Глава 6

Вовка-Кабанчик, заслуженный бомж Москвы, бродил по своему любимому маршруту – от станции «Арбатская» до Никитских ворот. Прохудившаяся подошва ботинок пропускала к его усталым ступням холод, влагу, грязь. Ему было плохо, и он с особым вниманием без зависти и надежды смотрел на встречных мужчин, обычных прохожих в обычной одежде, которая была для Вовки так же недоступна, как и счет в банке. Рядом с ним припарковался черный джип. Водитель громко хлопнул дверцей и, проходя мимо Вовки, едва не сшиб того с ног. Вовка посмотрел сердито на невысокого стройного франта с седыми волосами над молодым лицом и глазами пронзительно-синего цвета. Но тут же отвернулся, как умная, наученная горьким опытом собака отводит взгляд от более крупного, опасного пса. Седой парень прошел мимо Вовки, как будто мимо урны для мусора.

Тот с тоской уставился на его удобные, мягкие туфли. Седой подошел к табачному киоску, купил пачку сигарет, положил сдачу в большой бумажник и небрежно сунул его мимо кармана куртки. Вовку как будто молнией ударило. Он напрягся, задрожал и воззрился себе под ноги, чтоб никто не заметил, куда он смотрит. Седой сел в машину, захлопнул дверцу, неторопливо закурил и собирался тронуться с места, как вдруг его взгляд упал на оборванца, что-то поднявшего с земли. Ба, да это же его бумажник! Он для уверенности проверил свой карман и быстро выскочил из машины. Вовка не понял, отчего он упал в подмерзшую лужу. Над ним, как два синих фонаря, светились бешеные глаза, а ноги в щегольских туфлях с острыми носами наносили сокрушительные удары по самым уязвимым местам бедного Вовкиного тела. Он захлебывался слезами, соплями, кровью и понимал, что это конец, спасения нет. И вдруг что-то яркое, светлое налетело на Вовкиного обидчика, будто облако, и звонкий голос подарил надежду Кабанчику, а его палач удивленно оглянулся. В его куртку изо всех сил вцепилась миловидная девушка в красивом полушубке из голубой норки.

– Ты что делаешь, придурок! Ты же убьешь его! Я милицию сейчас позову!

Синеглазый оглянулся, лицо его разгладилось, губы сложились в чуть заметную, тонкую, многозначительную улыбку.

– Прошу прощения, мадемуазель, это ваш знакомый или вы просто представляете общество по защите животных?

– Я представляю общество по отлову таких скотов, как ты. Милиция! – Девушка помахала рукой приближавшемуся милиционеру.

Вовка с трудом сел, потер рукавом пальто лицо, и ему показалось, что он уже в раю. Рядом с ним стояла и ругала почем зря жлоба, который хотел его убить, девочка Мальвина.

– Я ничего, – прошептал он ей, сидя на земле. – Ну его. Пусть себе едет куда ехал, раз такой бешеный. Он подумал, что я бумажник его стибрил. А мне зачем? Просто вижу – лежит. Взял, посмотрел, может, кто потерял, думаю. Надо, думаю, отдать. Только кому?

– Что у вас случилось? – спросил милиционер. – Из-за чего драка?

– Собственно, инцидент исчерпан, сержант, – сказал синеглазый. – Так, недоразумение по поводу частной собственности. Но мы уже во всем разобрались. Спасибо. Вы свободны.

– А вы нет! – рявкнул милиционер. – Документы показывайте. Начнем с этого лежачего больного. Давай паспорт. Так. Владимир Серков, москвич. Чем занимаетесь?

– Я путешествую.

– Бомж, что ли?

– Наверно, можно и так сказать.

– Теперь вы. Никита Горовой. Временная регистрация есть. Чем вы занимаетесь?

– У меня бизнес. Оседлый образ жизни в отличие от этого путешественника.

– Девушка, ваши документы. Евгения Оболенская. Студенческий билет имеется в отличие от некоторых. Музыкальное училище имени Гнесиных. И что же вы с такими странными знакомыми здесь делаете?

– Я свидетель. Надеюсь, вы разберетесь в том, что произошло. Вот этот человек без всякой причины избил другого… путешественника. Я думаю, одного нужно задержать, а второго отправить в больницу.

– А вы не думаете поработать милиционером вместо меня? Думает она.

– Сержант, можно вас на минутку? – Никита отвел милиционера в сторону, жестом иллюзиониста провел по его карману, и они вернулись уже не чужими людьми.

– Ну что, – обратился милиционер к Жене. – Я могу вызвать «Скорую» для этого артиста. – Он ногой показал в сторону Вовки.

Тот сразу вскочил с земли.

– Не надо. Больницы мне не требуется. Я раз уже был в больнице. Били там еще хуже, чем этот хмырь.

– Как ты меня назвал? – двинулся вновь к нему Никита.

– Никак он вас не называл, – вмешалась Женя. – Он просто обобщил. И вообще – уезжайте вы отсюда. Я сама позабочусь о раненом.

Милиционер ушел, довольный собой и неожиданным гонораром, а Никита медлил, не сводя с Жени глаз.

– У меня другое предложение. Вместе отвезем этого кандидата в жмурики в больницу, а потом отметим наше странное и приятное знакомство.

– Вот и отмечайте. А у меня не было никаких приятных знакомств, и поэтому я просто отвезу больного человека к себе, перевяжу, дам лекарства, а потом доставлю его домой.

– Что за бред! Нет у него никакого дома, он же сам сказал. А к себе в квартиру такую копилку блох нельзя тащить.

– Мне надоело слушать ваши гадости. И времени нет. Пропустите нас.

Женя решительно потащила Вовку за рукав пальто к своему ярко-голубому «Фольксвагену»-«жуку» и помогла сесть на переднее сиденье. Никита долго смотрел им вслед. Затем достал маленький блокнотик и записал: Женя Оболенская, Гнесинка, Большая Черкизовская, «Фольксваген» №…

Когда машина Ирины остановилась у подъезда, из него вышли дочь Женя и престранный субъект, нелепо одетый, с такой походкой, как будто он идет в лыжах по тротуару, и с блестящим розовым лицом, которое, казалось, не меньше часа терли жесткой мочалкой. У Ирины от удивления приоткрылся рот, но она ни о чем не спросила, так поразило ее изумленное и восторженное сияние глаз Жениного спутника.

– Мамочка, – обрадовалась ей дочь. – Это Владимир Васильевич, мой знакомый. Понимаешь, один негодяй его ужасно избил. Я пригласила его к нам, перевязала руку, ногу, дала лекарства. Душ он принял. У него, знаешь, сложности с жильем.

– О!

– Нет, ты не поняла. Он идет сейчас к себе домой, то есть к друзьям. В общем, мама, это неважно. Я просто его проводила. До свидания, Владимир Васильевич. Звоните нам. Приходите иногда. Правда, мам?

– Конечно. До свидания. – Ирина посмотрела на гостя и почувствовала озноб. Человек всегда носит с собой образ своего пристанища – будь то дворец, комнатка в общежитии, нора в подвале, закуток на чердаке.

Ирина с дочерью вошли в квартиру, синхронно переоделись, дружно накрыли стол к ужину, изучили программу телевидения на вечер, отмечая то, что хотелось бы посмотреть. У них никогда и ни в чем не было разногласий. За ужином Женя была немного печальна и задумчива.

– Ты думаешь об этом бедняге? – спросила Ирина.

– И о нем. И о том, что в жизни больше грустного, чем хорошего.

– Думаешь, грустное не бывает хорошим?

– Бывает, – серьезно ответила Женя. – Оно может быть самым лучшим из всего…

Когда после ужина Ирина ушла в ванную, Женя позвонила. Ей ответил автоответчик. Она положила трубку, затем снова набрала тот же номер и сказала:

– Я всегда стесняюсь читать тебе свои стихи. А ведь это и есть мое к тебе отношение. Прочитаю-ка я их автоответчику. А он, если захочет, передаст их тебе.


Вся жизнь моя – сорвавшийся поток

Уносит мысль о чистом благородстве.

И вроде век уже не так жесток.

А что сердца? Замучены в сиротстве.

А если жить – не думать о себе?

И не жалеть о будущих невзгодах,

И раствориться полностью в судьбе

Осенних льдов на быстротечных водах?

Ну почему с тобою так тепло —

Прозрачным льдинкам хочется сорваться.

И только пальцы режу о стекло

Своей любви – смотреть и отражаться.


Ирина слушала, прислонясь головой к полуоткрытой двери ванной. Еще ничего не случилось. Есть лишь слова, настроения, догадки. Но перемены совсем рядом, и она не попытается их предугадать. Она будет просто ждать и подчиняться.

* * *

Когда раздался звонок в дверь, Маша уронила на пол бутерброд с маслом. Она всегда вздрагивала от звонков в дверь и по телефону. Поэтому телефон вечером она чаще всего отключала. Она торопливо подняла хлеб, тщательно вытерла масло с пола, зачем-то вылила горячий чай и сполоснула стакан. Лишь после этого она на пальчиках подкралась к двери и посмотрела в глазок: совсем незнакомый, довольно молодой и, кажется, красивый мужчина. Маша задумалась. Лучше всего тихонечко отступить в комнату, закрыться и ждать, пока он уйдет. Может, он адресом ошибся, может, спросить о чем-то хочет. Маша не знала в лицо почти никого из соседей. Звонок прозвенел еще раз. Маша тихонько попятилась назад, к двери комнаты, но тут услышала спокойный голос:

– Откройте мне, пожалуйста, не нужно бояться. Я хотел бы задать вам пару вопросов. Если вы приоткроете дверь, я покажу вам свое удостоверение.

– А зачем оно мне, ваше удостоверение?

– Вы поймете, что я пришел к вам не случайно, и вам поговорить со мной необходимо не меньше, чем мне с вами.

– Но я ни о чем не собираюсь говорить. Да еще неизвестно с кем.

– Мы не сможем ничего решить через дверь. Только соседей заинтригуем. Ладно, раз вы такая осторожная… Я пришел по поводу Вадима Коркина. Продолжать?

Звякнула снимаемая цепочка, щелкнул открываемый замок. Сергей вошел в крошечную прихожую, заметил старые, выцветшие, местами оборванные обои, тусклые лампочки в светильниках. Ему хорошо была видна кухонька со старой газовой плитой, кастрюли с многолетней копотью и веревка под потолком, на которой сушились полихлорвиниловые пакеты. Историческая примета давно ушедших, но незабываемых времен. Пик экономного быта. Сергей с любопытством взглянул на хозяйку сих апартаментов. Лет сорока, очень худая, стриженная просто «на нет», с лицом, в котором не было ни красоты, ни уродства, – такие живут под куполом своей незаметности, что иногда дает им великие возможности.

– Мы будем разговаривать в прихожей? Или, может, где-нибудь присядем?

– А вы что, пришли для долгого разговора? Так у меня времени нет. И вообще, вы, видимо, меня с кем-то перепутали. Я пару раз виделась случайно с человеком, которого зовут Вадим Коркин, но ничего о нем не знаю.

– И все-таки пропустите меня хотя бы на кухню, я покурю, если вы не возражаете.

Маша пожала плечами, первой прошла на кухню, придвинула гостю табурет и поставила блюдечко на край стола. «Пепельниц у меня нет».

– Одна живете? – поинтересовался Сергей.

– Да, хотя это не ваше дело. А теперь объясните, пожалуйста, почему вы у меня ищете Вадима?

– А он у вас никогда не бывал?

– При чем здесь это? Что вам нужно? Бывал – не бывал… Да не помню я. Может, и заходил когда-то.

– Зачем заходил? Вы кто друг другу – любовники, приятели, партнеры по бизнесу? Какие у вас общие дела?

Маша впервые прямо и пытливо взглянула Сергею в глаза.

– Я полагаю, вы из милиции или адвокат жены Вадима. И вас интересует его завещание.

– Я частный детектив. И меня безумно интересует это завещание. Причем я такой не один.

– Вы что, никогда не слышали, что мужчины иногда хотят оставить состояние не жене, а другой женщине?

– Слышал, причем не раз и даже не два. Но всегда возникают вопросы. На одни можно ответить с ходу, на другие – нет. Почему он именно вам оставил большое состояние? Если это, простите, любовь, то почему он так мало беспокоился о вашем благополучии до сих пор? Извините, но я уже узнал, сколько вы зарабатываете паспортисткой в ДЭЗе. Ровно столько, чтобы вести вот такой образ жизни. – Сергей неопределенным, но очень выразительным жестом обозначил жилище Марии. – Если бы у вас хотя бы эпизодически появлялась дополнительная сумма, все выглядело бы немного иначе.

– Как? – угрюмо усмехнулась Мария.

– Здесь были бы предметы, выходящие за рамки строжайшей целесообразности.

– Вы меня щадите. Здесь прежде всего была бы другая женщина, из тех, которым платят. Я не проституток имею в виду, а наоборот – женщину, представляющую ценность для мужчин.

– Насчет женской ценности мы могли бы поболтать в свободное время. Думаю, вы слишком комплексуете. Но в нашей ситуации времени в обрез, а вопросов море. Почему Вадим оставил вам дом и деньги? Может, вы оказали ему большую услугу? Может, он в чем-то перед вами виноват? Или вы подставное лицо? Мария, вам отныне придется отвечать на такое количество подобных вопросов, что вам захочется опять стать бедной. Дело в том, дорогая моя наследница, что Вадима Коркина больше нет. Я долго молол тут всякую чушь, чтобы убедиться в том, что вам это неизвестно.

– В каком смысле его нет?

– Он мертв. И пришел он в это прискорбное состояние через несколько дней после того, как переписал на вас завещание.

Сергей замолчал, и на кухне стало холодно, жутко, беспросветно. Только странный звон разбивал тишину. Сергей и Мария одновременно посмотрели на посуду, затем на ее руки, лежащие на столе. Это они так дрожали, что чашки прыгали на блюдцах. Сергей взглянул на желтое, восковое, как у покойницы, лицо Марии, в ее глаза, устремленные в одну точку, быстро встал, поднял ее со стула и потряс за плечи.

– Его убили? – бесцветным голосом спросила она.

– Почему вы это спросили? Почему вы сразу решили, что его убили?

– Потому что только это, видимо, и могло с ним случиться. И со мной. Я имею в виду тот чертов шанс, который выпадает стольким людям, и ничего. А мой шанс обязательно должен был меня добить.

Сергей молча положил на стол визитку со своим телефоном. Надевая куртку в прихожей, он обратил внимание на ветровку, которую обычно носят подростки. Впрочем, Мария худая, у нее вполне может быть такая вещь. Скажем, по утрам бегает в ней вокруг дома.

Загрузка...