только сейчас мне вдруг опять взбрело в голову, что я, может быть, упер вовсе не ту коробку.

Вопли душманов, убегавших от имитационной картинки, слышались уже далеко. Стрельба тоже стихла. Болт протащил меня через какие-то развалины, потом мы не без мата и кряхтения протиснулись через два пролома подряд, спустились по лесенке на улочку-закоулочку, перескочили пересохшую канаву. Затем по-пластунски проползли в дыру, пробитую в нижней части дувала, и очутились во дворике, заваленном обломками раскуроченного дома.

— Сюда! — Болт указал на дыру в стене.

Из этой дыры торчал ствол ПК с установленным на нем ночным прицелом. У пулемета лежал Валет в четкой уставной позе, которую принимает пулеметчик на стрельбище после команды «Стой!» и перед командой «Разряжай!».

Посреди помещения на треноге стоял ГВЭП, около которого хлопотал Вася, а у пролома в противоположной стене лежал Ваня, тоже при пулемете с ночным прицелом.

— Все, — сказал Васе Болт. — Пришли, вырубай.

— Уже, — проворчал тот. — Нам надо отсюда уходить, и очень быстро. Вертолет этих «конкурентов» в трех километрах отсюда. У них ГВЭП работает в режиме считывания, но пока нас, похоже, не обнаружили. Если засекут — сделают, что хотят. Но засечь могут только в противоположном режиме…

— В смысле? — спросил я, подбирая с полу те части снаряжения, которые оставил ребятам, отправляясь на переговоры. — Что значит на противоположном?

— Если их ГВЭП работает в плюсовом режиме, то может засечь наш, если мы будем работать в минусовом. И наоборот. Я их работу определил раньше. Поэтому и перешел в режим «С».

— Ты уверен, что нас не засекли?

— Уверен. Они барражируют по кругу радиусом в три километра вокруг кишлака, источник поглощения энергии относительно слабый. Если бы они определили наше местоположение, то уже переключились бы на режим наблюдения.

— Долбануть ты их отсюда не можешь?

— Нет. Мощности не хватит.

— А они нас?

Вася пожал плечами и ответил:

— Пока нет.

— Сворачиваемся!

— Куда уходить будем? — спросил Болт.

То же самое я с удовольствием спросил бы у него, но тут у меня вдруг прорезалось в голове: Black Box! Наверняка Чудо-юдо имел в виду, что если мы его достанем, то нам никакие средства транспорта не будут нужны. Но ведь ящик в стальной упаковке, так просто не откупоришь…

— Ножовки нет? — спросил я.

— А во, на кинжале, не подойдет?

Умница, Болт! Взяв у него кинжал, где действительно имелась славная пилка, я вгрызся в стальной «чехол» коробки. Вспомнилось, как я такой же пилкой освобождался от наручников в «Бронированном трупе». Там было похреновее…

— Духи! — скорее сообщил, чем крикнул Ваня и тут же открыл огонь.

— У меня тоже, — спокойно отозвался Валет и тоже начал стрелять. А я только-только одно ребро надпилил.

По нашим руинам стали лупить с самых разных направлений. Воздух заполнился пороховой гарью и пылюкой, пули со свистом тюкали в и без того избитые стены, остатки потолка, мяукая летели в рикошет, сыпали на голову глиняную или цементную крошку…

Вот дурацкое положение! Все четверо, не исключая Васи, принялись строчить во все стороны, а я, забившись в угол, куда поменьше пули залетали, и, максимально прижавшись к полу, взялся допиливать. Конечно, трехмиллиметровая сталь — не броня, к тому же не закаленная, а мягкая — подавалась пилке легко. Но в темноте не так-то легко было делать ровные пропилы и находить эти пропилы, когда пилка из них выскакивала. А тут еще гранаты пошли рваться. Это Болт от души лупасил из подствольника.

Но ведь и эти, с той стороны, могли ответить тем же. И не только.

— Гранатомет! «АГС» тащат! — выкрикнул Вася. — Перевожу в «Д»!

Вспышка! Я, на секунду отвлекшись от своего пролетарского слесарного труда, увидел, как прямо из стены в короткую трубку-тубус, торчащую из ГВЭПа там, где у видеокамер находится объектив, ввинтилась голубоватая спиральная лента, словно бы сотканная из зыбких, явно электрического происхождения нитей.

— Шайтан! Алла! — завизжали десятки голосов. Огонь прекратился, будто его и не было. Зато послышалось нарастающее тарахтение вертолета.

— Засекли! — воскликнул Вася. — Эти, с вертолета!

— Дай! — Болт отпихнул Валета от пулемета, схватил «ПК» и выскочил во двор. Залаяли одна за одной длинные очереди. На стене в моем углу замелькали отсверки трассеров, уносившихся в небо.

— Псих! — заметил Вася, припадая к прибору. — Все равно лучше, чем у парней, не получится… Ваня, помоги!

— Есть! — Ваня четко вскочил, выбрался из-под прикрытия стен и застучал по вертолету из «ПК».

Мое непросвещенное ухо почти сразу услышало, что в трескотню двух наших пулеметов вплелись тяжелые басовитые звуки, долетавшие издалека: Ду-ду-ду-ду!

— «ДШК»! — восторженно заорал Болт, перекрикивая пальбу. — Духи из «ДШК» по вертолету садят! Так его, духари! Мочи!

Кажется, мне уже удалось к этому времени распилить стальную оболочку Black Box'a больше чем до половины и соединить все пропилы с разных граней в одно целое. В это время вертолет с ревом пронесся над нашими головами.

— Гоняйте! Гоняйте его! — завопил Вася. — А то возьмет нас в фокус!

— «Стингер» пошел! — воскликнул Болт. — Сейчас чуханут!

— Тепловые отстрелили, — доложил Ваня, — мимо пройдет.

— Во блин! — озлился Болт. — Как в наши вертушки, так сразу попадали, суки! Коробку давай, Валет!

— Нету больше, — отозвался тот, — обе ленты расстреляли.

— Васька! Достань его!

— Не выйдет, только если на втором заходе.

— Балаганов! — рявкнул Болт. — Ты, биомать, распилил эту фигню или нет?

— Нет еще, — отругнулся я.

— Пилите, Шура, пилите! Хотя на хрен это надо, я не знаю…

Сказать по правде, я тоже не знал, надо это или нет. Самое смешное, что я больше всего боялся: вот распилю эту фигулину, а из нее бриллианты посыплются или какие-нибудь монетки золотые. И тогда все прахом пойдет.

Тут из окна долетела одна голубая вспышка, вторая, третья!

— ГВЭПом бьет! — Вася подскочил к окошку. — Чередует режим «Д» и «О». «ДШК» на горках уничтожает.

— Еще «стингер» пустили… — отозвался со двора Болт. — Неужели и на этот раз ни хрена?

Сверкнула очередная голубая вспышка.

— Вот он, ваш «стингер», — хмыкнул Вася, подключив к своему ГВЭПу какую-то дополнительную хреновину, о которой мне Чудо-юдо не рассказывал, и, сосредоточенно орудуя какой-то рукояткой, пытался чего-то настроить.

— Блин! — У Болта вырвалось еще три-четыре дополнительных матюка. — Наизобретали хреновин, головастики!

Должно быть, на него произвело нужное впечатление то, как «джикеи» расправились со «стингером». Я этого, к сожалению, не видел, но догадывался.

К тому же мои усилия наконец-то завершились успехом. Я окончательно пропилил сталь и теперь, помаленьку нажимая лезвием кинжала, стал стаскивать стальную шкуру с черной коробки. Я уже точно знал: там — Black Box. Черная гладкая поверхность, хорошо знакомая мне по снам, от прикосновения острой хорошо закаленной пилки, легко пилившей сталь, ничуть не пострадала. Ни царапины, ни бороздки, ни малейшей отметины. Она, та самая, жуткая коробка!

Я чуток поднажал и снял одну железяку, сдавил сапогами низ, дернул — подалась легко! Вот она, коробка, в первозданном виде. Кольца не было. Как там, у Майка Атвуда, ладони на боковины положить надо? Стремно, ох, стремно!

— Второй заход! — заорал Болт. — Ванька, поливай их!

— Неэффективно, — спокойно ответил боец голосом хорошо воспитанного робота. — Цель не поражается этим калибром.

— Дай сюда, «не поражается»! — взревел Болт, проскакивая через помещение к Ване и отбирая у него пулемет.

— В ленте семьдесят два патрона, — доложил Ваня, отдав «ПК».

— Да клал я на это с прибором!..

— Куда ты?! — вскрикнул Вася вслед Болту. — Он тебя одним импульсом…

Но Болта остановить ничто разумное не могло.

— Во чувак! — проворчал Вася. — Побежал куда-то за дувал…

— Ты лучше ГВЭПом работай, комментатор! — заорал я. Мне надо было сосредоточиться, подумать о кольце, а эти козлы базар устроили! Греются боковины или не греются? Да еще и рокот вертолета накатывался неудержимо и неумолимо…

Но тут бешено залаял «ПК». Длинной, непрерывной очередью на все семьдесят два патрона, еще остававшиеся в ленте.

Клекот пулемета не оборвался, когда откуда-то сверху сверкнула вспышка. Но уже не голубоватого, а красного оттенка.

Бу-бух! — что-то гулко грохнуло где-то наверху, и в мерный рокот вертолета сразу ворвались какие-то хрюки.

— Попал! — с удивлением хмыкнул Вася. — Дурдом, ей-Богу!

Black Box нагревался. Если бы я мог как следует сосредоточиться! Но в голову то лезла мысль о том, что вот сейчас нас долбанут ГВЭПом, то начинало вспоминаться, как черные инопланетяне появились… Наконец, чаще всего думалось, что у ящика не хватит энергии, чтобы перебросить нас обратно в Эмираты.

А тут еще подшибленный вертолет начал сверкать голубыми вспышками за окном.

— Добей его, Вася! — заорал Болт, влетая в пролом с пулеметом, запинаясь о волочащуюся ленту и плюхаясь животом на пол. — Он там все в пыль расшибает, место расчищает для посадки!

— Не те векторы… — глубокомысленно произнес Вася. — Только засветимся, и все. Не отвлекай!

— Да он сейчас без всякой засветки нас лупанет!

Интеллектуальность Васи в боевой обстановке, как можно было заметить, заметно упала. Он просто-напросто послал Болта по известному адресу из трех букв, очень громко и профессионально.

— Ну, блин, интеллигенция! — порадовался Болт.

— Заткнись! — заорал Вася. — На нас наводит! Ага! Н-на, падла!

Сверканула вспышка, как от хорошего разряда молнии. Шара-рах! Гром с небес — да и только!

Мне еще несколько секунд казалось, что вот-вот вертолет грохнется нам на головы. Но выглянувший наружу Болт удивленно заорал:

— Хана дроческопу! Накрылся! Начисто! В этот момент его дернуло, швырнуло от пролома и повалило на пол. Лишь через секунду долетел дальний одиночный выстрел.

— Достали… — прохрипел Болт, выдохнув кровавые брызги. И обмяк.

— Помогите ему! — крикнул я Валету и Ване.

Те, до команды с равнодушием глядевшие на Болта, сорвались с места и подскочили к нему. Впрочем, тут же, повозившись, сказали в один голос, как у них это водилось:

— Мертв. Пулевое в сердце, 7,62 из «СВД».

Точно, роботы, а не мальчики… Пронзила поздняя догадка: «Зомби-7»! Если я сам не могу сосредоточиться, то могу приказать им. И выполнят в лучшем виде…

— Валет! — позвал я. — Возьми коробку, положи руки вот так, как я показываю, на противоположные длинные грани сосредоточь внимание на верхней торцевой грани.

— Принято, — коротко ответил тот, взял коробку, положил руки так, как я показал, и направил взгляд на верхнюю грань.

— Теперь представь себе, что на верхней грани возникает кольцо, через которое можно просунуть палец.

— Принято!

В-ви-и-у-у! — мерзейший по тонам визг приближающейся мины засверлил уши, как зуб бормашиной. Бух! Рвануло не так чтобы рядом, но и не совсем далеко.

— Не достать, — опечалился Вася, прикидывая по ГВЭПу, — бьют примерно с дистанции в три километра.

— Интересно, далеко от нас рвануло? — поинтересовался я.

— Мина 82 миллиметра, — доложил Ваня, развязывая рюкзак и доставая целую цинку с патронами. — Выстрел с азимута северо-восток, дистанция — 2800 метров. Разрыв — 75 метров от нашего расположения, азимут — северо-восток, 15 градусов. Недолет.

В-в-и-у-у! Бух! Нашу хибару тряхнуло заметно сильнее, с остатков потолка что-то посыпалось. Валет, даже не обратив внимания на то, что небольшой кусок штукатурки свалился ему на голову, — не знаю, как ему, а мне бы больно было — продолжал греть Black Box. В темноте я не мог разобрать, получается у него что-нибудь или нет.

— Точка выстрела та же, разрыв 45 метров от нашего расположения, азимут — юго-запад, 12. Перелет, — заявил наш добровольный звукометрист.

— А я наблюдателя засек, — похвастался Вася, — причем в зоне действия ГВЭПа. Перехожу в режим «У»…

— Есть кольцо! — доложил Валет, передавая мне ящик.

Не стоит говорить, как я волновался. Наверно, для Майка Атвуда, который ко всему относился как к сказке, это был бы не столь уж сильный мандраж.

Палец в кольцо… Нет, в «дурацких снах» все было как-то не так. Попроще. Должно быть, память Майка не сохранила мелких деталей, а может, стерла их за прошедшие двадцать восемь лет. Во-первых, он, должно быть, позабыл, что сразу после того, как палец соприкоснулся с кольцом, Black Box начинал слегка вибрировать и отчетливо гудеть. Почти как трансформатор. Во-вторых, палец в кольце ощущал на себе действие каких-то слабых токов, легкое покалывание и покусывание. Наконец, в-третьих, поверхность ящика явно излучала тепло, но не постоянно, а волнами. И я почти тут же сообразил, что частота этих волн настраивается по моему пульсу.

Надо было настроиться, собраться, чтобы дать именно то пожелание, которое надо. А у меня в голове откуда ни возьмись, появилось невиданное количество желаний. Об этом сны из жизни Майка Атвуда не рассказывали. Может быть, он действительно не испытывал этого переизбытка желаний, а может, помнил только то, которое реализовалось.

Как же все-таки сосредоточиться? У малыша Атвуда все проще получалось…

В-ви-ии-у-у! Вой мины был необычно громким, и в какую-то секунду я понял

— это «наша». Вспышка!

Инстинктивный выбор

Все-таки занятное это дело — переживать наяву то, что уже переживал во сне. Вроде бы точно сознаешь — явь, все материальное, все можно пощупать, все взаправду, даже понимаешь, что если тут убьют, то по-настоящему… Но вдруг вплетается что-то фантастическое, даже фантасмагорическое — и полное ощущение, что сейчас проснешься где-нибудь на койке в клинике Кеведо или в подмосковном чудо-юдовском ЦТМО. А потом тебе растолкуют: мол, на самом деле ни хрена подобного не было, тебе просто ввинтили в мозги виртуальную картинку, вкололи какое-нибудь «Зомби-6» и ты, не вылезая из кроватки, полюбовался на экзотику, пощекотал нервишки…

Несколько раз в своих снах, доставшихся от Майка Атвуда, я переживал «вспышки», сопровождавшие действие черной коробки. Иногда эти «вспышки» выбрасывали меня из сна в явь, где надо было жить своей жизнью, иногда оставляли во сне, где действие развивалось своим чередом. И быстро различить, где сон, а где реальность, удавалось отнюдь не всякий раз. Да и вообще смена обстановки, вызванная работой ящика, происходила настолько быстро, что воспринималась с трудом и требовала некоторого периода осознания. Но нынешний случай был уникален. До этого я переживал либо вспышки, переносившие меня из сна в сон, например, когда Майк Атвуд, помирая после ядерного удара, перескочил в другой поток времени, где оказался живым и здоровехоньким, либо вспышки, переносившие из сна в явь, — например, история с похищением Майка, Тины и Роджерсов инопланетянами и побег Атвуда с «летающей тарелки» с помощью похищенного оттуда черного ящика. Были случаи, когда сон начинался с состояния «после вспышки» — например, возвращение Майка в семью, живущую в другом потоке времени. Но еще ни разу я не переживал переноса из яви в явь. Чужая память и своя — разница огромная.

Первая мысль, посетившая мою башку после того, как закончился микропровал в памяти, была такая: «Почему я не слышал разрыва?» Свист стремительно приближающейся мины еще стоял в ушах. Если она не была инертной, начиненной песком, или не имела взрывателя, я обязательно должен был услышать ее разрыв. А я не услышал. Зато видел вспышку.

Была ли это вспышка следствием работы черного ящика или просто вспышкой от разрыва мины? Неясно. Разрыва я мог не слышать или не помнить по двум причинам: либо меня так глушануло этим самым разрывом, что начисто все отшибло, либо, когда мина разорвалась, меня унесло из этого района земного шара. Попозже меня вдруг пронзил третий, совсем уж неприятный вариант: а что, если вообще меня… того? Когда-то, помнится, в детдоме еще, на вечере, посвященном памяти павших в Великой Отечественной войне, я читал одно стихотворение, где были такие слова: «Я не слышал разрыва, я не видел той вспышки…» Рифмовалось это с чем-то вроде «и ни дна, ни покрышки», кажется. Вспышку-то я видел, а вот разрыва не слышал. Стихотворение я, конечно, уже не помнил, автора забыл и даже название мог перепутать, но вроде бы оно называлось «Я убит подо Ржевом». Ясно, что, хоть оно и писалось от первого лица, самого автора под Ржевом не убили, поэтому он мог и не очень точно представить себе, что происходит, когда человека убивает мина или там снаряд. И опять-таки этот товарищ, воспитанный в условиях доминирующего атеизма, мог как-то обойти вниманием тот гипотетический факт, что после, так сказать, «биологической смерти» естественной материальной основы может быть что-то еще, кроме темноты, тишины и прочего «ни дна, ни покрышки».

Глаза открывать было страшновато, хотя я понимал, что это можно и нужно сделать. Хотя бы для того, чтобы проверить, есть они у меня, эти глаза, или их, допустим, вышибло взрывом мины. Не могу сказать, что обнаружить отсутствие глаз или зрения было бы для меня приятной неожиданностью, но, пожалуй, я куда больше боялся увидеть ими некоторые картинки, которые сложились как-то спонтанно у меня в мозгу. Например, очень неприятно было бы увидеть склонившегося надо мной Васю, который скажет: «Вы только не волнуйтесь, но, по-моему, у вас обе ноги оторваны…» Или Ваню с Валетом, которые четко доложат: «Ваше положение безнадежно. Время доставки в стационар упущено. Исходя из соображений гуманности, приняли решение вас добить». Правда, никакой боли я не чувствовал, но хорошо знал, что это вовсе не показатель невредимости. Майку Атвуду, когда его при ядерном взрыве балкой перешибло, тоже больно не было, хотя у него тогда уже полтела сгорело. Кто-то мне говорил, что при сильном шоке боль не чувствуют. Очень весело, верно?

Но могло быть и похуже. Например, мои вполне уцелевшие и здоровые глаза могли увидеть живописную щербатую рожу Латифа и услышать веселенькое: «Привет! Как дела, командор? Сичас немножко кишка пускать будем!» Вдвойне обиднее, если тебя, целого и невредимого, сцапают бойцы покойного Ахмада (теперь у них небось уже Хамид в роли начальника утвердился) и начнут эту твою целость-невредимость нарушать. Восток — дело тонкое, но обычаи там ой какие суровые!

Впрочем, это все были вещи вполне реальные. К ним я при всей своей — тьфу-тьфу! — везучести в общем и целом был готов морально. То есть знал, что с возможностью поиметь такие неприятности мне при моем образе жизни надо считаться всерьез. Но было и такое, что вызывало страх самой непознанностью.

Хрен знает, а вдруг перед глазами возникнет черный инопланетянин трехметрового роста или какой-нибудь «зеленый еж» с иголками-молниями? И скажет, к примеру, с легкой укоризной:

«А-а! Это ты, сукин сын, нашу коробку упер? Куда ты лезешь, лох, гуманоид, блин, недоразвитый? А ну, пошли на тарелку, поговорим, разберемся!» Смешно? А вот ни хрена смешного!..

Но самое страшное — это все-таки если я уже… ТАМ, КУДА ПРИДУТ ВСЕ. То есть там, откуда еще никто, по данным японской разведки, не возвращался. И соответственно, никто не мог рассказать, что именно и в какой последовательности там происходит. Как проводится селекция, подбор и расстановка кадров? Какие бывают меры поощрения и взыскания, как выглядят места расквартирования, допустим, или там заключения? Да и насчет внешнего облика тамошнего постоянного состава, прямо скажем, мнения разные…

В последние годы я насчет этого дела много думал и сомневался. Хотя в обществе, согласно сведениям средств массовой информации, вроде бы росло и ширилось духовное возрождение, практические дела заметной части этого общества были такие, будто они свято верили в то, что религия есть опиум для народа. Еще одна и тоже не самая малая часть общества считала, что, возможно, Бог и есть, а возможно, и нет, но, с точки зрения профилактики, лучше, совершив грешок, покаяться. По аналогии с тем случаем, когда трахнув какую-нибудь проститутку без индивидуальных средств защиты, спокойнее добежать до ночного кожвенпрофилактория и прививочку сделать. Сам, помнится, спихнув в кочегарку очередного гуманоида, иной раз шел во храм и ставил свечечку за упокой, прося Господа не вламывать мне, когда придет час, на всю катушку. Уж очень неприятно было видеть, как живой человек корчится на доске, прикрученный проволокой, как у него волосы сгорают и глаза лопаются… И невольно вспоминалось о том, какие меры применяют к нехорошим людям по приговору Божьего суда. Вечное прожаривание в адском пламени как-то не вдохновляло.

Грешен, но именно сейчас, пока я еще не открыл глаз, мне очень хотелось, чтобы религия все-таки оставалась опиумом, и больше ничем конкретным. И одновременно ужас как страшно было бы убедиться в обратном.

И все-таки надо было открывать глаза. Поднапрягшись, я это сделал.

Первая картинка ничего хорошего не предвещала. Похоже, что я все еще находился в руинах глинобитного домишки.

Интерьер, если такое слово можно употребить, поменялся не сильно. Разве что пролом в противоположной от меня стене расширился, а на земляном полу прибавилось глиняно-каменных обломков. Ваня и Валет сидели на этом полу в позе лотоса и не то занимались медитацией, не то отходили от контузии. Но в том, что они были живы, я был уверен. В том, что с Болтом все наоборот, тоже. Он лежал на том же месте, где его оставили Валет и Ваня, абсолютно не изменив позы.

Гораздо неприятнее было увидеть, что ГВЭП валяется на боку исковерканный и смятый. В него явно пришлось несколько осколков, которые пришлись и по штативу-треноге, и по самому аппарату. Возможно, один или два из этих осколков могли бы достать и меня, потому что летели они, должно быть, со стороны увеличившегося от близкого разрыва мины пролома в стене.

Еще один осколок, и немаленький, как мне кажется, не попал в меня по другой причине. Он достался оператору ГВЭПа в левое бедро, и Вася, серый от пыли и потери крови, без особого успеха пытался пережать сосуды закруткой.

— Ваня, помоги ему! — рявкнул я. — Чего сидишь, япона мать!

Ваня тут же сорвался с места, а Валет остался сидеть. Его команда не касалась, он и ухом не повел. Точно, «зомби»!

— Коля! — пробормотал раненый, и я даже не в первую секунду понял, что это он ко мне обращается, но потом вспомнил, что Чудо-юдо меня всей команде представил именно Колей. — Коля, они сейчас подойдут… Духи… Взорви ГВЭП! Нельзя, чтобы он им попал!

ГВЭП меня не больно беспокоил. Он был в таком состоянии, что его и сам Вася не сумел бы отремонтировать, не то что малограмотные душманы. А вот Black Box, естественно, целый и невредимый, стоял рядом со мной. Правда, опять без кольца. Снова убралось куда-то. Наверно, лимит энергии перебрали. Но он, если верить умненькому Майку Атвуду, набирает ее сам по себе не хуже ГВЭПа. И может, возобновив потенциал, стать очень опасным. Пользоваться им любой дурак сможет. Вот если эта штука достанется духам, тогда хреново будет…

— Валет! — Буддийски-нирваническая рожа зомбированного бойца выводила меня из себя. — Хрена сидишь! Глянь обстановку!

Валет встрепенулся, быстро раскрыл «ПП-90», подскочил к окну, молниеносно глянул и тут же доложил:

— Появление противника маловероятно. Мы на территории ОАЭ.

— Не понял… — пробормотал я.

— Объединных Арабских Эмиратов, — четко пояснил юный «зомби».

Нет, я знал, что ОАЭ именно так расшифровывается. Но насчет того, чтобы поверить, будто эта руина со всем содержимым тереместилась в пространстве на тысячу километров с гаком или чуть-чуть поменьше, — поверить не мог. Во всяком случае, вот так, прямо сразу и с ходу.

— С чего ты такие выводы сделал, братан? — спросил я сурово.

— Изменения в ландшафте, рельефе, растительности, температуре воздуха, высоте над уровнем моря! — отрапортовал Валет. — Наше расположение оцеплено людьми, не похожими на духов. Один из них — старший начальник, который представлял вам нашу группу.

— Когда ты только все разглядеть успел? — искренне изумился я, хотя, в общем-то, знал, что «зомби» не врут, если им это не приказывают. — Там же ночь, ни черта не видно… Да и смотрел ты совсем мало.

— 2,567 секунды, — не моргнув глазом уточнил Валет. — Глаза работают в инфракрасной части спектра.

Другой бы, неграмотный, на моем месте подумал, что пацан издевается. А я уже четко знал: не врет.

— Внимание! — Наконец-то прозвучал у меня в мозгу знакомый голос. — Объявляю порядок выхода из здания. Все окна, двери и проломы взяты на прицел снайперами с ночной оптикой. При малейшем нарушении условий выхода огонь на поражение будет открыт без предупреждения. Выходить только через пролом, освещенный прожектором. Огнестрельное и холодное оружие, боеприпасы, средства связи и личные вещи оставить на месте. Куртки, ремни, бронежилеты и обувь — снять. Карманы брюк вывернуть. Первым выходит Ваня с черным ящиком. Ящик он должен держать на ладонях вытянутых вперед рук. Вторым выходит Валет с ГВЭПом. ГВЭП держать за штатив, горизонтально перед грудью. Третьим выходит Болт, четвертым — Вася, пятым — Коля. При отказе выходить в этом порядке дом будет уничтожен ГВЭПом. Вопросы есть?

— Есть, — сказал я для верности вслух. — Ты что, офигел, батя, если не сказать хуже? В войнушку охота поиграть? Так съездил бы сам к духам, размялся!

— Выполняй как сказано, — сурово сказал Чудо-юдо. — Я не знаю точно, с кем говорю.

Тут до меня дошло, что он имеет все основания сомневаться. Конечно, если имитационную картинку, созданную ГВЭПом, он может распознать с помощью своего ГВЭПа, то Black Box может изобразить такую штуку, которая будет ему не по зубам. Правда, если бы зловредный обладатель черного ящика хотел, то мог бы давно истребить Чудо-юдо со всеми присными, и его ни снайперы не напугали бы, ни даже ГВЭПы. Но, возможно, у его обладателя не было на это нужного количества энергии, и злодей решился войти сперва в доверие к Чудо-юду, замаскировавшись под родного сынка… Может, я уж очень наивно все представлял, но иной логики в действиях папаши не находил.

В общем, понять строгость Чудо-юда я мог, но выполнить все условия — никоим образом.

— Не могу я выходить, как ты приказываешь. Болт убит, Вася ранен в ногу. ГВЭП до того искорежен, что не поймешь, где штатив, где тубус.

— Тем не менее порядок выхода Вани и Валета будет такой же. Освещаю пролом прожектором, и если через минуту Валет не выйдет с черным ящиком и одетый так, как я приказал, ваша хибара будет уничтожена.

— Валет, — раздраженный папашиным упрямством, проворчал я, — куртку, ремни, бронежилеты, ботинки снять, карманы штанов вывернуть!

— Есть! — ответил тот и секунд за пятнадцать привел себя в тот товарный вид, которого требовал Чудо-юдо.

— Взять черный ящик на ладони торцами в бок, вытянуть руки и выйти в освещенный прожектором пролом! — Приказ звучал совершенно в духе этих юных «зомби».

— Есть! — торжественно ответил Валет.

Почти одновременно я услышал спокойный доклад Вани:

— На ногу раненого наложены жгут и повязка. Необходимо поместить его в госпиталь и сделать переливание крови.

— Спасибо, доктор! — не без иронии поблагодарил я. — А теперь — продублировать действия Валета, только вместо черного ящика взять ГВЭП! Дождаться, пока Валет дойдет до прожектора, и после команды следовать тем же маршрутом.

— Есть! — ответил Ваня и тут же принялся раздеваться. Прожектор осветил дыру в стене, через которую ему надо было выходить, и парень потопал по световой дорожке вперед. Стараясь на всякий случай надолго не показываться в проломе, я все-таки попробовал поглядеть, что же там, вокруг нас. Далеко приглядываться было трудно, мешал мощный дуговой прожектор — киносъемочный юпитер. Да и вообще ситуация оказалась очень похожей на киношную. Наши руины вместе с полуметровой толщины слоем грунта, обрывавшимся в метре от стен, стояли на бетонированной вертолетной площадке во дворце Абу Рустема, то есть Кубика-Рубика. А вокруг нее, прячась за окружавшими площадку деревьями и кустами, сидели вооруженные охранники шейха.

Двигаясь точно по полосе света, Валет в конце концов дошел до прожектора, и я услышал на сей раз голосовую команду Чудо-юда:

— Ваня с ГВЭПом — вперед, марш!

Все повторилось с точностью до деталей. По-моему, убедившись, что Black Box у него в руках, а Васин ГВЭП раскурочен до неузнаваемости, Чудо-юдо успокоился.

— Можешь взять Васю на плечи и вынести. — Команда опять шла через мозг. — И можешь идти как есть, ничего не снимая.

— Ну, чего? — спросил я Васю. — Совсем идти не можешь?

— Нет, — прошептал он, — не могу.

— За шею удержишься?

— Попробую…

Оказалось, однако, что он и так не может. Пришлось взвалить его на плечи

— а это все-таки семьдесят кило точно было — и пронести метров двадцать, при свете прожектора, не только слепящем глаза, но и немного жгущем лицо. Васю у меня приняли санитары, положили на носилки и понесли куда-то. Ко мне подошел Чудо-юдо, мрачноватый, будто все еще не верящий в то, что у нас все вроде бы получилось. Пусть и не без потерь, но получилось.

— Неужели ты действительно ЭТО привез? — спросил он как-то странно, с не характерной для него несобранностью.

— Раз привез, значит — ЭТО, — пробормотал я, ощущая, что язык еле-еле слушается.

— До сих пор не могу поверить… — Голос у отца дрожал. — Я, понимаешь, даже после просмотра твоих снов не верил, что такое существует. И теперь, если бы не увидел, как вы из вспышки появились, не поверил бы… Если бы еще «джикеи» мне связь не отрубили, может быть, легче сумел бы привыкнуть. Но так, автономно, не думал, что вы сумеете. Прости.

Он бормотал до ужаса не по-своему, не по-чудо-юдовски. Будь я не такой усталый и такой же подозрительный, как он сам, подумал бы тоже, что его подменили или какую-нибудь имитацию мне в мозги гонят.

— Болта прибери, — сказал я, чувствуя, что меня, пожалуй, тоже надо будет на руки брать.

— Приберем, — кивнул отец, — все приберем.

— Не слишком много народу на все это смотрит? — поинтересовался я, опираясь рукой о какое-то дерево на газоне за краем площадки.

— Нет, — ответил Чудо-юдо, — это не страшно. Сейчас включим ГВЭП, и вся память у ребят сотрется. Будут думать, что спали и даже во сне этого не видели.

— Ну и слава Богу! — У меня уже ноги подкашивались.

— Э-э. — Отец засек изменения в моем самочувствии. — Садись! Ты не ранен?

— Нет, кажется, хотя контузить могло… — ответил я, присаживаясь на какой-то складной стульчик, который мне пододвинули.

— Что там было?

— Можно потом?

— Можно. Но насчет контузии — лучше сразу.

— Мина разорвалась где-то близко. — Слова выдавливались из меня еле-еле.

— Ваську ранило, ГВЭП разбило. А я держался за кольцо черного ящика. Вспышка

— и все. Здесь.

— Инстинктивно сделал выбор в момент острой угрозы… — не очень понятно для меня проговорил Сергей Сергеевич. — Слава Богу, что все так кончилось…

Вот тут-то от сознания, что эта сумасшедшая экспедиция завершилась, я и вырубился. Нервы сказали: стоп, нашему хозяину отдохнуть надо!

Обещанного три года ждут Как меня перетаскивали с вертолетной площадки и каким образом я, в конце концов, оказался в той самой койке, откуда, в общем-то, и началась авантюра с черным ящиком, не помню. Мной, наверно, в течение остатка этой ночи, а также примерно до полудня можно было массу полезных дел переделать. Например, гвозди забивать или даже сваи, под колеса вместо досок подкладывать, на худой конец — грецкие орехи колоть. Ни черта не почуял бы!

Меня никто не будил. Сам проснулся — от голода. И еще от желания сполоснуться где-нибудь, потому что дрых я на пустом тюфяке и подушке без наволочки, в том самом изгвазданном обмундировании и даже в кроссовках.

В голове вроде бы все устаканилось. По-моему, никакого сотрясения и контузии при взрыве мины я не получил. Голова не кружилась, меня не тошнило. Поэтому главным, если так можно выразиться, «недомоганием» было желание пожрать. Волчье…

Неожиданно я вспомнил о Хавронье. Конечно, пока шкура находилась под непрерывной угрозой, вспоминать о том, что у тебя есть кое-какие неполадки в семейной жизни, было неуместно. Но о том, что Чудо-юдо собирался отдать Хрюшку Куракину, я не забыл. Может, пугал просто? Больно много знает это ученое парнокопытное. Как-никак, за исключением последних двух лет, была его правой рукой во всех его научных занятиях. Даже если учесть, что за те два года, что ЦТМО обходился без услуг мадам Е. Бариновой, он мог значительно продвинуться вперед, передавать ее вновь на французскую фирму было опасно. «Принс адорабль», может, и послабее «G & К», но тоже способен доставить хлопот в этом мире. Или, может быть, Чудо-юдо какой-то альянс затевает? На базе фонда О'Брайенов, например. Теперь, когда Black Box уже в его могучих лапах, когда у него и перстни Аль-Мохадов, и все секреты «Зомби-7», он может и великодушие проявить. Предложить товарищам не маяться дурью и не ставить свою жизнь под угрозу, а тихо и мирно признать главенство Сергея Сергеевича

— негласного покамест, но вполне реального властелина мира, Пантократора, Вседержителя и прочая, прочая, прочая. Потому что теперь ему, Отцу родному, достаточно будет свой августейший пальчик засунуть в колечко и сказать: «Быть по сему!» или «А по сему — не быть!» — И НИКТО на этой планете даже пикнуть не успеет, как уже все «будет по сему» или наоборот — по выбору Чудо-юда.

А сын такого начальника, естественно, сам себе не хозяин. Он, так сказать, наследный принц, надежда престола. Конечно, с кем спать, ему особо не регламентируют, но вот с кем в браке состоять — извините! Тут уж Befehl ist Befehl14. Приказано сдать на склад бывшую в употреблении гражданку Чебакову и получить вместо нее тоже бывшую в употреблении гражданку Кармелюк-Мэллори-О'Брайен — надо не рассуждать, а выполнять. Иначе очень худо может быть. Превратила же Тина Уильяме злую Клару Роджерс в собаку? Превратила. Конечно, это Майк Атвуд мог придумать, а потом сам в это поверить. Но ведь действительно ящик чудеса творит. Если бы не было переноса из Афгана сюда, я бы уже часов пять был покойником или сидел в зиндоне, наблюдая небо в крупную клетку. Стало быть, то, что я знал о черном ящике из снов, было правдой. Со всеми вытекающими последствиями. А то, что Чудо-юдо не привык свои глобальные планы менять по лирическим соображениям или многочисленным просьбам трудящихся, я знал хорошо. Сказал: «Женю!» — значит, женит. На миллиардах О'Брайенов, которые сосредоточены, по выражению Ленки, «под юбкой» у Танечки-Кармелы-Вик.

Но все-таки Хрюшку было жалко. Уж очень это было симпатичное, хотя иногда и очень вредное, свое домашнее животное. Опять-таки Колька и Катька ее очень любили и вряд ли захотят другую мамку признавать, тем более что Танечка, по моему скромному разумению, особой любви к детишкам вообще не выражала. Правда, должно быть, они за два года привыкли к Зинуле, но у той свои такие же есть. Впрочем, если вспомнить, как Марселины черномазики на меня насели, хотя я на ихнего папу очень мало походил, то можно представить себе, что Чудо-юдо этот вопрос может запросто утрясти. С помощью ГВЭПа, с помощью Black Вох'а, еще как-нибудь, но утрясет. И будут наши с Хрюшкой детишки обожать чужую тетю. Которая, кстати сказать, не раз и не два меня на мушке держала. И вообще, ни одного ребенка не родив, очень много народу отправила на тот свет.

Конечно, может быть, у Чудо-юда она временный кадр. Вступит во владение денежками, составит нужное завещание в пользу законного супруга, а потом преставится от чего-нибудь скоротечного. И Чудо-юдо, от щедрот своих царских, вернет мне мою Хрюшечку для дальнейшего прохождения службы. Только когда, простите за нескромность? Через год, через месяц? А может, лет через десять?

Я вообще-то человек покладистый. С очень разными бабами имел дело, начиная от простодушнейшей Марьяшки и кончая суперзлодейкой Соледад, если выстроить этот длинный ряд по степени возрастания пакостности. Конечно, с Танечкой мне будет не очень по себе, поскольку по этой градации она на втором месте, рядышком с Соледад стоит. Она ведь небось хорошо знает, зараза, что в семействе Бариновых ее миллиарды нужны, а не ее рябая мордашка. И потому очень даже может предпринять все от нее зависящее, чтоб эти миллиарды так просто не отдать и заодно продлить свою собственную жизнь. Поэтому очень это стремно, вступать в такой брак. Хотя, конечно, Чудо-юду виднее. К тому же, размышляя над всеми этими проблемами, я как-то уж очень традиционно мыслил. С трудом все-таки привыкаешь к тому, что существуют на свете такие приборы, как ГВЭП или Black Box. А для них все эти проблемы — семечки.

Это навело на следующую, вполне логичную мысль: раз семечки, так почему надо Хрюшку отдавать? Что, нельзя с помощью ящика разобраться с французами? Да с ним, ежели что, можно и Америку в Атлантиду превратить! Энергии, конечно, может не хватить, черт его знает, но в принципе — можно. Да и иные, обычные средства воздействия имеются. Грохнуть, например, того же князя. Или, ежели почему-то его жалко, шантажировать. Наверняка ведь Куракина и его подручных на каких-нибудь ихних французских статьях нетрудно подцепить, а взамен предложить отказаться от Хрюшки…

Поэтому я отчего-то поверил в то, что мои семейные дела будут утрясены без особых нервотрепов.

Именно в этом относительно радужном состоянии меня и застал Чудо-юдо, явившийся проведать родимого сыночка в сопровождении Кубика-Рубика и бородатого парня в белом халате, судя по всему, арабской национальности.

— Очухался? — весело прогудел Чудо-юдо. — Раздевайся, проведем медосмотр. А то мы вчера только внешне поглядели, вроде без лишних дырок приехал — и ладно. Сулейман около тебя всю ночь просидел, не смыкая глаз.

Арабский доктор кивнул и сказал по-русски почти без акцента:

— Сильное переутомление, ничего больше. Нервный стресс. Сейчас еще глядеть будем.

Доктор послушал, постукал, заставил посмотреть на молоточек, поглядел в глаза, проделал еще несколько самых обычных лекарских действий, не выходящих за пределы тех, что бывают, допустим, на призывных комиссиях, и сказал:

— Все нормально.

— Молодец, — похвалил Чудо-юдо, наблюдавший за этим медосмотром снисходительным взглядом профессора, принимающего зачет у субординатора. — Иди, отдохни, Сулейманчик! Надеюсь, что милостивый шейх тебя не забудет.

Выпускник советского вуза скромно удалился. Кубик, ухмыльнувшись, сказал:

— Сколько ему выписать, Сергей Сергеевич?

— В пределах своих полномочий, естественно. Мы же договорились: все, что менее десяти тысяч баксов, можешь со мной не согласовывать. Я думаю, что полтыщи ему будет достаточно.

— Как скажете. Когда кандидат меднаук за сиделку работает, это многовато, по-моему.

— Ладно, не прижимайся. У тебя бухарских евреев в роду не было?

— Не, только крымские татары, — оскалился Кубик.

— Ну и славно. Значит, вот что, Курбанчик, распорядись, чтобы нашему труженику устроили хорошую помывку, а то от него на три версты душманским духом веет. Стрижку, бритье, массаж. Обеспечь ему одежку приличного человека, ну и, конечно, покорми. Нормально, чтобы он силы восстановил. Насчет организации отлета ты знаешь. Действуй!

Шейх побежал шестерить, а мы с Чудо-юдом остались тет-а-тет.

— Соскучился по России? — спросил папаша. — Ностальгия не мучит?

Вопрос был, конечно, интересный. Если, допустим, речь шла о лирике, то есть, о березках в золотом осеннем уборе, о морозце, снеге, которых еще ждать и ждать, или там о кремлевских куполах, то, пожалуй, немного соскучился. Если же иметь в виду всякие разборки, кочегарки, дожди, слякоть и вонищу, то не очень. Конечно, ребятишек неплохо было бы посмотреть, за пару лет они уже небось подросли прилично… Но как подумаешь, что опять будешь поглядывать на телеэкран, откуда тебе начнут вещать про всякие интриги и заварушки, а потом прикидывать, как оно отрыгнется на твоей личной безопасности и служебной деятельности, так вся эта ностальгия куда-то отпрыгивала и пряталась с ушами. Или, допустим, поразмышляешь, что придется там, в первопрестольной, повинуясь чудо-юдиным распоряжениям, дружески беседовать с разными монстрами, которых через мясорубку провернуть-то мало, так очень захочется оказаться на каком-нибудь тихоньком карибском островишке, куда даже гидропланы не летают.

В общем, ответил я не очень конкретно:

— Да как тебе сказать…

— Понятно, — ухмыльнулся Чудо-юдо. — Неохота, стало быть?

— Конечно, — осмелел я, — ты небось уже забыл, что в 1994 году нас с Хрюшкой в отпуск отправлял? Здоровье поправлять, нервы успокаивать, в море купаться и фрукту кушать… А что на самом деле вышло? Месяц по лондонским архивам, не отлипая от компьютеров, потом десять дней на Хайди с перестрелками и подземельями и всякими иными кошмарами, два года с хвостиком в коме и еще чуток всякого сумасшествия.

— Зато какая интересная жизнь! — хмыкнул Чудо-юдо. — Романтика!

— Да манал я эту романтику! У меня перед глазками Ахмад-хан еще маячит. И его людишки, знаешь ли, тоже такие, что для «ужастиков» вполне подходят.

— Очень тебя понимаю. Потому, кстати, и спрашивал насчет ностальгии. Раз ты еще не отдохнул как следует и в Москву тебя не тянет — прекрасно.

Я аж крякнул: куда еще? На Хайди опять, с Доминго Косым пообщаться? Или в Оклахому, под бочок к Марселе и Сарториусу? ‚-мое! Чего опять занадобилось? Вслух, конечно, я ничего не сказал, но Чудо-юдо, по своему обычаю, все и так прочитал, прямо с мозгов, как с листа.

— Не мандражируй, юноша. Ты, извиняюсь, не забыл, что у тебя законная жена есть?

— Это смотря какая, — проворчал я. — У меня их штуки четыре наберется, если не больше, и все, блин, законные. А самую настоящую законную ты уже, видишь ли, развел…

— Законная жена, Дон-Жуан ты наш недоделанный, у тебя, как и положено советскому человеку, всего одна. Правда, иностранная гражданка, бывшая мисс Виктория Мэллори. Помнишь такую?

— Рад бы забыть, да хрен получится.

— Приятно слышать. Про приданое этой дамы тоже, наверное, помнишь?

— Так, кое-что слыхивал, — съехидничал я внаглую.

— Ну и прекрасно. Вот и поедешь со своей молодухой в свадебное путешествие…

— На Антилы? — спросил я с явным подозрением.

— С какой стати? — улыбнулся Чудо-юдо. — Тебе они небось надоели за два года. В Европу поедешь, в тихую уютную Швейцарию. Слышал о такой?

— Ага. Там сплошные швейцары живут. Или Швейцеры. Может, даже Швейки.

— Ты сам-то под Швейка не очень коси. Дело ведь серьезное.

— То-то и оно. Хорошо, хоть не стал мне байки рассказывать, какие там красоты, горы, глетчеры, снежные трассы. Женевское озеро… Штирлиц поднял глаза с мостовой. Это были глаза профессора Плейшнера.

— Ничего, ничего, съездишь. Конечно, иногда придется и осторожность проявить, но в целом — никаких особо бурных событий не предвижу. Побываете в одном небольшом банке, заявите о своих правах на наследство, проведете кой-какие чисто канцелярские операции, а потом хоть в горы езжайте, хоть сыром объедайтесь. Не побеспокою — бородой клянусь!

— Слушай, бать, объясни ты мне, молодому дураку, на хрена это теперь нужно? Я ведь тебе черный ящик привез. Тебе теперь, как Аладдину с волшебной лампой, жить можно. Потер кольцо, загадал желание — и не фига делать…

Чудо-юдо раскатисто расхохотался. И так, как, наверно, надо было делать в детстве, потрепал меня по волосам.

— Ох, Димка, Димка! Клоун ты, ей-Богу! Волшебная лампа Аладдина…

— А что, нет, что ли?

— Маленько посложнее. Да, штучка нам досталась с большими возможностями, нечего сказать. Кажется, можно действовать по принципу «р-раз — и в дамки!». Но только иногда, даже заполучив себе такой инструмент, надо думать. Соображать то есть. Во-первых, достаточно четко выяснить хотя бы то, отчего у него кольцо вылезает и в каких случаях убирается. Во-вторых, изучить, хотя бы в общих чертах, каким образом эта штука энергию восполняет, как ее расходует, за какое время восполняет. Все это нужно только для того, чтобы им можно было, особо не вникая в устройство, пользоваться с достаточной уверенностью. Помнишь небось, как Майк Атвуд со своим папой погорел? Подвел их ящичек в самый нужный момент. Так что, прежде чем пустить в дело то, что ты раздобыл, надо очень хорошо потрудиться. А это, возможно, не одного года работа. Тем более что я в этом деле не специалист, и мне сейчас придется, не привлекая особого внимания, потихоньку собирать под свое крылышко ребятишек, кто еще жив, из той славной когорты, которая с этим ящиком когда-то работала. Искать, в каких глухих сейфах их отчеты захоронены. Думаешь, все это просто? И думаешь, на это никто внимания не обратит? Нет, брат, я пока еще только человек. Мне еще надо этот ящичек отсюда вывезти, желательно без потерь в живой силе и технике. Да и на Руси, если ушами хлопать, можно не только ящичек, но и башку отдать за бесплатно.

— Может, тебе и вовсе не возить ее отсюда?

— Посмотрим, это пока успеется.

— Ладно. Все это мне уже по фигу. С Ленкой можно увидеться?

— Нет. Она уже улетела. Еще вчера ночью.

— До того, как я к Ахмаду отправился?

— После.

— И прощаться не просилась?

— Нет. Она про твой отлет ничего не знала.

— Ох, батя!..

— Не злись, — примирительно произнес Чудо-юдо. — Сам понимаешь, что ничего я ей сказать не мог. К тому же, если на то пошло, особой необходимости в вашем прощании не было.

Эта фраза у него получилась как-то особенно загадочно. Я навострил уши и поглядел отцу в глаза. Но, конечно, фиг чего услышал и увидел. Это он умел чужие мысли читать, а до своих добираться никому не позволял.

— Слушай, — спросил я, — а эти пацанята, что со мной летали, Ваня и Валет, они что, зомбированы?

— Заметно? — усмехнулся Чудо-юдо. — Да, этим ребятам мы кое-что вкололи. Возможно, из таких солдат будут состоять армии будущего. Я вообще-то еще этой весной хотел большой эксперимент поставить, но не повезло. Обстановка изменилась. И вообще многое испортилось. Сесар погиб, установку нашу уничтожили. Но этой зимой, в крайнем случае будущей весной, попробуем еще раз. Установку наладим по новой. Данные у нас теперь есть.

— Ты действительно надумал «миром володеть»? — спросил я полушутя-полусерьезно.

— Не то чтобы совсем конкретно, — усмехнулся Чудо-юдо, — но кое-какие шаги в этом направлении делаем.

— А мне еще тогда, два года назад, казалось, будто у тебя все на мази.

— Знаешь, тогда мне тоже так казалось. Но мы, видишь ли, тогда еще знали о «Зомби-7» маловато. Да, сделал Рейнальдо Мендес препарат, разработал технологию — хреноватую, скажем прямо, — имел в голове неплохие наметки по восьмой модификации…

— Это что, «Зомби-8», что ли?

— Да, — кивнул отец, — именно так. В общем, Мендес был человек гениальный, это точно. Прорвался еще в конце семидесятых туда, куда рановато было лазить. И Рохас тоже намного раньше времени полез в мозг с микросхемами и прочим. Хотя человек был дрянной и подлый. Ни мы, ни штатники тогда еще не готовы были. И наверно, хорошо, что все эти дела в дрянной и нищей банановой республике раскопали, а не в сверхдержавах. Это же оружие, сам понял, какое.

— Куда там!..

— Так что заслуги товарищей Мендеса и Рохаса несомненные. Но, возвращаясь к вопросу о препаратах, надо заметить, что они изучались очень поспешно. Прежде всего потому, что Хорхе дель Браво интересовался только практическими результатами, а именно он имел право подгонять своих ученых. В конце концов, оба погибли, Хорхе тоже, а сведения о препаратах растащили и растеряли. Мы после твоих успехов 1994 года заполучили немного готового препарата и Сесара Мендеса с небрежно записанными и наспех расшифрованными сведениями по технологиям «Зомби-7» и «Зомби-8». Наверно, если бы ты не увез Ленку, нам бы проще было. Зинуля за сестрицей хвосты подчищала. Ну а потом еще немало работы было. В общем, мы сумели и «Зомби-7» получить, и «Зомби-8». Даже сделали свой аналог на синтетической основе — «препарат 331».

— Что значит — на синтетической?

— Ну «Зомби-8» мы изготовляем из травки «зомби», которую наш старый друг Даниэль Перальта выращивает в родной Колумбии и на Хайди, а «331-й» делаем из продуктов переработки отечественной древесины и нефтехимического синтеза. На всякий случай, сам понимаешь. У Перальты может головокружение от успехов начаться, если он подумает, будто без его травы нам никуда.

— А какая разница между «Зомби-7» и «Зомби-8»?

— Подробно объяснять долго, но могу сказать принципиальное: седьмая модификация при полном курсе из семи инъекций дает эффект пожизненный, восьмая — при восьми инъекциях генетически закрепленный.

— Ежели какая-то дура родит от вашего «клиента», то это будет такой же болван, как его папаня?

— Грубо, но это почти так. Лучше, если и мама, и папа получат по восемь уколов.

— А Валету и Ваньке вы что вкололи?

— Это тебя волновать не должно, — осклабился Чудо-юдо. — Они у тебя хорошо работали?

— Понимаешь, все время было ощущение, что это механизмы. Не задают вопросов, не говорят лишнего, исполняют все без разговоров… Не люди, одним словом.

— А как тебе Болт?

— О покойниках говорю только хорошее…

— Правильно, я и без тебя знаю, что он был парень не подарок. Но вот скажи, если бы тебе надо было опять лететь куда-то туда, тебе в команде хотелось бы иметь таких ребят, как Болт, или таких, как Ваня с Валетом?

— Черт его знает. По-моему, нужны и такие, и другие. Люди вообще должны быть разными.

— Правильно. Одни должны командовать, а другие — подчиняться. Но не в этом дело. Уколы получали все трое. И вот результат.

— Болту тоже вкалывали какой-то «Зомби»?

— Да, «семерку». «Родную», сделанную точно по технологии Мендеса из настоящей травки. Но ни хрена не вышло. А знаешь почему?

— Нет.

— Потому что Болт после двух лет Афгана и тяжелого ранения стал наркоманом. Кололся и морфием, и всякими самопальными вытяжками. Хрен знает что на себе попробовал. А потом, когда почуял, что доходит, обратился по объявлению в один из наших филиалов. У нас, знаешь ли, в последние годы появились пункты кодирования от всякой дури. Так вот его наши закодировали. Сами! То есть знали и как обратно раскодировать. Потом, после того как наши присмотрелись к нему, решили взять его в Центр. Под предлогом продолжения курса лечения и ускоренного обучения. Комплексная реабилитация, так сказать. И решили сделать его спецсубъектом. Так вот, выяснилось, что «Зомби-7» не действует на него вообще. Организм не усваивает, отторгает начисто. Несмотря на то, что его потом раскодировали от наркотиков.

— А парни?

— Здесь тоже не очень ясно. Мы им сделали по семь уколов из восьми: Ване

— «Зомби-8», а Валету — «331-й». Еще весной сделали. А они как вошли в состояние абсолютной управляемости, так и не вышли из него. Но есть и масса иных сложностей, которые надо изучать. Так что пока о всяких глобальных планах надо забыть. Надо изучать, думать, работать… Как говорится, обещанного три года ждут. А нам, может быть, десять лет ждать придется…

В это время появился Кубик-Рубик, который, широко улыбаясь, сообщил, что все готово и можно приступать к водным процедурам.

Суженая-ряженая

Да, Восток — дело тонкое. Не знаю, все ли у Кубика в хозяйстве стопроцентно соответствовало арабским обычаям и законам ислама, но баню его ребята организовали на высшем уровне, и массаж какие-то приятные девахи в купальничках сделали на совесть, безо всякого такого, но приятно. А уж подстригли, причесали и побрили и вовсе классно. Ни в жисть не скажешь, что вчерашней ночью с духами общался. Потом приодели. Правда, не в пошитое, а в готовое, но сидело клево. Может, и не так шикарно, как на Хайди, когда я с президентом Соррильей встречался, но прилично. В Москве, пожалуй, по такому прикиду и за «крутого» сойдешь.

После всех этих отделочных работ, наверно, меня можно было хоть на прием к эмиру вести.

На последнем этапе, то есть при подборе костюма, сам Кубик присутствовал. ЦУ раздавал так, что народец его пулей летал. В Москве его бойцы тоже слушались, но там он так не гавкал. То ли по-арабски звучало крепче, то ли просто здешний народ еще не разбалдел до такой степени, чтобы таких начальников посылать на хрен. В прежнем заведении Кубика его, конечно, не посылали, потому что дисциплину он держал. Но если бы он там вздумал плюхи раздавать за пустяки, то его могли бы и не понять. Наш человек если обижается по-настоящему, то в суд не подает. Ему проще замочить, чем адвокату заплатить.

Так или иначе, но Кубик трудами своих холуев остался доволен и пригласил меня на обед в то же помещение, где угощал нас с Хрюшкой перед прилетом Чудо-юды. Мне даже как-то грустно стало. В последний раз ее тут видел. Где она теперь, мадемуазель Шевалье? Долетела до Куракина или нет? А то, может, Чудо-юдо ее отдать-то отдал, да вот забыл предупредить, чтобы авиационных катастроф остерегалась? Ну, это вряд ли… А вот автомобильную подстроить по дороге из Орли — может. Хрен его, бородатого, знает! Может, и зря я о нем плохо думаю? Мы с Кубиком уселись за стол.

— Батя будет? — спросил я.

— Сейчас явится, — ухмыльнулся «шейх». — Начальство, сам понимаешь, не опаздывает, а задерживается.

— Жрать-то можно уже?

— Минут пять потерпи, а?

— Ладно, терплю. Но если сдохну, ты отвечаешь.

— Отвечу, отвечу… — Гражданин Абу Рустем явно что-то знал и аж лопался от восторга, что может меня маленько помурыжить. Ух, азият чертов!

Секрет оказался самый что ни на есть полишинельский. Открылась дверь, и галантный Чудо-юдо пропустил в столовую некую молодую даму. Глаза бы мои ее не видали!

Нет, не потому, что она была уж очень страшненькая. Даже вовсе нет, если точнее.

Наоборот, будь эта дама мне незнакома и не знай я про нее много-много самого разного, я бы, пожалуй, проявил к ней самый живой интерес. Правда, не

сейчас, когда пребывал в расстройстве от разлуки с Хрюшкой, а как-нибудь в другой обстановке, в веселом настроении. Но, к сожалению, я об этой даме знал жутко много. Например, знал, что она может без всякого стыда и совести трахнуться сразу с тремя мужиками при солнечном свете и в присутствии двух баб. Знал, что она может с пятиста метров угодить в лоб человеку, мирно пьющему чай на балконе дачи. Или расстрелять шесть человек в упор из автомата. Или легким, незаметным ударом вырубить сильного и тренированного мужика, а потом пристегнуть его наручниками к водопроводной трубе.

Конечно, можно было о ней и приятное вспомнить. Например, что она на скрипке играет, причем очень даже неплохо. И готовить, не в пример Хрюшке, несмотря на свой холостой образ жизни, умеет. И все ее боевые навыки, если их применять не против меня, а наоборот, — вещь очень ценная. Наконец, будучи одним из участников той самой групповухи на полянке, я хорошо знал, какие страсти эта дама может учудить в области секса.

В общем, это была Таня-Кармела-Вик. Нынешняя гражданка Виктория Рэймондовна Баринова, надо полагать. Наследница тридцати семи миллиардов долларов с копейками и моя официальная жена, которая два года назад едва не замуровала меня в «Бронированном трупе».

Не, выглядела она на уровне. Ей сделали короткую стрижечку а-ля гарсон или как-то еще, короче — я такую когда-то видел в одном французском фильме. Мордочку очень солидно подштукатурили и, по-моему, даже убрали с нее все рябинки, морщинки, веснушки. В ушки вдели сережки с голубыми камушками — боюсь, что с натуральными аквамаринами. Золото тоже, по-моему, не самоварное было. Платье ей выдали голубое, довольно свободное, с воланчиками на плечах и вырезом. Симпатичная, если чисто внешне. Не красавица экстра-класса, но и не замухрышка. Конечно, скрипичного футляра с винторезом у нее на сей раз не было, имелась только золотистых тонов сумочка на тонком ремешке, которую она положила на столик у двери.

При прошлых встречах она мне не часто улыбалась. А тут улыбнулась, тепло эдак, по-доброму. Будто у меня с ней был долгий-предолгий роман, о котором вспомнить приятно.

Тем не менее посмотрел я на нее мрачновато. Дескать, чего ты скалишься, Танюшка? Издеваешься, что ли? Ясно ведь небось и самой, что наш брак, если так можно выразиться, будет собой представлять. Как всегда, кто кого обдурит, кто кого подловит. У нас это получалось в прошлом с переменным успехом. И то, что твоя микросхема, если ее Чудо-юдо не заблокировал, стучит товарищу Сарториусу, я знаю. Надо было мне тебя оставить в горящем доме у Толяна, царствие ему небесное, чтоб ты вместе с ним на воздух взлетела, и проблем бы не было…

Странно, но похоже, что ей этот мой мрачный взгляд очень даже понравился. Мне показалось, что если бы я ей тоже приятную улыбочку состроил, то она бы насупилась.

— Здравствуйте! — услышал я знакомый полудетский голосок.

— Прошу простить великодушно, — пробасил Чудо-юдо, — наша единственная дама хотела выглядеть неотразимой. Задержалась…

— Зато как выглядит, а? — сказал Кубик-Рубик. Если бы я не знал, что он при моей экипировке присутствовал, то подумал бы, будто он лично подобрал Танечке это платье и прочие аксессуары.

— Это вашей супруге надо сказать спасибо, — скромненько, хлопнув ресничками, произнесла Танечка. — Зулайка просто прелесть, все так подобрала! Прямо как для сестрички…

— Наверно, очень обрадовалась, когда узнала, что ты на место пятой жены не претендуешь, — сказал я не очень вежливо.

Танечка не обиделась, она еще разок отпустила мне нежную улыбку. На месте Чудо-юды я бы на нее обратил внимание. Если эта красотуля начинает охмурять, то ничего хорошего не жди. В Швейцарии, между прочим, горы есть — Альпы называются. Так вот, как пелось в одной старой песне, «если на гору залезть и с нее кидаться, очень много шансов есть с жизнию расстаться». Сам я, конечно, с горы кидаться не стану — хрен дождется, но вот если меня кинут — вполне могу разбиться. И это только один, самый примитивный вариант. Кармела из «Чавэлы» может и по-другому кинуть. В переносном смысле. А ежели там поблизости, допустим, Сергей Николаевич Сарториус окажется с его боевым чекистским опытом, то я и пикнуть не успею…

В разговоре, который вели за столом господин Баринов-старший, шейх Абу Рустем и гражданка Кармелюк-О'Брайен-Мэллори-Баринова, я участия практически не принимал. Даже не потому, что мне в нем не хотелось участвовать, и не потому, что боялся внести нервозность в эту дипломатическую куртуазность. Просто жрать очень хотелось. В конце концов, все свои за столом. Мы с Кубиком, помнится, водяру хлестали из горла, занюхивая мануфактурой. И с Танечкой, удирая от хайдийских коммандос, на платформе тушенку штурмовым ножом открывали. Да и с батей всяких протокольно-этикетных сложностей за столом избегали. Поэтому я взял подходящую ложку и принялся метать ею пищу в пасть. Почти как салабон в армейской столовой, опасающийся, что вот-вот будет команда: «Закончить прием пищи! Р-рота — встать! Выходи строиться!» Что ложкой не загребалось, брал руками. Чудо-юдо, по-моему, на мой плебейский стиль поведения не смотрел. Уж очень любовался он новой невесткой. Небось этот самый, с бородой, который Саваоф, выломав у бедняги Адама ребро и вырастив из него Еву, точно так же любовался на дело рук своих. Вообще-то кое-кто на моем месте, возможно, и заревновал бы. Если бы, конечно, этому кое-кому данная суженая-ряженая не была настолько по фигу, как мне. Мне лично было бы даже проще, если бы Чудо-юдо сам на Танечке женился. Правда, у него вроде бы своя жена имеется, которая даже, кажется, меня когда-то родила, только вот сыном до сих пор не признает почему-то…

Откушали славно. Кубик-Рубик решил нас после трапезы выгулять. Показать свои шейховские владения. Слов нет, красиво он тут устроился. Гектара три его заведение занимало.

— Тут пустыня была, — рассказывал Кубик, будто он сам эту пустыню окультуривал, — ни черта не росло. А теперь — все в зелени. Финики растут, а вон там — даже бананы.

Чудо-юдо кивал, говорил, что все очень здорово сделано. Танечка про «Тысячу и одну ночь» вспоминала, ахала и восторгалась. Я помалкивал. Ясно ведь, что всю эту красоту — и изящные белые здания, в облике которых предпоследние писки западного модернизма семидесятых годов сливались с элементами арабской архитектуры времен Халифата, и бассейны с фонтанами, питавшиеся опресненной морской водой, и пышный парк с многочисленными цветниками, мраморными дорожками, фигурно подстриженными кустами вдоль аллей

— Кубик не создавал. Просто Чудо-юдо ему это купил. Небось какой-то настоящий шейх маленько прогорать стал или в Лас-Вегасе продулся, а может, во что похуже влип. А Чудо-юду надо было срочно пристроить своего человека в Эмиратах. Вот и сошлись миллионах на пяти, хотя тут, если поприкинуть, на все десять набежит. Остальные пять небось на «прописку» пошли. Ну, оформить там подданство, подмазать каких-нибудь спецов, которые обнаружат, что предки товарища Кубика ведут свою давнюю родословную от Гаруна аль-Рашида, халифа Омара или даже от самого Пророка.

В общем, стал тут Кубик чем-то вроде старшего сторожа при имуществе большого босса. Крутят через него что-то, перегоняют деньги, всякие шахер-махеры делают. Темный лес, и соваться в него даже мне не стоит.

По ходу экскурсии добрались до вертолетной площадки. Все было чисто, будто дома, который перенесся вместе с нами из брошенного кишлака, никогда тут не было. Не иначе Чудо-юдо прошелся ГВЭПом в режиме «Д». Полностью разметал все на атомы, чтобы и порошинки не осталось.

— Отсюда до моря совсем близко, — сообщил Кубик, — спустимся? Можно напрямик, через площадку, а там по лесенке…

Мне было как-то до фени — идти или не идти. Но Чудо-юдо, подцепив под руку Танечку, решительно направился через площадку. Кубик заторопыжил за ними, хотя в своих шейховских одеждах ему надо было ходить помедленнее, чтобы не запутаться. Я пошел следом, а за мной — задний эшелон охраны Кубика. Передний тоже где-то был, но маскировался, и его не было заметно.

Прямо от края площадки начиналась лесенка, узенькая, с тонкими металлическими перилами. Она и впрямь выводила к морскому берегу, на который плавно накатывали волны.

Переходя следом за Кубиком с вертолетной площадки на лесенку, я отчего-то поглядел под ноги. И очень удивился.

Там, где бордюрный камень вертолетной площадки смыкался под прямым углом с бордюрным камнем коротенькой дорожки, выводившей на лестницу, лежал сапог. Гнилой, рваный, истертый и потрескавшийся кирзач самого что ни на есть советского образца. Ничегошеньки странного в нем не было бы, если бы я нашел его на российской свалке или стройке, на крестьянском огороде под Вологдой или на дачной шестисоточной «фазенде» московского горожанина. Само собой, совсем никакого интереса не вызвал бы этот сапог, валяйся он у забора какой-нибудь российской воинской части.

Но тут, за пару тысяч километров от границ СНГ и еще подальше от российской границы, на чистеньком, без единой мусоринки газоне смотрелся этот сапог выходцем из иного мира.

— Чего нашел? — услышал я. Чудо-юдо остановился и обернулся. Таня тоже повернулась в мою сторону, а Кубик даже немного испугался.

— Надо же, — усмехнулся отец. — Вроде бы все ночью подмели, а это оставили…

— Думаешь, он вместе с нами прилетел? — спросил я.

— А откуда ж еще ему взяться? Не один год небось провалялся в том кишлаке. Может, там внутри и ступня осталась…

— Бр-р! — сказала Таня, поеживаясь. — Не шутите так, Сергей Сергеевич…

— Всяко может быть, — произнес отец. — Пошли к морю.

— Я сейчас дворника вызову, — засуетился Кубик, — отнесет на мусоросжигалку.

— Не надо, — возразил отец. — Идем!

— Так мне что, тащить его с собой? — поинтересовался я.

— Так точно. Тащи.

От сапога пахло какой-то гнилью. Мне временами казалось, что он вот-вот распадется на куски. К тому же налипло на нем немало всякой дряни, правда, уже окаменевшей за долгие годы.

Не очень приятно было нести эту штуку, будучи одетым в свеженький светлый костюм, и держать сапог недавно мытой рукой. Меня даже посетила мысль о том, что от этого старья можно заразиться какой-нибудь болезнью. Как только я об этом подумал, рука зачесалась и зазудела.

Тем не менее я донес его до моря. Мне было не очень понятно, но раз это нужно Чудо-юду — я исполнил.

Там, куда вывела лесенка, оказалась бухточка с пляжем, не таким шикарным, как у Марселы на Гран-Кальмаро, но тоже ухоженным и чистеньким. От большой воды бухточку отделял небольшой мол, поверху которого была проложена небольшая дорожка, должно быть, для тех, кто присматривал за створным знаком у входа.

Чудо-юдо решительно пошел туда, к створу. За ним и мы, все остальные. На маленькой круглой площадочке вокруг двухметрового обелиска с фонарем наверху Чудо-юдо взял у меня из рук сапог и спросил у Кубика, указывая на море:

— Это у вас что за вода?

— Галф, — ответил Кубик, — Персидский залив, в смысле.

— А от какого океана залив?

— От Индийского, по-моему, — неуверенно произнес «шейх», но не потому, что забыл школьный курс географии, а наоборот, потому, что не понимал, зачем Чудо-юдо задает вопросы с общеизвестными ответами.

— Стало быть, можно считать, что мы сейчас на берегу Индийского океана находимся?

— В принципе можно… — пожал плечами Кубик.

— Ясно. Так вот, дорогие товарищи, — торжественно произнес Чудо-юдо. Перед вами наш с вами родной, отечественный, солдатский сапог. Кто его носил, мы не знаем, но скорее всего человек этот на нашем свете отсутствует. Может, убыл «двухсотым» в Союз, может, его косточки и сейчас в афганской земле тлеют. А сапог вот, по воле Божьей, попал сюда. Давайте предадим его Индийскому океану. Как символ. Ну, а что это будет символизировать, пусть каждый сам подумает и для себя лично решит. Вслух можно не высказываться и даже лучше вообще помолчать.

Чудо-юдо размахнулся и метнул сапог метров на двадцать, в голубые пологие волны.

Мы постояли минуту молча, уважая пожелание Сергей Сергеевича, поскольку, видимо, для него лично этот странный ритуал, действительно имел какой-то смысл. Символический или мистический, политический или экономический — неясно.

Не знаю, кто и что для себя решил. Сам я ничего не решил. Я никого в Афганистан не посылал, там, можно считать, не был и никакой своей личной ответственности за тамошние дела не ощущал. Мне не довелось голосовать за Брежнева, который туда войска ввел, возможно, зря и по-дурацки, ни за Горбачева, который их оттуда вывел, наверняка зря и по-дурацки. Я вообще старался поменьше к политике прикасаться. Она еще грязнее, чем этот сапог…

Мы возвращались от створа, когда запищал пейджерфон Кубика. Он отозвался по-арабски, сказал несколько отрывистых фраз, а затем обратился к отцу:

— Сергей Сергеевич, компьютерная связь заработала…

— Понятно… — кивнул генерал. — Вы, молодые, маленько погуляйте еще, а мы пойдем. Не прощаюсь.

Они заторопились наверх, а мы с Танечкой остались у моря.

Разговаривать мне с ней не хотелось. О чем, скажите на милость? Вспоминать, как она меня возила по Подмосковью, прикованного к тентовой дуге «уазика»? Или о том, как я ей по морде съездил, чтобы завладеть ее пистолетом? А может, припомнить ей Кота, Джека и Толяна?

— Что ты такой насупленный, Дима? — спросила моя нареченная. — Не иначе я тебе не по сердцу пришлась?

— Издеваешься? — проворчал я.

— Не совсем. — Танечка улыбнулась еще более ласково, чем за обедом. — Мы ведь и впрямь с тобой не чужие. Такие прогулочки вместе проводили — закачаешься. Говорят, совместно пережитое сближает. Или не так?

— Не знаю, — хмыкнул я возмущенно. — В «Бронированном трупе», по-моему, вы с мамочкой явно показали, что вам такой родственник не нужен.

— Да, может быть, но времена меняются. А кроме того, у нас ведь и более приятные моменты в жизни были…

— Это у Джека на лежке?

Она опять хитренько улыбнулась.

— Значит, я тебе все-таки небезразлична?

— У меня приказ: считать тебя своей женой. Буду выполнять, никуда не денусь.

— Значит, ты все это делаешь из чистой исполнительности?

— Я еще пока ничего не делаю. Просто хожу тут с тобой, поскольку Чудо-юдо приказал.

— Но делать-то будешь? — хихикнула Танечка.

— Это в смысле трахаться? Не знаю. С тобой, по-моему, у меня ничего не выйдет…

— А с этой, Хавроньей… или как ее там, у тебя бы вышло?

— Наверно, десять лет с лишним прожили…

— Ты ее сильно любишь? Только честно!

— Я просто люблю. Это качественный показатель, а не количественный. Нельзя любить сильнее или слабее. Или любишь, или не любишь — четко и ясно.

— Надо же, — ухмыльнулась Танечка, которая никогда не держалась так развязно, как сейчас. — А ты ей часто изменяешь?

— Случается, — честно сознался я, — но все равно люблю.

— Ты ей изменяешь — и любишь? Что-то не верится. Мне почему-то кажется, что ты, кроме себя самого, никого не любишь. Интересно, а вот если бы ты узнал, что она тебе изменяет, ты разлюбил бы ее?

— Не знаю. Смотря по какой причине изменяет.

— А ты по какой причине изменяешь?

— По разным, — проворчал я. — Иногда потому, что жалею какую-нибудь невезучую. Иногда — потому, что налетает такая, как ты, и показательное шоу устраивает. А иногда — оттого, что настроение хорошее и все в кайф идет.

— Понятно… — сказала Таня задумчиво. — Интересно, а что ты в ней больше любишь — душу или тело?

— Ну вы, гражданка Кармелюк, и вопросики закидываете! Я человека люблю, женского пола, под кодовым названием Хрюшка Чебакова. Есть ли вообще такой предмет, как душа, я не знаю. Чудо-юдо и сама Ленка предпочитают говорить: «доминантное „я“. А тело… У нее и тело вполне приятное, нежное, ласковое, доброе такое…

— Вообще-то эти эпитеты скорее к духовному содержанию относятся.

— То-то и оно, что насчет духа и тела граница точно не установлена.

— Не все с тобой согласятся, наверно. Но я — соглашусь, пожалуй.

— Покладистая вы, оказывается, дорогая супруга.

— Да, представь себе. Послушай… — Тут Танечка сделала паузу, которая растянулась на целую минуту.

— Что «послушай»? — поторопил я ее. — Не придумала, чего спросить?

— Нет, почему, придумала. Только вот не решаюсь сказать. Не знаю, как ты отреагируешь.

— Ну ты-то к любой реакции готова. Один раз удалось мне тебя подловить — на ферме у Толяна. И то собака погрызла. А ты меня всегда вырубала чисто. Охнуть не успевал.

— Да нет, я не думаю, что ты на меня с кулаками полезешь. А вот поверишь или нет, не знаю.

— Только, Танюша, — предупредил я, — если ты насчет любви с первого взгляда или там со второго, то лучше не надо. Не поверю, хотя моей персоне это, может быть, и очень лестно услышать. Ты вот говорила, что я только самого себя люблю, верно? Но, так может думать только тот, кто действительно только себя и любит. О других по себе судит.

— У-У-у! — протянула Таня. — Какое у нас самомнение! У тебя там нимб не сияет, святой ты наш, недомученик? Может быть, я тебе как раз, наоборот, не про любовь хотела сказать, а про то, что при первом удобном случае мозги из тебя вышибу?

— Не удивила. От тебя всего можно ждать…

Таня расхохоталась. Очень редко я слышал, чтоб она смеялась. Возможно, не слышал совсем. Нет, вроде бы слышал, но тот смех был почти истерический. А этот — нормальный, не вымученный.

— Дурак ты, Волчара, — произнесла она, и у меня сердце екнуло. — И я тоже дура. Взялась твою преданность проверять…

— Ты… Ты кто? — пробормотал я, уже зная ответ, но еще не позволяя себе в него поверить.

— Хрюшка я, точнее — Хавронья Премудрая в лягушачьей шкурке…

Нет, я еще не успел поверить в это до конца, когда сверху от вертолетной площадки послышался зычный голос Чудо-юды:

— Поднимайтесь наверх, голубки… Труба зовет!

Загрузка...