Глава XXVI
НАША ВЗЯЛА

Девятого апреля на станции была полная неразбериха.

Подавали составы, переводили их с одного пути на другой, то и дело слышались тревожные свистки составителей поездов. Начальник станции метался из стороны в сторону. Его окружили плотным кольцом люди с чемоданами, корзинами, тюками — беглецы из Ростова и Батайска.

— Когда посадка? Ведь красные уже наступают.

— Отчего состава не подаете?

— Большевикам служите?

Начальник только флажком отмахивался от наседавших пассажиров и отвечал всем одно и то же:

— Погодите, господа! Нельзя же так! Я один, а вас много.

Но когда сквозь толпу пассажиров протискивался к нему военный в английской шинели, с маузером на боку, начальник растерянно опускал флажок и бормотал:

— Сию минуту-с. Вот только бис-пять пройдет стрелки, я немедленно состав сформирую.

Военный хватался за маузер:

— Я тебе покажу бис-пять, мерзавец!

К вечеру вся платформа была запружена народом. Женщины в каракулевых жакетах, чиновники с кокардами, священники в запыленных рясах, с крестами на груди, офицеры с желтыми погонами, офицеры с серебряными погонами, офицеры с черепами на рукавах, — вся эта толпа гудела и шевелилась.

Наши станичные богачи Хаустовы приехали на станцию вместе с семьей атамана и сидела на огромных кованых сундуках в ожидании отправки. Но начальник станции спрятался у себя и больше не показывался. Толпа рвала дверь его конторы, барабанила кулаками по оконным рамам, — начальник не подавал голоса.

По железнодорожным путям, по дороге в станицу, по всему поселку разъезжали верховые в бурках.

В эту ночь я не ложился. Все ждал, пока уснет мать, чтобы как-нибудь незаметно выбраться на улицу. А мать, как назло, не засыпала, все поднималась и поглядывала в мой угол. Видно, догадывалась, что я собираюсь удрать.

Только под самое утро удалось мне тихонько отодвинуть засов и выскользнуть за дверь.

Где-то далеко у семафора кричал паровоз.

Теплая апрельская ночь стояла еще над поселком, но уже на горизонте серело небо.

Великаном среди низеньких домов нашего поселка высилась цементная водокачка. А далеко, в стороне станицы, поднималась двумя куполами старая церковь.

Я пошел к вокзалу.

На площади у подъезда фыркали оседланные лошади. Их держали за поводья сонные казаки, сидевшие на вокзальном крыльце.

Тут же у забора приютилась тачанка с пулеметами в брезентовом чехле. Пулеметчики, прислонившись к колесам пулемета, громко храпели. Я хотел было прошмыгнуть в узкий коридор вокзала, но меня не пустил часовой.

— Куда прешь?

Я ничего не ответил и повернул обратно. Обошел садик, заглянул в большое мутное окно телеграфа. На телеграфе у аппарата сидели двое людей: телеграфист и офицер. Аппарат что-то выстукивал, лента медленно сползала с катушки на пол, а люди спали.

Мне и самому захотелось спать. Я уже собирался было отправиться домой досыпать, как вдруг где-то близко грохнула пушка. Снаряд кряхтя проплыл в воздухе и разорвался за станцией. Как будто кулаком ударило по всем вокзальным стеклам.

За первым выстрелом грянул второй, потом третий, четвертый. «Наши наступают! — подумал я. — Надо Андрея будить!»

Я кинулся через площадь и чуть было не сбил с ног перепуганную даму, тащившую огромный чемодан.

— Куда прешь? — закричал я громко, как тот часовой, который остановил меня у вокзальной двери.

Дама выронила из рук чемодан и забормотала:

— Я на поезд…

— На какой поезд? — спросил я грозно.

— На какой-нибудь…

В это время треснул ружейный выстрел. Дама так и присела.

— Не будет больше поездов. Отменяются. Прячьтесь скорей, а то вас пристрелят сейчас из-за угла.

Дама схватила чемодан и, пригнув голову, бросилась бежать в поселок. А я пошел к Андрею.

Выстрелы становились все чаще и чаще.

Навстречу мне по дороге в полный намет скакали кавалеристы, щелкая в воздухе плетьми. У поворота к вокзалу одна из лошадей упала на колени и кувыркнулась на бок, подминая всадника.

Хлынула густая струя лошадиной крови. Лошадь вытянула шею, забила ногами и уронила голову на землю.

Казак вылез из-под лошади, с трудом высвободил ногу из стремени и, прихрамывая, побежал к бетонному забору. Там он сел и начал стягивать с ноги сапог.

У Андрея я застал Ваську, Сеньку и Ивана Васильевича.

— Айда на чердак! — сказал мне Андрей. — Порфирий уже давно там.

— Зачем он опять на чердак пошел? — спросил я.

— У него там пулемет, — сказал Андрей.

— Пулемет? Откуда же пулемет?

— Да он у него всегда был, только мы про это не знали. Когда его ранили, он не хотел бросить пулемет, потому и остался здесь. В тупике припрятал. А теперь эта штука пригодится.

— А ленты к пулемету есть? — спросил я.

— И ленты в двух коробках есть, — сказал Андрей. — Идем, ребята!

Иван Васильевич, Сенька и Васька стянули с себя куртки и перекинули через плечо ремни обрезов. У меня обреза с собой не было.

— Ничего, — сказал Андрей, — по дороге захватишь.

Когда мы вышли от Андрея, солнце уже поднялось над водокачкой. Птицы стаями тревожно летели со стороны Курсавки к станице. Выстрелы то утихали, то снова трещали без умолку. Мимо нас протарахтели одна за другой штук семь тачанок. Пулеметчики-шкуринцы на ходу закладывали ленты в приемники и хлопали крышками.

— Разогнались, — сказал Андрей, глядя им вслед. — Бегай не бегай, все равно вам гроб нынче будет.

Мы остановились у нашею дома. Я открыл калитку.

— Стой, Гришка, — сказал мне Андрей. — Захвати-ка с собой из дому ведро воды.

— Зачем? — спросил я.

— А для пулемета. Порфирий велел.

Я шмыгнул во двор. Обрез был у меня припрятан в сарае за кадушкой. Я быстро достал его и тут же зарядил. Потом побежал в коридор нашей квартиры и схватил ведро с водой, которое всегда стояло у нас на табуретке. Никто из домашних меня не заметил.

С ведром в руке и с обрезом под рубахой бросился я догонять ребят. Они уже подходили к тупику.

На дороге, как и год тому назад, когда наступали белые, валялись патронташи, кожаные подсумки, катушки от бомб, гильзы, но в этот раз мы их не стали подбирать.

Только вошли мы в ворота тупика, как у нас над головами что-то громко и протяжно загудело.

— Гляди, аэроплан! — закричал Васька. — Да как низко!

Аэроплан описал круг, спустился еще ниже и вдруг бросил что-то блестящее, как стеклышко. Через секунду со стороны станицы донесся раскатистый удар.

— Бомбы швыряет, — сказал Андрей. — Как бы нас тут не прикокнул!

— А это наш или белый? — спросил Васька.

— Ясно, наш, а все равно прикокнуть может. Почем он знает что ты, Васька, за красных.

Снизу, с разных сторон, захлопали винтовочные выстрелы, и часто, как швейная машинка, застучали пулеметы.

Аэроплан сделал еще несколько кругов, сбросил еще несколько бомб и быстро пошел кверху.

— На Ставрополь уходит, — сказал Васька.

Мы добрались до кладовой с пробитой крышей. На дверях ее по-прежнему висел ржавый замок, большой, как лошадиная подкова. Лестница на чердак шаталась и скрипела под нами так же, как в тот день, когда мы нашли в тупике раненого красноармейца.

— Что же вы так долго не шли? — спросил Порфирий. — Я уже думал, вас и в живых нет.

Я подал Порфирию ведро.

— Ну вот, теперь все в порядке, — сказал он.

— А зачем тебе вода? — спросил Васька.

— Как зачем? Пулемет напоить. А то у него ствол нагреется от стрельбы, да и лопнет.

— А когда ты стрелять начнешь?

— Вот сейчас прилажу все как следует и начнем помаленьку. Слышите, вон там пулеметчик тараторит. Он, гад, наверное, у них на колокольне примостился. А мы его попробуем успокоить.

Порфирий юркнул в темный угол чердака и выкатил оттуда большой пулемет.

В приемник и под крышку набились пыль и солома.

Мы с Порфирием разобрали пулемет, аккуратно протерли тряпкой все части — от мушки до сошника, налили в кожух воды и опять собрали.

— Ну, теперь зарядим автоматически, — сказал Порфирий, протягивая ленту в окно приемника и толкая рукоятку вперед. — Вот как это у нас делается, ребята, автоматически. А если на эту пуговку надавить пальцем — он и начнет разговаривать.

Мы так занялись пулеметом, что и не слышали, как вокруг нас гремели залпами ружейные выстрелы, рвались гранаты и ручные бомбы.

Когда мы посмотрели в окошко, то увидели, что из степи движутся зигзагами к станции длинные цепи войск.

— Чьи это? Чьи это? — спросил Васька, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть.

— Ясно, оттуда белые не могут идти, это уже наши, красноармейцы.

Вся степь была окутана густым черным дымом и пылью. Это рвались белогвардейские снаряды.

Порфирий отошел от окошка, взял свой пулемет за ручку и повел его, как живого, к площадке лестницы.

Потом он огляделся, прилег и направил дуло своего пулемета туда, где не умолкая щебетали неприятельские пулеметы.

Скоро в их щебет ворвался ровный и четкий разговор нашего пулемета. Из поднятого дула вырывался клочками огонь.

— Эх, эх! — подпрыгивал Васька в такт пулемету. — Здорово машинка работает!

— Вот что, ребята, — сказал нам Порфирий. Ступайте-ка вы лучше на станцию.

— Зачем? — спросили мы.

— Может, вы деповским поможете. А здесь вам оставаться не стоит. Меня с пулеметом, того и гляди, кадеты нащупают. Чего вам зря пропадать? Ступайте!

Нам очень не хотелось оставлять Порфирия одного.

— Слушай, Порфирий, — сказал Андрей. — Пускай они идут, а я с тобой останусь. Помогать буду. Может, тебе патроны подать или что…

— И я останусь! И я! — закричали Сенька, Гаврик и Васька.

— Ну, один, пожалуй, пусть останется, — сказал Порфирий. — Вот ты, Семен, оставайся. А остальные — уходите, да осторожней спускайтесь, чтоб вас не заприметили.

Мы почти на четвереньках сползли с лестницы и что есть духу помчались на станцию.

У стрелок мы остановились и прислушались. Несколько пулеметов строчили в разных местах, но наш можно было сразу узнать по голосу: он тараторил ровно, густо — сильнее всех других.

На путях у станции все еще бегали люди с чемоданами. Формировался какой-то состав. Скакали на конях, спотыкаясь о рельсы, казаки.

Какие-то военные в шинелях и черкесках все еще стучали кулаками в дверь начальника станции. Один казак, с седлом на плече, — верно, у него только что убили лошадь, — так саданул кулаком в окно конторы, что стекла посыпались дождем.

— Хамлюга! Черт! Чего не отправляешь? — орал казак, топча осколки стекла. — Давай поезд, а то я тебя самого оседлаю и поеду!

Начальника станции в конторе не было, он оказался на другом конце платформы, на втором пути.

Мы нашли его там на ступеньках классного вагона. С ним вместе были его жена и сыновья-гимназисты. Дружными усилиями они грузили в вагон домашние вещи. Жена держала в руках керосинку.

— Ну, этот состав, я думаю, без задержки отправят, — сказал Андрей. — Смотри, и паровоз стоит уже. Эх, придержать бы его до красных!

В вагон рядом грузились Хаустовы и семья атамана. У вагона стоял часовой с винтовкой.

Всего вагонов было штук сорок. Из всех окон и дверей выглядывали военные.

— Отправляй! — покрикивали они в сторону паровоза. — Чего задерживаешь?

А выстрелы гремели уже совсем близко — где-то за пакгаузами и у водокачки. Женщины в окне первого вагона то и дело вздрагивали и закрывали глаза.

— Отправляйте же! Что вы с нами делаете? — кричали они машинисту.

Паровоз все громче и громче пыхтел. Наконец толстый кондуктор протянул машинисту путевку и приложил к губам свисток.

Вдруг откуда-то выскочил Илья Федорович и схватил его за руку.

— Стой! Кого отправляешь?

Кондуктор не успел разинуть рот, как паровоз оторвался от поезда и покатил.

Несколько военных с маузерами в руках бросились догонять паровоз, другие окружили Илью Федоровича.

— Не подходи! — заорал Илья Федорович. — Бомбу брошу!

Военные далеко отскочили. А один из них, высокий, в черкеске, выхватил из кобуры наган и наставил на Илью Федоровича.

— Отойди! — еще раз крикнул Илья Федорович и кинул на платформу блестящую бутылочку-бомбу.

Сильный удар оглушил меня, и в ту же минуту что-то резануло по руке. В суматохе и крике ничего нельзя было разобрать. Я слышал только револьверные выстрелы, видел, как бегут по платформе какие-то люди — военные, вольные, мужчины, женщины.

Я оказался в самой гуще убегающей толпы. На ходу я споткнулся о какой-то сундук, упал и потерял ребят.

Теперь уже нельзя было понять, кто в кого стреляет. Палили и сзади и спереди — из вагонов, из окон вокзала и даже, кажется, с крыш.

Ильи Федоровича нигде не было видно.

У товарного вагона я заметил Репко. Всей грудью навалился он на вагонную дверь, стараясь ее задвинуть. Пассажиры этого вагона, какие-то господа в шляпах и дамы, придерживали руками дверь изнутри и кричали:

— Что ты делаешь, мерзавец? Не смей нас закрывать! Мы не лошади!

Но Репко был сильней целого десятка пассажиров. Он задвинул тяжелую дверь, запер ее на засов и сказал:

— Посидите тут, покуда большевики придут, они вас выпустят.

Запертые пассажиры забарабанили в дверь.

А Репко бежал уже к другому вагону.

Я бросился ему помогать. Рядом с нами, будто из земли, выросли Гаврик, Васька, Иван Васильевич и другие наши товарищи.

Мы разбежались по вагонам и стали дружно, с грохотом задвигать двери, одну за другой. Перепуганные беженцы даже не сопротивлялись. Только из одного вагона, когда мы стали его запирать, вдруг высунулась рука с маузером. Но Гаврик вовремя ударил по руке обрезом, и маузер полетел под вагон.

— А где Андрей? — беспокойно спросил меня Васька.

В самом деле, куда девался Андрей? Его уже давно никто не видел.

Но искать было некогда. Со стороны дежурки бежали к нам белогвардейцы с винтовками наперевес.

Впереди мчался какой-то господин в шляпе. На бегу он поворачивался к солдатам и кричал тонким голосом:

— Они мои вещи заперли! Мое семейство заперли!

— Бери их на мушку, ребята! — крикнул нам Гаврик.

Мы сразу щелкнули затворами.

Солдаты остановились. Если бы не было на платформе мастеровых, они бы, конечно, расправились с нами. Но как раз в это время состав оцепили со всех сторон деповские. У каждого была в руках винтовка или наган.

— Никого не выпускай из вагонов! — кричал мастеровым Репко. — Не давай пощады буржуям.

Солдаты и казаки постояли, постояли, а потом медленно повернулись и пошли обратно. Господин в шляпе бросился их догонять.

— Братцы, братцы! — кричал он им вслед. — Как же так? Что за безобразие! Прикажите вагоны открыть!

Но солдаты его не слушали. Дойдя до первого выхода, они, как по команде, сделали полуоборот направо и побежали на улицу.

Пестрая толпа офицеров и вольных будто сразу растаяла. Одни убежали, а другие сидели в запертых вагонах под надежной охраной.

— Идем, ребята, в поселок, — сказал нам Гаврик. — Может, и там подходящее дело найдется.

Мы вышли через подъезд на улицу. Там стояли, уткнувшись мордами в забор, оседланные казачьи лошади. Никто их не сторожил. Видно, забыли казаки своих коней. Да и куда ускачешь теперь на самом резвом коне, если чуть ли не у самой станции, и в станице, и у моста через Кубань рвутся красноармейские снаряды, а во всех балках рыщут партизаны, перерезают дорогу кадетам.

— На коней, ребята! — крикнул нам Гаврик.

Мы отвязали уздечки и живо вскочили на коней. Каждый взял себе коня на выбор. Мне достался черный, с лысиной на лбу и с белым кольцом на ноге.

А те кони, которые никому из нас по вкусу не пришлись, так и остались у забора.

— Куда поскачем? — спросил Гаврик.

— К мосту! — ответил за нас всех Васька. Он лихо сидел на своем сером пышногривом коне.

Только мы собрались в путь, из дверей вокзала выскочил Андрей. Он посмотрел на нас и разинул рот.

— Откуда коней взяли? — спросил он.

— Бери и ты, вон там их сколько хочешь, — сказал Гаврик и кивнул головой на коней, которые стояли у забора.

— А ты где был, Андрей? — спросил Васька.

— На паровозе. Мы с Корнелюком паровоз от кадетского состава отцепили и в депо отвели. Он там теперь и стоит — отдыхает.

Андрей тоже выбрал себе коня, гнедого, сухопарого, вскочил в седло, и мы помчались галопом на Кубань.

Только по дороге я заметил, что у меня поцарапана рука. Это осколком от гранаты задело. Ну, ничего, заживет, если только под пулю нынче не попаду.

А пули так и жужжат кругом. У въезда на мост мы остановились.

На мосту давка.

Подводы со всяким хозяйством — с кроватями, с кастрюлями и корытами — не давали двигаться артиллерийской батарее. Лошади бесились и поднимались на дыбы. Казаки, пробираясь верхом между зарядными ящиками и тяжело нагруженными бричками, стегали плетьми кого попало — и лошадей и людей.

А над Кубанью рвалась шрапнель и дождем сыпалась в воду.

И вдруг у самых орудий упал снаряд. Кто был поближе, кинулся к перилам, а кто и в самую Кубань прыгнул. Другие, как подкошенные, попадали на землю — прямо под колеса повозок.

Снаряд так и не взорвался, а пропал из-за него не один человек. На ту сторону Кубани никто не переплыл.

Все новые и новые подводы, двуколки и фаэтоны подъезжали к мосту.

— Гляди! — крикнул мне Васька.

В лаковой коляске сидели двое мужчин. Один из них был рябой и горбоносый атаман, а другой — станичный мукомол, Иван Матвеевич Дериземля. За коляской тянулись тачанки, а за тачанками — опять артиллерия.

— Эх, нельзя этих гадов живьем отпустить, — сказал Андрей, поднимаясь на стременах. — Красные, видно, уже станцию берут. Слышите, какая там трескотня? Надо бы задержать.

— А как задержишь?- спросил Иван Васильевич.

— Так, — сказал Андрей и выстрелил в атамана. Он так и плюхнулся с коляски на мостовую. — Через Кубань переправимся и в лоб ударим. За мной!


Андрей стегнул своего коня и погнал его берегом к перекату. Мы поскакали за Андреем. Берег у переката крутой, каменистый. Кони так и царапали камни копытами, спускаясь к реке. Но вот уже конь Андрея широко расплескивает ногами воду. Мы тоже не отстаем. Лошади доходят до глубокого места и, отдуваясь, пускаются вплавь. И вот наконец берег — низкий, пологий, с молодым кустарником. Мы пробираемся сквозь кусты и скачем к мосту.

— Заряжай! — кричит Андрей.

До моста еще далеко, но мы слышим какие-то выстрелы, и отдельные, и пачками. Стреляют с этой стороны моста — в лоб кадетам. Кто-то, видно, переправился через Кубань раньше нас.

Подъезжаем поближе — чуть не у самого моста лежит цепь.

— Да ты смотри, они в шлемах — в буденовках. Красноармейцы это! — кричит Гаврик, обогнав нас.

Да, это красноармейцы. Они лежат на земле, прижимая винтовки, а у пригорка в лесу фыркают их лошади.

— Вы куда? Кто такие? — крикнул нам с земли красноармеец, крайний в цепи.

— Свои, большевики! — ответил Андрей, осаживая коня.

— Ну, ложись, если так, — сказал красноармеец.

Мы спешились, легли рядом с красноармейцами. У них были длинные винтовки, а у нас коротенькие обрезы.

С правого фланга раздалась команда:

— Пли!

Мы вместе со всеми ударили по мосту. Раз, другой, третий… Сначала с моста отвечали беспорядочными выстрелами, а потом пальба утихла, и вдруг вся ярмарка, запрудившая мост, повернула назад, к поселку.

Что тут сотворилось! Одна подвода на другую наскакивает, верховые чуть не по головам пробираются, артиллеристы обрубают постромки, бросают свои орудия — и кто куда…

Так захватил в этот день красный кавалерийский эскадрон восемь кадетских орудий, десятка два пулеметов, одного генерала, трех полковников и поезд с беженцами.

На вокзале и на станичном правлении подняли красные флаги.

В тот же день к вечеру мы встретили Саббутина.

Было это на митинге у депо. Народу собралось тысяч пять-шесть — и поселковые, и красноармейцы, и станичники.

Ораторы говорили с вагонной платформы перед самыми окнами мастерских.

Все речи кончались одним:

— Добьем эксплуататоров, душителей рабочего класса! Да здравствует советская власть! Да здравствует Ленин!

Отряд наш появился на митинге в полном составе, с обрезами в руках. Жалко только, что в дальних рядах нам пришлось стоять. Мне, Сеньке и Андрею еще было видно, кто говорит. А вот Васька все подымался на цыпочки и жаловался, что ничего не видит.

— Кто это говорит? — спросил он, когда на платформу взобрался новый оратор.

— Не знаю, какой-то командир или комиссар в кожанке, — сказал Гаврик.

— Да это Саббутин! — крикнул Васька. — Я по голосу слышу, что это Саббутин.

Да, это был наш старый знакомый, командир батареи Саббутин. Он так постарел и оброс такой окладистой бородой, что мы едва узнали его.

— А кто там председатель? — спросил Васька.

— Илья Федорович.

Васька довольно улыбнулся, будто не отца его выбрали председателем, а его самого. А когда митинг подходил к концу, Васька протиснулся вперед. Ему непременно хотелось поговорить с Саббутиным.

Саббутин сидел на платформе рядом с Порфирием и курил.

— А, Васька! — улыбнувшись сказал Порфирий. — Ну как? Не убили тебя? Ну, подсаживайся к нам.

Порфирий протянул Ваське руку и втащил его на платформу.

— Это партизан из Юнармии, — сказал он Саббутину, — первый в нашем отряде.

Но Саббутин и сам узнал Ваську:

— Ну и вырос же ты, Вася, за это время! Совсем шариком был, а теперь вот как вытянулся.

— А почему, — спросил его Васька, — вы мне тогда поклона не прислали, товарищ Саббутин?

— Когда тогда?

— С фронта, когда Семен Воронок у вас был.

— Ну, милый мой, — сказал Саббутин, — всех не упомнишь. На фронте много дела было, не до поклонов.


То, что рассказано в этой повести, не выдумка.

Конечно, всех мелочей не вспомнишь, кое-что невольно и присочинишь.

Но участники отряда, герои повести — настоящие, а не выдуманные люди, только в повести у них фамилии другие.

Многие из них живы до сих пор и довольно еще молоды. Самые старшие из нашего отряда — Андрей и Семен — теперь инженеры и работают на железной дороге. Недаром сыновья деповских. С самым младшим — Васькой — я недавно встретился на станции Минеральные Воды. Я ехал на курорт. Прохожу по платформе мимо паровоза, вижу — из окна высунулся машинист, чистым воздухом дышит, пот с лица вытирает. Я его сразу узнал — ведь сколько лет провели рядом.

Не только в отряде были мы с ним вместе, но и в Красной Армии, в которую вступили сразу же после прихода большевиков (Ваське тогда только тринадцатый год шел).

Вместе побывали мы и в Баку, и в Ленкорани, и в Махачкале, и в Хачмасе, и в Дербенте, и на границе Ирана. Воевали с азербайджанскими беками, с англичанами-интервентами и просто с бандитами. Как же было не узнать старого товарища!

А Гаврика, лучшего нашего стрелка, под Перекопом убили врангелевцы.

Героем он был у нас в отряде, героем и умер.

В те годы, о которых говорится в этой повести, я и все мои товарищи по отряду мало учились. Не до ученья было. Мы учились в боях защищать правое дело рабочих и крестьян — бессмертное дело великого Ленина! Зато теперь перед всеми нами открылась широкая дорога.

Каждый нашел свое призвание и свое место в жизни.


Загрузка...