– 23 -

Я пришел в себя почти перед самым приземлением, лучше даже сказать – на земле, да и то не до конца – мерзкая слабость и дрожь во всем теле.

На пустыре (поле… не знаю), где мы сели, было абсолютно темно, ни светлой полоски над космодромом вдалеке, ни отсвета городских огней – ничего. Только маленькая с красными фонариками далекая телебашня в центре городка. Через мое стекло в свете фар «амфибии» Зинченко поблескивали мокрые от дождя белесые чахлые кустики лебеды, дождевая пыль мягко как бы терлась о верх моей «амфибии».

Они ворвались в мою кабину, наверное, через полсекунды после приземления, я уже сидел в кресле, а не валялся в нем, как почти весь обратный путь. Там, наверху, обе наши машины совершенно не годились для плотной, полной стыковки и перехода из одной в другую. Зинченко, скорее всего, спарив нас на магнитах, погнал обе «амфибии» к земле с максимальной скоростью, и, когда резко затормозил перед самой посадкой, я от толчка очнулся. Они перетащили меня к Зинченко, и несколько минут мы сидели молча, Зинченко только спросил у папы, может быть, все-таки для страховки засунуть меня в барокамеру, но я отрицательно покачал головой. Потом он снял напряжения на всех соединяющих машины магнитных присосках, – мне показалось, что обе «амфибии», слегка качнувшись друг от друга, как бы вздохнули.

Зинченко, проверив контакты, позвонил во Дворец бракосочетаний, на свадьбу. Я услышал голос главного распорядителя. Зинченко попросил его, не отвлекая гостей, позвать к телефону жениха. Юра долго не подходил; я увидел, как в мокрых кустиках лебеды шмыгнула маленькая мышка; наконец Юра взял трубку, и Зинченко сказал ему, что все в порядке, просто Рыжкин-младший захотел на своей «амфибии» проветриться, попорхать, а ему, Зинченко, показалось, что он рванул «амфибию» слишком резко и излишне вертикально, – тогда он, Зинченко, поспешил за ним, прихватив с собой и Рыжкина-старшего… Вот, собственно, и все. Остальное пусть Юра нафантазирует сам, потому что, если все дело в веселой прогулке, то почему же гости, нагулявшись, не вернулись (а они не вернулись и не вернутся). «Ну, скажи, что у Дмитрия Владимировича Рыжкина разболелся зуб мудрости». Словом, не вернутся. Лично сам он, Зинченко, намерен немедленно каким-нибудь ночным рейсом махнуть на пару дней (всего ведь на пару дней, неужели же он, черт побери, за два года не имеет на это права?!) к матери на Обь, побродить с удочкой, на кларнете поиграть – уже два года не играл… Еще неплохо было бы без особого ажиотажа забрать на гардеробе на работу пальто Рыжкина-старшего и Рыжкина-младшего. Остальное – нормально: патрульных он отвадил, номера машины они не знают, скандала не будет. Все. Жене – привет. Гуляйте.

Он положил трубку, и мы посидели еще недолго молча. Потом он вышел на пустырь вместе с нами (что-то непонятное тихо ныло в мокром воздухе) и помог нам залезть в нашу машину. Дождевая пыль чуть поредела и висела над нами почти неподвижно.

Мы залезли в «амфибию». Зинченко, держась за дверцу, остался снаружи.

– До свиданья, – сказал он. – До встречи. Послезавтра, к концу рабочего дня, прилечу, вернусь.

Непонятно почему, но его слова я ощутил как сигнал, не просто услышал, а именно ощутил.

– Я не приду, – сказал я.

– Не надо, – сказал он, – не приходи. Отдохнешь – тогда придешь.

– Я вообще не приду, – сказал я.

После длинной паузы я скорее почувствовал, чем увидел, что папа повернулся к Зинченко и несколько раз медленно кивнул головой; я поднял глаза на стекло переднего обзора – папино лицо в нем было без выражения, пустое.

– Ну что же, – как-то вяло сказал Зинченко. – Если твое намерение не изменится, надо будет зайти написать заявление.

Он захлопнул нашу дверцу, и через секунду его «амфибия», рявкнув, ушла в воздух.

Папа покрутил ручки управления и включил двигатель на нейтральную скорость.

Я наклонился и, опершись плечом на его колени, отсоединил контакты, вынул из-под главного пульта свою приставку и отдал ему.

Несколько секунд он разглядывал ее, после не то кивнул, не то вздохнул, засунул ее в ящик под кресло, и мы плавно взлетели.

Мы летели очень медленно, тихо…

Красные огоньки телебашни стали постепенно приближаться: как лететь домой иначе, прямиком, было неизвестно, мы оба не знали, с какой загородной стороны на нее смотрим.

Наверное, густые облака дождевой пыли снова пришли в движение: «амфибию» раскачивало; по другой, своей причине, она мелко дрожала, постепенно успокаиваясь.

По кругу дозволенной зоны мы обогнули телебашню. На улицах под нами никого не было, ни одного человека, пусто, только вдоль плавно изгибающейся стены управления Института низких температур поднявшийся ветер тащил по асфальту огромную мокрую скомканную бумагу.

Папа заговорил со мной метров за триста от дома.

– Если ты не передумаешь, – сказал он, – довозись, пожалуйста, с нашим роллером, там существенная поломка, я смотрел, работы дня на два, а «амфибию», скорее всего, придется отдать обратно.

– Возможно, – сказал я. – Хорошо, я посмотрю роллер.

– Возвращаемся без пальто, – сказал он. – Что мы маме скажем?

– Не стоит беспокоиться, – сказал я. – Что-нибудь скажем. Или ничего – скорее всего, она уже спит.

– Ну, если так, – сказал, папа. – А то она завтра утром, за чаем, спросит: «А где же ваши пальто?» Что мы ей ответим? Мне что-то в голову ничего не приходит… О! – сказал он потом. – Кажется, придумал. Просто мы решили слетать домой и узнать, как ее голова – прошла? А потом передумали возвращаться на свадьбу и остались дома – устали.

– Завтра за чаем так ей и объясним, – сказал я. – Утром.

– Смотри-ка! – сказал он. – Окна!

Я поглядел – наши окна светились.

Я кивнул.




This text was formated to HTML using ClearTXT program. download it free at http://www.gribuser.ru/


This file was created by NewEuro
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
13.01.2004
Загрузка...