Адресная книга вымышленных литературных персонажей

АРСЕН ЛЮПЕН ЖИЛ ПО СОСЕДСТВУ

Арсен Люпен жил по соседству[1] со мной, а я и знать не знал. На нечетной стороне, всего в нескольких домах от меня. Это была темная улица на окраине Нейи у Булонского леса, около Климатического сада и аллеи для верховых прогулок. Тогда там еще оставалось несколько старых особняков в стиле конца века, за ними присматривали лакеи в полосатых желто-черных жилетах с перьевыми метелками под мышкой. Большинство из этих домов теперь уступили место многоэтажкам — и солнечного света на улице еще поубавилось.

Мне было лет двенадцать, и вот уже несколько месяцев я с упоением читал о невероятных приключениях джентльмена-грабителя по мере пополнения серии. До этого были романы Александра Дюма или Жюля Верна — тома в красных переплетах с золотым тиснением, зачитанные до дыр предыдущими поколениями, Арсен Люпен же, в отличие от них, стал моим первым более или менее современным героем в книжке карманного формата.

Мне нравилась его беззастенчивая фантазия, щегольство, его находчивость. Я знал разные его имена, псевдонимы, за которыми он скрывался, знал и неизбежно влюблялся во всех его красавиц — девушек с зелеными глазами[2], знал, и где он жил, — методично, по округам вел я список его адресов. Это всегда были богатые кварталы, и вдруг однажды в «Хрустальной пробке» — только что вышедшей книжке его подвигов — я случайно обнаружил, что у Арсена Люпена среди многих парижских пристанищ был склад краденого на первом этаже дома номер 95 по улице Шарля Лаффита.

Адрес точный. И совсем рядом, в нескольких домах от меня. Название улицы написано полностью — ошибки быть не могло, оно сразу бросилось мне в глаза, я оторопел, все внутри перевернулось. Никогда не забуду, как в тот момент кругом пошла голова. То ли моя жизнь вдруг провалилась в вымышленный мир, то ли воображаемое пробилось в мою действительность — миры просачивались друг в друга. Значит, все правда, все происходит здесь и сейчас. Чтобы убедиться в этом, хватило одного-единственного адреса. Как говорится, не верь глазам своим. Я думал, что эту тихую скучную улицу знаю как свои пять пальцев, а она, оказывается, была ареной таинственных приключений. Вероятно, здесь проще оставаться незамеченным — потому Арсен Люпен и выбрал это место. Вот же тот дом — рукой подать, но теперь, едва я приближался к нему и пытался представить себе, что таится за его дверью, меня охватывала тревога, смешанная со смутным удовольствием.

С той поры дом 95 по улице Шарля Лаффита стал волшебным проходом в мир, где Арсен Люпен обретал плоть и кровь, — он частенько бывал в моем районе, и мы могли бы с ним встретиться, особенно вечером, когда на город опускались сумерки и он являлся проверять склад (интересно, в каком из своих обличий?). Адрес подтверждал его существование. Рассказывать про это не стоило, дабы не выдать тайну, открытую, казалось, только мне, единственному посвященному, почти сообщнику. Кирпичный дом, что стоял здесь, казался нежилым, а окна его всегда были закрыты ставнями. Но это чтобы сбить со следа. Адрес, возможно, относился не к самому дому, а к ангару — простому хранилищу мебели, построенному на заднем дворе и совершенно лишенному великолепия тех дворцов, где так искусно пускал пыль в глаза джентльмен-грабитель; грабителю такое помещение еще могло принадлежать, джентльмену — никак. Однако самого по себе адреса было достаточно, чтобы я мог перенестись в другую реальность и убедиться, что все это не просто мои выдумки. То, что мой неуловимый герой, который всю жизнь мистифицировал окружающих, мог появляться здесь лишь тайно, под покровом ночи, еще больше укрепляло зародившуюся во мне веру в его существовании, и даже сейчас я не убежден, что это были лишь фантазии. Он еще и не такое выдумывал, и многим успешно морочил голову. Кто из нас, впервые увидев скалу-иглу в Этрета, не задумывался, а вдруг она и впрямь полая внутри?

Как для древних греков пещера на мысе Тенар на юге Пелопоннеса была входом в подземное царство, в преисподнюю, откуда нет возврата, так и этот, ничем с виду не примечательный дом, совсем рядом с моим, остается для меня проходом в тайный мир, конкретным местом на карте, где воображаемое во мгновение ока становится реальным.

Ведь адрес существует, а значит, имеет силу доказательства. На этом-то я и попадаюсь: мои прежние представления рушатся, а вместе с ними падает хрупкая стена, отделяющая вымысел от реальности, и в мой мир врывается новый персонаж. Всякий раз, когда в романе встречается адрес, я спотыкаюсь, останавливаюсь и замираю в нерешительности. Подробно изучаю эту визитную карточку, как бы ненароком оставленное приглашение, и борюсь с соблазном юркнуть в приоткрытую посередине фразы дверь. Новый путь может завести в тупик, а может оказаться кратчайшей тропинкой, которая приведет меня к новым историям. Автор подает мне знак, приглашает на свидание. Совсем необязательно идти по указанному адресу, достаточно просто закрыть глаза и перенестись туда мысленно. Я не сопротивляюсь, а всецело подчиняюсь магическому свойству адреса превращать виртуальных героев во вполне реальных людей, которые жили, но отошли в мир иной.

Мало-помалу улицы, по которым я ходил всегда, которые видел мельком или куда только собирался, оказались сплошь заселены героями книг. Они могли жить в двух шагах — или на другом конце Парижа. Фасады реальных зданий обросли вымыслом, как строительными лесами.

Маршрут моих прогулок определяется чтением. Я хожу по городу, как по библиотеке, расставляя жильцов по домам, их имена на разновременных планах города чертят мне карту параллельного мира, населенного призраками.

Придет охота — я буду знать, где найти Эдмона Дантеса (Елисейские Поля, дом 30), Жана Вальжана (улица Вооруженного человека, дом 7), Бенжамена Малоссена (улица Фоли-Реньо, 78). Смогу при желании пообедать за одним столиком с Эженом де Растиньяком в «Роше де Канкаль» на улице Монторгей или заявиться в салон на улице Монталиве и вместе с Шарлем Сванном выразить восхищение диваном «Бове» с узором из виноградных листьев — конечно, если Вердюрены еще не переехали на набережную Конти, где двадцать пять лет спустя я обнаружу то самое «канапе из сновидения», которое словно по волшебству оказалось среди новой мебели. Интересно, удастся ли дозвониться по телефону ДАНТОН-25-30 до Леона Дельмона с четвертого этажа дома пятнадцать на площади Пантеона, где его поселил Мишель Бютор (роман «Изменение»), пока он не уехал поездом в Рим к своей любовнице Сесиль? Еще можно по-соседски зайти к Жоржу Дюруа (он же Милый друг из одноименного романа Мопассана) на улицу Бурсо, в семиэтажный дом с видом на траншею Западной железной дороги, прямо напротив окон квартиры на Римской улице, где в это самое время устраивал свои вторничные приемы Малларме. Если дома пусто или никто не отвечает, значит, хозяева отлучились, только и всего. Я еще вернусь, я не сдамся.

Парижские здания — настоящие палимпсесты литературного мира, и для меня мгновенно восстанавливать их текст может кино; когда в фильме Трюффо «Антуан и Колетт» молодой Дуанель высовывается из окна в отеле «Европейский» (улица Леклюза, 17, рядом с площадью Клиши), вымысел и реальность сливаются воедино: их объединяет конкретное место, там, на задворках XVII округа, я, когда захожу, могу совершить этот магический переход из одного мира в другой. Вот, значит, где он жил, думаю я, глядя на третий этаж, где, облокотившись на перила, Антуан болтал с Колетт и ее родителями: их дом был аккурат напротив, под номером 10. Прочитанный роман нужно снабдить иллюстрациям, я должен их найти и подписать строчками из книги. Так, например, прочтя романы Жана-Филиппа Туссена о Мари (Мари Мадлен Маргарита де Монтальт), я отыскал ее квартиру в доме 2 по улице Врийер, напротив Французского банка.

Каждый такой адрес открывает путь моим бесконечным фантазиям. Так, даты на могильном камне, своего рода романы в миниатюре, к которым в итоге сводится жизнь, будоражат любопытство праздно гуляющих по кладбищу. Нагромождение случайных цифр: номера округов, этажей, телефонов, номера домов на разных улицах, бульварах, набережных и в переулках — это разные эпохи, которые наслаиваются друг на друга, входят в резонанс и, наконец, сливаются в рифмованном созвучии. Их сдержанный лиризм образует пеструю антологию поэзии разных жанров и не позволяет все свести к простому перечислению. Адреса — это вехи жизни человека, отрезки пути, причудливой сетью покрывающие карту города и рисующие на ней зигзагообразный маршрут с остановками, пересадками и неожиданно возникающими черными дырами, размыкающими непрерывную цепь событий. По этому странному рисунку можно проследить весь наш жизненный путь: мы то крутимся в одном и том же квартале, перескакивая от дома к дому, то совершаем длинные броски с правого берега на левый, из центра на окраину. У каждого из нас своя топография, свои полюсы притяжения и свои слепые зоны.

Я вполне смог бы воссоздать занятное генеалогическое древо с помощью одних только адресов на старых конвертах или на гостиничных бланках, которые на свой лад рассказывают историю моей семьи. Как и фотографии в семейном альбоме, эти адреса трогают лишь меня одного. Улица Фоссе-Сен-Бернар, 15. Улица Ренн, 150. Улица Дюфренуа, 4. Улица Дарданеллы, 10. В каждом адресе еще отзывается присутствие тех, кого уже нет на свете. Наша история пишется здесь, в Париже. Последняя остановка на кладбище Монпарнас... Интересно, какова же логика всех этих перемещений? Я знавал одного закоренелого холостяка, который переезжал каждый раз, когда его старый консьерж поступал на работу в новый дом.

А разве не того же рода любопытство побуждало частного детектива К. М. Хютте, персонажа романа Патрика Модиано «Улица темных лавок», заполнять стеллажи в своем офисе на авеню Ньель, коллекцией «ежегодников Боттена[3], телефонными и прочими справочниками за последние пятьдесят лет»? Хютте полагал, что «ни одна другая библиотека не содержит столько ценных и волнующих сведений».

Адреса не просто сохраняют в реальной жизни следы минувшего времени или ушедших от нас людей. В мире вымысла они превращают меня в детектива. Вот я следую за Фредериком Моро из «Воспитания чувств» Гюстава Флобера, прохожу под окнами третьего этажа дома 24-бис по улице Шуазель, и сейчас мне откроются тайные подробности жизни госпожи Арну, о которых умолчал Флобер.

Ведь автор рассказал нам не все, и его герой продолжает существовать, теперь уже самостоятельно, на полях повествования, в привычной для себя обстановке. Я ловлю писателя на слове, и прямо со страниц книги выхожу на улицу, чтобы пополнить свой архив апокрифов. Провожу расследование на местности, проверяю адреса, упомянутые в романах, фотографирую то, что сохранилось. Фасады, таблички с номерами домов, дворы и парадные. Хозяева любезно открывают мне двери, что, надо признаться, всегда немного изумляет, и приглашают зайти. Я рисую планы, словно набрасываю черновики уже написанных рукописей. Прочесывая Париж, я как бы заново заполняю рабочие блокноты, вместо Флобера или Золя, и населяю город их персонажами.

Улица Турнефор прежде носила имя Нев-Сент-Женевьев, о чем свидетельствует каменная табличка, сохранившаяся на пересечении с улицей По-де-Фер. Именно здесь, где начинается такой крутой и неудобный спуск, что конные повозки тут проезжают очень редко, в доме 24 находился пансион Воке[4]. Передо мной семенит пожилая женщина и ведет меня по лабиринту из двориков и садов, скрытых в глубине квартала. Она прожила здесь всю свою жизнь, каждый день ходила этой же дорогой в школу и по сей день живет в доме, где умерли ее родители и где суждено умереть и ей. «В девятнадцатом веке здесь располагался “буржуазный пансион”», — сказала дама. «Владелиц звали мадам Крузе, мадам Унье, мадам Буасан, как-то там еще... Бальзаку не пришлось ничего выдумывать. Помните, как у него написано? “All is true[5]”». Она говорит обо всех так, словно знавала их лично. Еще чуть-чуть, и я разгляжу за оградой силуэты мадам Воке — «Надо же! Вы произносите “Вокер”, прямо как Вотрен», — отца Горио, господина Пуаре, мадемуазель Мишоно, в погожий день пьющих кофе «под сенью лип».

Кто знает, вдруг кто-то из жильцов и консьержей, которых я расспрашиваю, зачитывая пассажи из книг, проникнется гордостью, почувствовав себя в каком-то роде наследником вымышленных постояльцев, и тоже начнет выдумывать продолжения, как я?

Я выступаю за то, чтобы вымысел был зримо обозначен. Парижу давно пора уважить права литературы, а столичной мэрии — увековечить своих героев, взяв за образец такие редкие примеры, как улица Монте-Кристо (станция метро «Александр Дюма»), улица д’Артаньяна (в Двенадцатом округе) и улица Люсьена Левена (упирается в улицу Стендаля). Я жду, когда улицу Шарля Лаффита по праву переименуют в улицу Арсена Люпена. И когда, отдавая дань уважения, установят мемориальные таблички, например, на бульваре Ришар-Ленуар 132, где обитал комиссар Жюль Мегрэ, или на улице Тампль, 17, где с 1838 по 1840 год проживал знаменитый принц Родольф, великий герцог Герольштейнский, защитник отверженных, о приключениях которого Эжен Сю повествует в «Парижских тайнах».

Через несколько лет после того, как я покинул Нейи и нашу старую квартиру, но не Арсена Люпена, ставшего тем временем моим главным вдохновителем, мне довелось узнать, что один адрес может скрывать в себе другой, и улица Шарля Лаффита, 95 — это шкатулка с двойным дном. Маленький кирпичный склад хранил больше тайн, чем я себе представлял. Я вернулся уже не просто как сосед и погрузился в исследования.

Сличив старые планы города с аэрофотоснимками и проведя расчеты на местности, как делали в прошлом землемеры, я нашел кое-какие зацепки и убедился, что еще при Арсене Люпене задняя стена дома выходила на обратную сторону великолепной усадьбы восемнадцатого века. Сегодня этой усадьбы больше нет, но тогда ее называли Павильоном Муз. Барельефы, колонны и мраморный бассейн, в котором купалась еще госпожа де Помпадур, придавали ей внешнее сходство с итальянской виллой. Вход находился с другой стороны квартала напротив Булонского леса, дом числился по бульвару Майо, 96, с тех пор в переименованном этой части в бульвар Мориса Барреса. Владелицей дома в то время была Жанна Леблан, старшая сестра писателя.

Итак, историограф нашего грабителя умышленно выбрал именно эти места, поскольку был хорошо с ними знаком. Он словно примерял на себя роль сводника, тайно приглашая героя навестить свою сестру, которая жила в двух шагах. Люпену, превосходному гимнасту, нужно было лишь взобраться на смежную стену, разделявшую два сада, чтобы проникнуть в жизнь семьи Леблан. В Париже ему также принадлежали многие другие квартиры с секретом, связанные потайными ходами (на улице Шальгрен), или находящиеся в зданиях с двумя выходами (на улице Матиньон). По словам Леона-Поля Фарга, их должен хорошо знать любой парижский таксист, если не желает, чтобы пассажир оставил его с носом[6]. Адрес был зашифрован: войдя с одной стороны в дом 95 по улице Шарля Лаффита, я оказывался с другой у дома 96 по бульвару Майо. Маршрут вел от Люпена к Леблану. Они были людьми одного круга.

Но и это еще не все. Изучив архивы дома, я вскоре понял, что Морис Леблан, видимо, имел в виду другое имя, а семейная история была лишь прикрытием: в 1905 году, на заре карьеры Люпена, когда его имя было у всех на слуху, Павильон Муз принадлежал знаменитому денди «Прекрасной эпохи» Роберу де Монтескью, графу де Фезенсаку, близкому другу Пруста и прообразу его барона де Шарлюса. Пространство расширялось, множилось, словно отражения в зеркальных комнатах дворца иллюзий. Раздвижные панели, полупрозрачные зеркала, потайные двери, спрятанные за цветочным узором гобеленов, один адрес вел меня к другому, создавая проходы меж книгами. Вот Арсен Люпен открывает дверь своего склада отмычкой и, минуя несколько слов, снова появляется по другую сторону стены с тростью и цилиндром в руке в Белой гостиной или Зале роз в окружении гостей Монтескью, среди которых принцесса де Караман-Шиме[7], Анна де Ноай, она же принцесса де Бранкован[8], Габриэль Форе[9], Рейнальдо Ан[10], сидящий за роялем, — среди них писатель набирал героев для романа «В поисках утраченного времени». На этот раз Люпен привел меня к Прусту. Завсегдатай замков и высшего общества, Люпен чувствовал себя как дома, а Монтескью, любивший водить знакомство с прохвостами, наверняка был бы рад узнать, что в его круг инкогнито вошел такой негодяй.

Ничего подобного на современных картах города не найти, ведь их постоянно обновляют. Упрямая реальность порой не желает подстраиваться под литературные произведения или соответствовать моим фантазиям. Но приходиться смириться: некоторые улицы мне не удалось отыскать в Париже, и эти улицы-невидимки заводят мои изыскания в тупик. Они не упоминаются ни в одном путеводителе, и добывать я там не могу. Названия им специально для своих книг придумали Эдгар По (кажется, что улица Морг существует, но в действительности ее никогда не было), Жорж Перек (кропотливый архитектор улицы Симон-Крюбелье[11]) или Жюль Ромен (где же в районе Вожирар эта улица Дайу?). Оторванные от реальности части города невозможно обнаружить. Писатель игнорирует кадастровый план, наделяет себя властью этакого префекта Османа и прокладывает новые улицы, перекраивая под себя целый квартал. Но даже в книгах мне больше по душе, когда действие разворачивается в реальной обстановке, а не в павильоне на фоне нарисованных декораций. Стендаль не любил описания, но ему достаточно было написать: «Люсьен Левен, Лондонская улица, дом 43» — и герой его неоконченного романа тотчас делался настоящим. И не важно, что сегодня здание банка «Ван-Петерс, Левен и компания» больше не будоражит воображение, превратившись в один из входов вокзала Сен-Лазар, где каждый день бывают тысячи пассажиров.

Частенько по мере обследования местности я обнаруживаю другие обманки, куда более коварные. Изучать точный адрес — мой пунктик, и в этом я подобен одержимому воздыхателю, готовому часами терпеливо стоять у двери, подкарауливая маловероятную удачу. И иногда в конце концов я понимаю, что автор нагло меня надул. Например, несмотря на адресную табличку, украшающую фасад дома номер семь по улице Гренель, здесь вовсе нет двери, ведущей в «красивый особняк с внутренним двором, садом и восемью роскошными квартирами» из книги Мюриель Барбери «Элегантность ежика». На его месте я нахожу здание с шикарным бутиком «Прада» во весь первый этаж. Здесь нет безвкусно одетой консьержки Рене Мишель, «некрасивой, толстой, низкого роста», но начитанной, вместо нее меня встречает улыбающийся продавец, модный, одетый во все фирменное. Он любезно приглашает меня зайти, попутно предлагая несколько добротных вещей — вдруг я на них соблазнюсь. Похоже, я тут не первый такой читатель. Менее образованный, чем вымышленная консьержка, продавец чуть смущенно признается, что о ее приключениях еще не читал, но, чтобы не разочаровывать клиентов, обещает когда-нибудь потом обязательно посмотреть фильм по этому роману и восполнить свой пробел... Интересно, дадут ли скидку, если прийти сюда с книгой?

Со всеми этими поддельными адресами нужно держать ухо востро, они так и норовят обмануть невнимательного читателя. Некоторые, казалось бы, легко отыскать, но то, как бодро их номера переваливают за сотню, должно насторожить и внушить подозрение. Здесь необходимо учесть некий коэффициент мистификации. Подобный сюрприз ожидал меня, когда в поисках журналиста Жерома Фандора, помощника полицейского Жюва, я шел по улице Рише. Судя по моим скрупулезным записям, он должен был жить в доме 119, но мне даже не пришлось идти до конца улицы, чтобы понять, что до ста девятнадцати добраться не удастся — улица скромно насчитывала от силы шестьдесят домов. Я также не обнаружил номера 220 по улице Прованс, место жительства месье Бастьена, которого Жорж Фейдо сделал швейцаром в отеле «Либр-Эшанж». А Морис Леблан, видимо покрывая Арсена Люпена и желая направить комиссара Ганимара по ложному следу, указывал ненастоящие адреса. Нет на свете ни номера 44 по улице Шальгрен, ни номера 25 на площади Клиши, ни 143-го бис по улице Риволи.

Я быстро раскусил эти маленькие приставочки «бис», такие элегантные, немного старомодные, которые выглядят так правдиво и так усыпляют бдительность. Автор словно шутливо подмигивает, заставляет цифру споткнуться. Меня это сразу настораживает, и в половине случаев оказывается, что адрес фальшивый. Так, Оскар Тибо, несмотря на заверения Роже Мартена дю Тара, никак не мог жить в доме 4-бис по улице Юниверсите, так же как и Дютийоль по прозвищу Улюлю, «человек, проходящий сквозь стены», из новеллы Марселя Эме — на улице Оршан, 75-бис, поскольку она больше похожа на переулок. Эти коварные и обманчивые «бисы» втискивают воображаемые здания в ряды настоящих, образуя двойную реальность. Они создают пустые номера между уже существующими или за их пределами. Эти дома всегда где-то рядом, но невооруженным глазом их не увидеть, это воображаемое пространство. Вы готовы поручиться, что дом должен быть здесь, затерявшийся между двух фасадов или в слепой зоне, просто, наверное, вы его проскочили. Не разглядели.

Литературный герой, обитающий по адресу с «бисом», скрывается в недрах этих «сверхштатных», суперплоских домов, настолько тонких, что они способны вклиниться в просвет между двумя другими и остаться незамеченными. Герою приходится жить в «сплюснутом доме», без толщины и объема, в «постройке с носом корабля». Подобные дома во время своих странствий описывал Роже Кайуав «Кратком путеводителе для призраков по XV округу». Эти «фальшивые дома» «дома-лезвия», не толще книжной страницы, созданы как раз для таких персонажей. Кажется, их населяют только «миметические существа, копирующие наши привычки и поведение». Благодаря неким «безумным архитекторам», которые следуют каким-то таинственным планам застройки, воображаемое становится реальностью. Эти призрачные адреса, за которыми прячутся мниможивые, поддельные люди, показывают, что вымысел живет по соседству.

Я никогда не сдаюсь. Найти нужный адрес — только полдела. Если мои герои больше здесь не живут, я знаю, где их можно отыскать. Нужно продолжить расследование, повернуть время вспять, справиться в городских архивах. Ответы на все мои вопросы сокрыты в бетонированных глубинах Национальной библиотеки на набережной в квартале Тольбиак. Я толкаю двери, похожие на створки сейфа, спускаюсь по головокружительным, висящим в пустоте эскалаторам, прохожу по бесконечным стеклянным коридорам, похожим на залитые холодным светом аквариумы, и попадаю в расположенный на нижнем уровне зал № 10. Вот сохраненное на микропленке полное собрание ежегодного справочника Дидо—Боттена. На его страницах перечислены парижские адреса: по всем улицам и за все годы, начиная с 1838-го. Мы все тут учтены. Мне приносят коробки с катушками. Часами я прокручиваю на экране сотни мерцающих столбцов. По каждому адресу отмечаю фамилии жильцов. Это мои подозреваемые. Все нужно проверить. Кто жил в доме № 24-бис на улице Шуазель? А в доме № 7 на улице Вооруженного человека? А в доме № 132 на бульваре Ришар-Ленуар? Я просматриваю все эти адреса в поисках какой-нибудь упущенной улики. Может быть, я перепутал списки? Или поменялись номера домов? Куда девались мадам Арно, Жан Вальжан, комиссар Мегрэ? Имен, которые мне нужны, как всегда, нет. Но я упрям. Знаю, что это дело бесконечное. Помимо всего прочего, есть же свидетели: те, кто проживал по тому же адресу, на той же лестничной площадке и с кем стоило бы поговорить. Рутинная работа, выражаясь профессиональным языком. Начнем с того, что опросим соседей.

В 40-х годах XIX века Розанетта Брон, которую друзья прозвали Капитаншей, жила на третьем этаже дома № 18 по улице Лаваля (ныне это улица Виктор-Массе), прилегающей к улице Мальзерб, за площадью Пигаль. Ее историю рассказывает нам Флобер в «Воспитании чувств». Взбалмошная, но великодушная куртизанка, которую мужчины передавали друг другу, она устраивала костюмированные балы, на которых тайком от жены бывал Жак Арно. В один из таких вечеров он представил Жанетту Фредерику Моро, и она стала его первой женщиной. «Вот увидите, это премилая девочка», — сказал Жак Арно Фредерику, поднимаясь по лестнице. Дом был освещен цветными фонарями. В квартиру набилось больше 60 человек, которые кружили в фарандоле, перетекавшей из комнаты в комнату. Мне вспоминается большая желтая гостиная, будуар, обитый бледно-голубым шелком, и спальня со стоящей на возвышении и застеленной покрывалом из лебяжьего пуха кроватью под балдахином со страусовыми перьями. Прежнее здание снесли и построили на его месте другое (что же оно мне напоминает?), но справочник Дидо—Боттена дает в алфавитном порядке список всех жильцов дома № 18 по улице Лаваля по состоянию на 1846 год, когда Фредерик знакомится с Розанеттой:

Не оттого ли Флобер поселил ее здесь, что был лично знаком с кем-то из жильцов? Завсегдатай этого квартала содержанок и художников, он часто бывал неподалеку, в доме по улице Фрошо, 4, на воскресных ужинах Аполлонии Сабатье, по прозвищу Президентша. Именно она стала прототипом героини его романа и той женщиной, ужаленной змеей, которую воплотил в мраморе Огюст Клезинже, ее обнаженное тело, изогнутое в экстазе, до сих пор можно увидеть в музее Орсе[12].

В ее салоне Флобер встречался с друзьями: Теофилем Готье, Луи Буйе, Эрнестом Фейдо, Шарлем Бодлером или Максимом Дюканом, которым отводили самые почетные места.

В записных книжках и письмах писателя я долго искал упоминание об одном из жильцов дома 18 по улице Лаваль. Обращался к знатокам его творчества, расспрашивал осведомленных читателей (а возможно, и более меня помешанных на его романах) — все тщетно. Единственное имя, что сразу привлекло мое внимание: «Бизе, учитель музыки». Прочитав одну из биографий, я понял, что речь идет об отце автора оперы «Кармен». Прежде чем стать учителем пения, он стриг, брил и делал парики, жена его была пианисткой. Семейство Бизе занимало антресольный этаж дома, в той квартире и вырос маленький Жорж, но тогда он еще не был знаменитостью. Вряд ли Флобер был знаком с Бизе. Значит, просто совпадение? Не верю я в такие случайности, но мне все-таки приятно думать, что Флобер, бывая в этом доме (интересно, у кого?) и поднимаясь по лестнице, хотя бы однажды слышал, как за дверью на антресолях играет на пианино маленький гений.

Об остальных обитателях этого дома ничего не известно. Оставленный ими след — ничтожен: всего лишь строчка в колонке справочника Дидо—Боттена.

Через несколько лет список жильцов поменяется — одни переедут, других приберет смерть. Как они выглядели? Можно ли по именам судить об их внешности? Собственно, имен там только два: Эдмон и Адольф — уже давно вышедшие из употребления и словно окутанные ароматом ушедших эпох. Была ли у них семья? Сколько им было лет? Чтобы их воскресить, у меня нет ничего, кроме имен. Да помнит ли их хоть кто-то? Даже Флобер о них забыл, не упомянул, прошел мимо. А я ими заинтересовался лишь оттого, что жили они здесь, по этому адресу, и мне захотелось вписать их в историю вместе с Розанеттой. Благодаря мне они будут жить на широких полях страниц — вместилище наших фантазий, в пустотах пробелов. Каждому найдется место.

Все они были соседями Капитанши, чья жизнь иногда пересекалась с их жизнью. Какой они видели эту прелестную девочку с третьего этажа, взбалмошную, капризную, принимавшую гостей на своем ложе? Что бы они сказали про нее? Временами, когда она выходила в сопровождении двух маленьких собачек, они сталкивались на лестнице и обменивались приветствиями. А может, сквозь тонкие стены до них доносились ее ссоры с мадемуазель Ватназ?

Каменщик Мушоне мог жить разве что на самом верху, под крышей, с женой и многочисленными, вечно болеющими детьми.

На первом этаже, по обе стороны от входных ворот, могли располагаться мастерская Фогта и контора Лозауиса. Они были бы рады заполучить такую клиентку, и, когда она приезжала домой в фиакре или, выйдя из дома, удалялась по тротуару, чтобы в конце концов исчезнуть из виду на углу улицы Бреда, они поднимали бы головы — один от станка, другой от книг — и подолгу смотрели в окно. Она могла брать уроки пения у Бизе и мимоходом, в порыве нежности потрепать кудрявую голову сидящего за пианино мальчика. Ее собственный малыш, ребенок Фредерика, умрет спустя несколько недель после рождения. Вдова Моно, соседка снизу, занимающая квартиру на втором этаже, непременно должна жаловаться на шум по ночам: топот, крики и танцы под лихую игру оркестра. Только Лемуана и Эльюари она могла бы пригласить на эти балы, что затихали лишь под утро, когда «из-под румян и белил, которые растекались вместе с потом, выступала мертвенная бледность лиц». Не запятнают ли они свою репутацию обществом таких девиц?

Все эти люди — часть атмосферы романа. Розанетта была предметом их тайных мечтаний и ночным кошмаром, пробуждала в них желания. Когда она переехала на улицу Друо с князем Чернуковым, им оставалось лишь вспоминать и, возможно, тосковать по ней. Жизнь тогда сразу вошла в привычное русло, в доме воцарились мир и покой, а маленький Жорж на антресолях все также играл свои гаммы — готовился поступать в консерваторию. Несколько лет спустя, в 1869 году, когда некоторые жители дома прочитали роман «Воспитание чувств» и в нем с удивлением обнаружили свой адрес, им показалось, что они и правда припоминают, как все это происходило у них за порогом. Что ж, возможно, даже они поверили в существование той «девочки» из книги.

Всякий раз, когда я перечитываю роман, я представляю себе этих людей безвестными прохожими, что встречались на улицах в сороковые годы двадцатого века. Статистами проходят они на заднем плане, их лиц не различишь, и все же они существуют — современники и соседи Розанетты, декорация ее жизни.

Но есть и совсем неуловимые персонажи. Я бы наверняка запутался, пытаясь определить их место жительства, даже если бы стал справляться в полицейских архивах. Рокамболь, Арсен Люпен, Фантомас и Ко меняют адреса так же легко, как имена и внешность — улицы, по которым мы ходим каждый день, слишком тесны для их блистательных подвигов. Они обитают в домах-обманках, захватывают новые места, в которые просто так не попадешь, превращая Париж в город из сказок «Тысячи и одной ночи».

Словно индейцы апачи, они появляются по ночам из ниоткуда, с окраинных пустырей, из трущоб Зоны отчуждения[13]; подобно нынешним руферам, они карабкаются по фасадам, перепрыгивают с крыши на крышу, чтобы добраться до купала Собора Инвалидов и содрать с него позолоту[14]; они вырезают алмазным резцом стекла в мансардных окнах и проскальзывают в дома через дымоходы. Они повсюду — от головокружительных высот до зияющих недр. Благодаря им перед нами открываются все подвалы, склепы, катакомбы, подземные коридоры, потайные ходы, глубины Сены, полные призрачных бликов, тоннели еще совсем юного метрополитена, в которых таинственным образом исчезают целые поезда. Нам открывается некий подпольный Париж, параллельная вселенная, вычерчивается карта подсознания большого города. Переплетающиеся канализационные тоннели, в которых скрывался Жан Вальжан из «Отверженных» Виктора Гюго — это «антиподы» двух тысяч двухсот улиц, пролегающих над ними. Такие же точно таблички с названиями улиц, как и наверху, размещены на пересечениях подземных каналов. Глухие закоулки зеркального города-двойника, города зловещих призраков. В наши дни мы спускаемся туда в сапогах и скафандрах через люки, и открываем другой, глубинный, мир, где не действуют привычные законы.

В 1912 году один из потайных ходов в этот мир безумства и страстей находился в доме номер 6 по улице Жирардон, на Монмартре. Маленькая заброшенная гостиница на безлюдной окраине Парижа, все еще застроенной ветряными мельницами. Комиссар Жюв исследует это обветшалое строение с полуоторванными ставнями, с опустевшими запыленными комнатами и плесенью на обоях. Сам дом — лишь прикрытие для тайных встреч. Жюв обнаруживает лестницу, ведущую в подвал, из которого доносятся гипнотическая музыка и удушливый запах опиума. Он спускается вниз, словно в черноту бездонного колодца, и попадает в темные залы, где при его появлении разбегаются во все стороны какие-то мрачные фигуры. Здесь, в каменоломнях Монмартра, устроил свое логово Джал — новое воплощение Короля Ужаса[15]. Отсюда он правит безумной армией всех парижских слепцов, рабски преданных ему до самой смерти. Дом-обманка на улице Жирардон ведет нас в его «Королевство Ларвов», о котором идет речь в очередном романе о Фантомасе «Роковой букет».

В те времена в парижских подземельях возникали и множились «дворы чудес»[16]. Прямо из морга на стрелке острова Сите, где выставлялись напоказ трупы, Фантомас ведет нас в «Преисподнюю», в заброшенную канализацию — жилище бандитов, их женщин и детей. Теофраст Лонге, реинкарнация легендарного разбойника Картуша (его воспоминаниями с читателями поделился Гастон Леру в романе «Двойная жизнь Теофраста Лонге») приводит нас в катакомбы, где на протяжении пяти веков обитает племя подземных жителей Тальпа, безглазых, с десятью пальцами на каждой руке. Вместе с этими существами мы присутствуем на беззвучном концерте, которому эта публика неистово аплодирует. От дома 23 по улице Гласьер начинается тоннель, по которому контрабандисты проникали сквозь «таможенную стену»[17], он выныривает на поверхность на бульваре Сен-Жак, у дома 26. На Монмартрском кладбище по ночам бродит светящийся призрак, на Монпарнасском — сами собой открываются склепы. В романе «Король — узник Фантомаса» Преступный Гений держит в заточении Гессе-Веймарского короля под площадью Согласия, прямо под поющими фонтанами.

Но и наверху, в обманчивом свете фальшивого дня, эта мистика Парижа никуда не исчезает. Торговые пассажи — те же тоннели, только надземные. В зловещих лучах искусственного освещения легко ошибиться и принять манекены, выставленные в витринах, за тела мертвецов. Здесь, по воле Луи Арагона, словно в разрозненных кадрах кинофильма, мечется его герой Анисе, в поисках Мирабель, неизменно появляющейся в окружении свиты своих воздыхателей в масках[18]. В романе «Свобода или любовь!» Робер Деснос отправляет роковую женщину Луизу Лам в мехах, наброшенных на голое тело, и ее красавца любовника Корсара Сангло исследовать призрачные улицы города. Париж — это женщина, чье темное лоно, поросшую деревьями площадь Дофина, ласкает «заколдованная рука» Андре Бретона. В поэме Лотреамона «Песни Мальдорора» герой, воплощение зла Мальдорор использует Вандомскую колонну как орудие казни, как пращу, с помощью которой он закидывает тело юного Мервина на другой берег Сены, на купол Пантеона. «Говорят, там и теперь висит его скелет».

В романе «Ворж против Кинета» Жюль Ромен раскрывает секрет трехсот шестидесяти пяти соединенных между собой квартир, которые, как рассказывают, служили тайным проходом и пересекали Париж насквозь — от площади Бастилии до бывшей Стены Мучеников[19]. Хитроумная система, задуманная при Старом режиме для удобства политических заговорщиков, после реконструкции города служила разве что для любовных свиданий.

Один-единственный на все двери ключ позволит пройти в соседний дом, открыть любые замки, пересечь город «не выходя на улицу, в небрежно запахнутом халате и туфлях на босу ногу» — или тайком сбежать на свидание. В прихожих и будуарах, куда ведут темные коридоры за потайными дверьми, скрытыми бархатными занавесями, еще не выветрился запах духов. Переходы извилисты, лестницы за вращающимися шкафами спускаются вниз, в подвалы, и вновь поднимаются вверх, на другую сторону проспектов и бульваров. Мужчины сохранили в этих угодьях старинную привилегию — своего рода «право на охоту» для мужчин. И пусть эта громадная змея давно раздроблена на части сносом домов, канализацией и метро, ее тело до сих пор рисует в Париже, «нелепой громаде» и «великой куртизанке»[20], новую карту страны Нежности[21], превращая «город ста тысяч романов» в одну гигантскую запутанную квартиру, поле для современного квеста, где дует «ветер случайностей»[22] и в любой момент может случиться все, что угодно.

Еще одно поле для фантазий — «загадочный особняк»[23] XVIII века, очередное измышление Мориса Леблана. В угоду своей любовнице, а также по прихоти эстета Франсуа де Меламар втайне построил своей любовнице особняк, идентичный другому, на противоположном конце города — в Сен-Жермене, где он ведет примерную жизнь семьянина. Поэтому, выйдя от жены из дома на улице д’Юрфе, недалеко от Инвалидов, он отправлялся на улицу Вьей-де-Марэ рядом с площадью Вогезов в убежище «Фоли-Вальнери», где его актриса жила в точно таком же. «Такая же лесенка», «такой же навес с разными стеклами», «такая же передняя», по плиткам которой «точно так же звучат шаги». Внутри — «абсолютное тождество мебели и безделушек, одинаково изношенные ткани, тот же оттенок обоев, тот же узор на паркете, та же люстра, канделябры, замочные скважины в ящиках комода, чашки подсвечников, шнурок для звонка». Франсуа де Меламар претворил желаемое в действительное: «Фоли-Вальнери» — точная копия его собственного дома. И получилась точка раздвоения пространства — одна и та же обстановка в двух разных местах.

Сто пятьдесят лет спустя Арсен Люпен разгадывает загадку двойного особняка, в котором ничего не поменялось за это время. Патина времени только усугубила путаницу, сделав иллюзию совершенной: здесь «тот же воздух», «та же душа» витает в этих стенах, так что не разберешь, где находишься: здесь или там, и даже посвященный в секрет потомок Меламаров может ошибиться. Который из домов — настоящий? Реальность расплывается: ее теперь не отличишь от вымысла.

Я долго искал хоть какие-нибудь следы этих домов-двойников. Возможно, я еще найду тот, что на улице д’Юрфе, служивший образцом, но дом в Марэ, похоже, давно канул в небытие. Труднее всего с бисами — они так неуловимы, что остается их только придумать. Каждый адрес в книге — очередной загадочный особняк, где читатель, по приглашению автора, может испробовать двойной жизни.

«Все адреса в романе вымышлены. Любое совпадение с реально существующими случайно и непроизвольно».

Обычная формула, прямо или косвенно страхующая автора, но толку от нее мало, поскольку само по себе отпирательство часто бывает тревожным сигналом, а то и доказательством. Какой автор не отказывался от слишком точных адресов, не сокращал их чуть не наполовину, желая либо избежать упреков, либо, наоборот, навлечь их на себя, когда книга выйдет в свет?

Адреса не берутся из ниоткуда. Вытягивая их наугад, автор рискует попасть в яблочко — и разбирайся потом с негодующим жильцом, которого без его ведома поместили в книгу! Лучше бы избежать досадных совпадений, придумать несуществующий адрес или такой, который никого не обидит, изготовить муляж для фиктивного кадастра.

Достойна внимания мера предосторожности, которую предпринял Жак Одиберти в романе «Мари Дюбуа»: там инспектору Лу Клеру приходится на ходу изобретать адрес, и он выпаливает наугад: «Улица Бонапарт, дом пятьдесят два». А потом тайком идет на эту улицу и с удивлением видит, что «по названному им адресу находится церковь Сен-Жермен-де-Пре». Подозреваю, что писатели подбирают жилища героям с расчетливой бесцеремонностью. Что же до Жака Одиберти, то он сплутовал дважды: я неоднократно все проверил и с уверенностью могу сказать, что адрес «улица Бонапарт, 52» не имеет к церкви Сен-Жермен-де-Пре ни малейшего отношения.

Едва ли сыщется писатель, который ни разу не перестраховался, сдав своему персонажу собственную квартиру. Где еще тот окажется под должным присмотром? Порой автор благоразумно приводит нас к себе домой, с готовностью распахивает дверь и, попутно делясь воспоминаниями, показывает свои владения. Так, юная Клодина, героиня автобиографических романов Сидони-Габриель Колетт, переехала вместе с семьей из провинции в Париж и поселилась на улице Жакоб в квартире самой Колетт, окна которой выходили во двор, и этот вид заставлял обеих с тоской вспоминать родной Пюизе. Даниель Пеннак жил на улице Фоли-Реньо, 78, прямо над бывшей скобяной лавкой, где обитало рожденное его фантазией племя Малоссенов. В романе «Белокурая дама» Морис Леблан поселил Феликса Дави, под именем которого скрывался Арсен Люпен, в шестнадцатом округе на улице Крево, 8 и дал ему свой номер телефона — 648-73, обнародовав собственные персональные данные не хуже справочника Боттена. Читатели звонили, и писатель неизменно отвечал на звонки, предназначавшиеся Люпену, обещая все тому передать. Спасаясь от Херлока Шолмса[24], наш национальный герой-налетчик вынужден был спешно покинуть свою квартиру, однако он успел оставить на стене в столовой свидетельство для потомков — надпись: «В начале XX века здесь проживал в течение пяти лет Арсен Люпен, джентльмен-грабитель». Пять лет — ровно столько прожил по этому адресу и сам Морис Леблан.

Мегрэ в своих «Записках» продолжил игру в фиктивные алиби и проболтался, что некий Жорж Сим был столь любезен, что на время своего отсутствия пустил их с женой пожить у него в небольшой двухкомнатной квартирке, пока в их доме на бульваре Ришар-Ленуар шел ремонт, причинявший немало неудобств: «Почему бы вам не переехать ко мне, на площадь Вогезов, пока не кончат ремонт?»[25] В дом 21, где Сименон поселился в 1924 году.

Но кого автор пытается обмануть? В каждой книге есть фраза-подсказка. Так что я не отступаю, не отчаиваюсь, если след оказывается ложным, продолжаю поиски настоящего жилища героя. И обнаруживаю его среди пустышек, в самом средоточии вымысла. Может, мне и не удастся подобрать к нему ключ, но я знаю, что он существует и скрывает некую тайну. Ключ этот — будь то пробуждающий воспоминания знак, вырвавшееся признание, завуалированное объяснение в любви, отчаянный крик души — спрятан среди десятков других и ждет неведомого адресата, единственного, кто сможет его обнаружить, лишь бы не было слишком поздно. Он адресован тому, для кого написана книга, и это послание хранится до востребования. «Я хочу, чтобы посвящение осталось нерасшифрованным», — писал Бодлер об инициалах «J.G.F.», предваряющих «Искусственный рай» и до сих пор окутанных тайной.

Мы воспринимаем номера домов как «эффект реальности», но за ними всегда скрываются люди. Справочник Дидо-Боттена отворил передо мной немало дверей. Не сводил ли с кем-то счеты Марсель Эме, когда в новелле «Марш-бросок через Париж» превратил дом 45 по улице Поливо в лавочку Жамблье, промышляющего торговлей на черном рынке? Во время войны именно там жил некий Роле, бакалейщик, а также господин Салес, торговавший табаком и вином. На кого из них у писателя был зуб? Распознала ли маркиза Шапоне-Моранс, ставшая прототипом мадам де Вильпаризи из романа «В поисках утраченного времени», неявную, но непочтительную любезность Марселя Пруста, который поселил доктора Котара, любителя нелепых каламбуров, у нее дома — на улице Бак, 43?

Иные адреса безмолвствуют, и тогда я сам присочиняю целые главы о несостоявшихся романах, любовных свиданиях, неизбытом горе — обо всех этих скрытых от глаз эпизодах параллельной жизни, жизни самого автора.

Номер 11 — которым был одержим Жорж Перек — по улице Симон-Крюбелье[26] не отсылает ли к смерти его матери, которую 11 февраля 1943 года в Драней посадили в эшелон, отправляющийся в Освенцим? С кем из своих любовниц Александр Дюма встречался на улице Эльдер, 27, где жила Мерседес, бывшая невеста Эдмона Дантеса, которая стала графиней де Морсер? Почему Флобер дает лишь три точных адреса в «Воспитании чувств»? С кем он встречался на улице Шуазель, 24, на улице Паради-Пуассоньер, 37 и на улице Лаваля, 18? Может быть, с Элизой Шлезингер, «великой любовью» его юности, чьи инициалы зашифрованы в названии романа?[27] Или все куда прозаичнее, и писателя там ожидала легкомысленная Беатрис Персон, одна из его постоянных любовниц, или Сюзанна Лажье, которая время от времени выручала его, чтобы «оружие не заржавело», или Жанна де Турбе с ее «прекрасными глазами падшей женщины», или очередная молоденькая актриса, каких у него было не счесть и чьих имен мы даже не знаем? Или же в деле замешаны нежные чувства, и это была англичанка Джульет Герберт, гувернантка его племянницы, с которой он всю жизнь состоял в тайной связи и встречался при каждой поездке в Париж, о чем не знали даже самые близкие друзья?

Кто скрывался под именем Ингрид Теирсен, юной беглянки из «Свадебного путешествия» Модиано? Они с отцом жили в гостинице на бульваре Орнано, 39-бис, на втором этаже, и занимали номера 3 и 5, справа от лестницы. Телефон, по которому она звонила, чтобы оставить сообщение отцу, принадлежал кафе на первом этаже. Я подолгу бродил возле этого здания по следам Ингрид и Патрика Модиано, словно надеясь усмотреть разгадку в свежеоштукатуренном охровом фасаде. Мы уже почти на окраине города, недалеко от внешнего бульварного кольца, в районе Порт-де-Клиньянкур, где живут представители самых разных национальностей. Тут и халяльные мясные лавки, и пакистанские заведения с телефонными кабинами, и африканские парикмахерские. Толчея у входа на станцию «Симплон». Вечером на бульваре ни души. Не офис ли крупного агентства недвижимости «Мажиммо», освещенный даже ночью, находится на месте той гостиницы? От кинотеатра, «походившего на пассажирский лайнер», на доме 43 осталась лишь громадная вертикальная вывеска — бетонные буквы нависли над безымянным, ярко освещенным супермаркетом. И снова никакого «бис» у номера 39.

Пришлось подождать несколько лет, за которые вышло еще три романа, чтобы узнать, что вымышленный адрес Ингрид Теирсен принадлежал другой беглянке, а она сама была лишь ее дублершей. «Разыскивается девушка, Дора Брюдер, 15 лет, рост 1 м 55 см, лицо овальное, глаза серо-карие, одета в серое спортивное пальто, бордовый свитер, темно-синюю юбку и такого же цвета шапку, коричневые спортивные ботинки. Любые сведения просьба сообщить супругам Брюдер, Париж, бульвар Орнано, 41»[28]. Роман «Дора Брюдер» отказывается от художественного вымысла «Свадебного путешествия» и называет все своими именами, он «открыт настежь, как двери, к которым не надо подыскивать ключей»[29]. 39-бис должен был бы находиться на месте дома 41, это адрес покойницы — девушки, ставшей жертвой облавы во время войны, в этот самый дом ворвалась сама «История с большим топором»[30]. Так книга становится надгробием на несуществующей могиле героини.

Зашифрованные адреса, мелькающие то тут, то там, но неприступные как запертые на все замки сейфы, — это тайники памяти.

ДАНТОН 75-21 — дозвонюсь ли я до фотографа Франсиса Жансена, который доверил рассказчику из романа Модиано «Такая молодая собака» разобрать его чемоданы с архивами в студии на улице Фруадево? Ответит ли мне Тереза из «Маленького чуда» того же Модиано по номеру ПАССИ 13-89? А Жан Деккер из «Утраченного мира» — по 227-34-11?

Телефонный номер для меня еще большее искушение, чем точный адрес. Он рождает соблазн безнаказанно вломиться в чужую жизнь, проникнуть в самое сокровенное. Не нужно никуда идти, караулить под окнами или часами ждать у дверей с кодовым замком, телефонная трубка всегда под рукой.

Только Патрик Модиано может сочинить целую главу романа из одного имени, адреса и номера телефона. «Кто я»? — спрашивает себя потерявший память герой «Улицы темных лавок». Некто по имени Педро. АНЖУ 15-28. Улица Камбасерес, 10-бис. Восьмой округ. И это все, что остается от человеческой жизни? Ускользающее имя отражается в адресе и череде цифр телефонного номера, словно они его синонимы на другом языке, такие же призрачные, но больше зацепиться не за что. В прошлое приходится пробираться ощупью. Однако набрать номер еще не значит поговорить, гудки пунктиром прорезают тишину, а в ответ молчание или недоразумения. Сколько телефонов звонит напрасно, в пустоте, без ответа?

И откуда берутся все эти номера, которые возникают на каждой странице, как мелкие штрихи к портрету героя? Писатель словно на все лады повторяет одну навязчивую идею, по крайней мере, у четверых персонажей романов Модиано номер заканчивается на 15-28: у псевдо-Ги Ролана из «Улицы темных лавок», Луки из «Кафе утраченной молодости», у третьей девушки из «Незнакомок» и у Жана Деккера из «Утраченного мира». «Эти цифры, имена, адреса, которые появляются снова и снова, — объясняет автор, — отсылают к людям, которых я знал. 15-28 — номер моих прежних друзей»[31]. Друзья. Твердая почва. Или скорее насмешка автора, заклинание, которое заставляет персонажей ходить кругами в прошлом. Недостающее звено, мешающее вырваться из замкнутого круга.

Чей голос я услышу на другом конце провода, если наберу один из этих реальных номеров? В трубке бесконечные гудки, но откуда они доносятся?

Из дальних, неведомых мест и времен... в лучшем случае бесцветный монотонный голос ответит: «Набранный вами номер не существует».

Луи Манекину, герою моего романа «Невидимка» (живущему по адресу, спрятанному за вымышленным «бисом») я дал номер 01 42 24 25 56. Он соответствует старому МАЙО 25-56, который когда-то был номером моих родителей на улице Шарля Лаффита, 67. Здесь есть неувязка, поскольку, как и все остальные номера в квартале героя, номер должен был начинаться с цифр, соответствующих старому телефонному трехбуквенному индексу. Может, я изначально выбрал его, чтобы быть уверенным, что никого не побеспокою? Но более вероятно, что через эту линию связи я хотел соединить две истории и вернуться в квартиру детства на улице Шарля Лаффита, где по соседству жил Арсен Люпен.

МАЙО 25-56. Этот телефонный номер до сих пор отзывается во мне эхом детских воспоминаний, этаким рефреном или магическим заклинанием, повторенным тысячу раз, — он не стирается из памяти и служит тайным ходом в мир знакомых образов, наплывающих друг на друга. Стоит мне произнести этот заветный пароль — и я сразу вижу анфиладу комнат, распахнутые в сад окна, слышу, как кто-то перекликается, ключ поворачивается в замке, дверь захлопывается от сквозняка, и чувствую запахи из кухни. Выходит, телефонный номер действителен всю нашу жизнь?

Когда родителей не стало — они умерли в 1999 и 2000 годах, друг без друга им жизни не было, — мы с братьями и сестрой целый год не могли расстаться с квартирой, где наши родители провели почти полвека. На продажу-то мы ее выставили, но так плохо расписали ее достоинства, что потенциальных покупателей в ней почти не бывало. И даже риелторы поняли, что надо повременить с объявлениями о продаже. Во время этой отсрочки мы заперли ставни пустующей квартиры и ревниво оберегали ее покой.

Постепенно оттуда все вывезли: без штор, картин и мебели она казалась огромной, как никогда, даже свет теперь был не в каждой комнате — лишь кое-где лампочки свисали с потолков. Разве что большой стол с четырьмя стульями оставался в столовой. За ним мы регулярно, будто соблюдая некий ритуал, собирались одни, без своих семей, приносили устрицы и откупоривали бутылки белого вина из родительских запасов. Эти незатейливые посиделки постепенно настраивали нас на прощание с квартирой. Приходя, мы отворяли дверь и окна, — так вдыхают жизнь в летний домик, который простоял необитаемым долгие месяцы, — а расходясь уже затемно, спешно все закрывали, и делали это совершенно обыденно, точно не верили, что таким встречам наступит конец. Столько, как тогда, мы вовек не разговаривали, но мало-помалу эта игра сходила на нет, и наши встречи становились все реже.

В углу родительской спальни прямо на полу, словно забытый, стоял один из двух телефонов — старый стационарный аппарат, еще с буковками на диске, но уже оснащенный одной из первых моделей двухкассетного автоответчика. Совершенно не сговариваясь, вероятно, из какого-то суеверного страха, мы не стали отключать этот номер, обрывать последнюю ниточку, что связывала нас с опустевшими комнатами.

01 42 24 25 56. Телефонный номер — это голос адреса.

Однажды я вернулся домой с одной из таких наших встреч и почему-то захотел набрать этот никому не нужный номер. Чтобы проверить, продолжает ли он работать? Или надеясь пронзительным звонком пробудить умерших? Я представил себе, как в квартире раздается телефонная трель, отражается от стен, распахивает двери, заполняет собой все комнаты, но снять трубку призраки не могут. Хотел ли я этим звонком, точно колдовским действом, создать там видимость жизни? Или желал убедиться, что не забыл номер? А может, я так приучал себя к тишине на том конце провода? Ведь в последние месяцы жизни мамы, когда она стала отказываться от еды, мы часто набирали этот номер — звонили ей по нескольку раз на дню.

Через некоторое время гудки, которые, казалось, будут длиться вечно, резко оборвались, словно кто-то решил ответить на звонок. Тут я понял, что произошло, но оказался не в силах положить трубку. Включился автоответчик — и я услышал ее голос, бесцветный, уставший, отстраненный, но такой явственный и отчетливый, несмотря на дефекты пленки, — голос мамы перед самым ее отъездом в больницу. Она совершенно механически, как-то прерывисто, говорила, что сейчас ее нет дома, но можно оставить сообщение — и тогда она обязательно перезвонит, когда вернется. Слушать это было невыносимо. Но именно эти слова останутся в моей памяти навсегда.

На следующий день я вернулся на улицу Шарля Лаффита, в дом номер 67, выдернул телефон из розетки, вынул из автоответчика кассету, чтобы больше не слышать этого маминого голоса. Долгие годы я пытаюсь его вытеснить другим, беззвучным, улыбающимся, из какого-нибудь детского воспоминания. Но тщетно. И даже время не уничтожило запись на той кассете. Где она теперь, в каком шкафу затерялась, в каком ящике?

С тех пор как я обнаружил в доме номер 95 по улице Шарля Лаффита склад Арсена Люпена, я стал выписывать все адреса книжных персонажей и вскоре знал их наизусть. Я добавлял их в длинные перечни без разбора, по мере своего чтения. С годами эти записи множились.

В конце концов я завел для литературных героев адресную книжку, но внес туда не всех подряд, а только своих любимцев. Тех, что по какой-то причине мне стали дороги, с кем у меня сложились особые отношения, к кому я наведывался, а оставь они мне номера своих телефонов — и позвонил бы. Я обращался к своей адресной книжке — и они являлись моему воображению. Это актеры огромной сцены, невидимые, но такие явные, чья жизнь не ограничивается сценой, но продолжается за кулисами их общеизвестных приключений.

В свою книжку я заносил только парижские адреса, пусть даже и гостиницы, в которых лишь на время останавливались некоторые персонажи, что были в городе проездом. Одни мои герои владеют роскошными особняками, другие снимают квартиры «на антресолях», поселяются в мансардах, пансионах, меблированных комнатах, тюремных застенках или в больничных палатах, прежде чем упокоиться на одном из городских кладбищ. Странным образом они предпочитают какие-то определенные кварталы, другие же части города остаются пустыми. Чья это прихоть? Почему они живут именно здесь, а не где-то еще? По этому адресу, а не по другому? Я принялся за ними следить, проверять, где они обосновались и куда ходят, стал искать какие-нибудь зацепки, чтобы пролить свет на их двойную жизнь.

Следуя то за одним, то за другим героем, я с удивлением отмечал странные совпадения. Некоторые адреса поочередно служили разным героям, так что новые персонажи поселялись в жилищах своих знаменитых предшественников. Многие из этих адресов — перекрестки линий повествования. Читая, я распределил героев по улицам и округам, и в результате карта столицы превратилась в комбинаторную конструкцию, поле для огромной настольной игры. Инструкцию к игре мне выдал Бальзак, который мог бы потягаться с архивом метрических книг. Больше всего бальзаковских героев можно встретить на улице Тетбу, которая была в те времена гораздо короче, поскольку насчитывала не более двух десятков домов, и упиралась в улицу Прованс. Именно тут он поселил рядышком четырех героев разных романов: Эжена де Растиньяка (будущего министра), Рафаэля де Валантена (будущего самоубийцу), Эстер ван Гобсек (куртизанку-затворницу), которую тайно посещал Люсьен де Рюбампре, и Каролину де Бельфей (любовницу Роже Гранвиля), ранее жившую в той же квартире, что и Эстер. А сколько еще других героев мы видим на той же улице в «Кафе Англе» или «Тортони», заведениях «первого класса» (согласно путеводителю Бедекера), расположенных друг напротив друга на бульваре Итальянцев? Сознавал ли Модиано, выстраивая свои романы как анфиладу и распахивая двери из одного в другой, как Бальзак, но по более усеченной модели, что Луки из «Кафе утраченной молодости», постоянная посетительница кафе «Кон-де», сняла номер в той же гостинице «Сан-Ремо» на улице Армайе, 8, что и Сюзанна Кардер из «Маленького чуда»? Может, они там встречались? Захочу — и они будут беседовать и откровенничать.

Достаточно наложить один адрес на другой и заставить героев общаться в одном огромном многослойном романе, который живет своей жизнью и главы которого — парижские улицы.

Париж не такой уж большой. Я хочу создать новую «Человеческую комедию» и перемещаюсь с одной клеточки на другую. Книги связаны между собой, я перетасовываю людей и эпохи в одном и том же месте, попутно добавляя в их приключения что-то от себя. Остров Сен-Луи: тут находится мастерская Клода Лантье («Творчество» Эмиля Золя), неподалеку от нее — особняк Шарля Сванна, который, должно быть, не слишком высоко ценил его живопись, жилища переплетчика Бенедикта Массона, по ошибке (если верить Гастону Леру) казненного на гильотине, Поля Сувро и Орельена Лертилуа. Последнему случается пообедать с Анри Блешером в бистро «Мариньер» на набережной Бурбон, куда они приходят из книг Луи Арагона и Анри Тома, отдельные страницы которых теперь входят в наш метароман. Бульвар Осман: там Нана соседствует с Арсеном Люпеном, чей шарм наверняка пришелся бы ей по вкусу. Улица Шуазель: здесь Фредерик Моро смотрит на окна мадам Арно, но ему могли бы составить компанию живущие рядом Октав Муре из «Дамского счастья» Золя и молодой Бардамю Фердинанда Селина, — впрочем, они оба не в ее вкусе. Улица Вивьен — вотчина Мальдорора, которого не вдохновляет соседство Манон Леско, поскольку он предпочитает юношей. А вот особняк барона де Шарлюса на улице Варен, 59: не там ли поселилась бывшая кокотка, известная как Роза Шапотель, «вдовушка» полковника Шабера, которая, став графиней Ферро, пытается заставить всех забыть о «розовой даме», которой она была в прошлом?

Если же найдется недоверчивый читатель, он может провести свое собственное расследование. Как говорит Лотреамон: «А кто не верит, пусть пойдет и убедится сам»[32].