Агатангел, или Синдром стерильности

Горислава Галичанко, ведущая рубрики «Досуг» ежедневной газеты «КРИС-2», девушка, безусловно, достойная внимания, даже несмотря на то, что ей вот-вот исполнится тридцать.

Пани Миля, почтальон с коммерческой жилкой и мечтательница.

Снежана Терпужко, журналистка, гордо рассказывает при каждом удобном случае, что пользуется духами «коко чéнел номер пять».

Мистер Арнольд Хомосапиенс, бизнес-консультант из Голландии.

Михаил Иванович Тычина, следователь, книголюб и неплохой любовник.

Агатангел, домашняя крыса, любит крабовые палочки.

Юлиан Осипович Незабудко, главный редактор газеты «КРИС-2». Партийный псевдоним — Дунек (но это секрет). Поэт и заботливый семьянин.

Пан Фиалко, заместитель пана Незабудко. Партийный псевдоним — Франек (хотя это тоже секрет). Экс-скульптор и талантливый ботаник, вывел растение под названием «Затужила галичанка».

Пан Маргаритко, заместитель пана Незабудко и пана Фиалко. Партийный псевдоним — Генек (излишне говорить, что это секрет).

Пан Штуркало, ответственный секретарь.

Олежка Травянистый, верстальщик с сомнительной репутацией.

Соломон Айвазовски — загадочный и эрудированный, в душе — романтик, что он старательно скрывает, возможно, даже от себя самого.

Шарлотт — прекрасная и отсутствующая.

Степан Волк, 13-й коммерческий директор «КРИС-2».

Рекламный отдел, ничем, кроме фамилий, не характерный.

Панько Овочевый, в приватном общении — Лёня.

Инвестор, вообще персонаж второго плана.

Полуботок-Свищенко, корреспондент «КРИС-2».

Профессор Полуботок-Свищенко, основатель клиники Шато д’Амур и «украинского метода лечения психических заболеваний».

Эвелина, соседка Гориславы, скрипачка.

Марк, сосед Гориславы, концертмейстер.

Семен Иванович, бизнесмен, владелец первых в Тигирине секс-шопов.

Люба, старшая любовница Семена Ивановича.

Лиля, младшая любовница Семена Ивановича.

Юрик, случайный персонаж.

Veritas на дне бутылки

Юлиан Осипович Незабудко проснулся от сладко-тревожного ощущения в паху, которое могло свидетельствовать только об одном, и именно об этом оно свидетельствовало. У него была утренняя эрекция. Главный редактор ежедневной тигиринской газеты «КРИС-2» — так называется должность нашего героя — улыбнулся то ли потолку, то ли себе самому (на потолке в спальне было зеркало) и вздохнул с облегчением. Когда тебе заметно за сорок, каждая утренняя эрекция, а тем более с сильного похмелья — это «немного событие», как сказал бы, пренебрежительно усмехаясь, пан Незабудко, если бы речь шла о ком-то другом. Но поскольку дело касалось его самого, то он только скользнул рукой под одеяло и с облегчением вздохнул, удостоверившись, что сладко-тревожное ощущение его не подвело. Все мы любим выглядеть ироничными за чужой счет.

Пан Незабудко бодро вскочил с кровати, замурлыкал «Ви а зе чемпионс, май френд» и пошел под душ, победно наблюдая, как даже струи теплой воды не сразу размыли гордое остолбенение у него в паху. Где-то он читал, что эрекция «с бодуна» — явление почти автоматическое и свидетельствует не столько о молодости организма, сколько о повышенном давлении на какие-то там железы, поэтому такая эрекция не исключает коварного приближения простатита. Но Юлиан Осипович был оптимистом и радовался каждой утренней эрекции, хотя жаловаться на свой организм в плане сексуальных возможностей ему однозначно еще рано. Жаль, что супруга в командировке, и не с кем разделить скромную половую радость. Хотя, с другой стороны, хорошо, что она в командировке, поскольку вряд ли ей понравился бы запах у него изо рта, который даже самому Юлиану Осиповичу не очень нравился, когда он выдыхал в близко подставленную к губам ладонь и принюхивался. Пан Незабудко каждое утро проверял таким образом, не несет ли у него изо рта, потому что и сам не очень-то любил, когда у кого-то несло изо рта. Сегодняшний перегар вызывал туманные воспоминания о том, что вечер закончился пивом, а это жене точно бы не понравилось. Юлиану Осиповичу это тоже не нравилось, но не нравилось уже сегодня, а вчера почему-то — наоборот, нравилось. И хуже всего, что так бывало всегда.

Поэтому то, что его жена Нелли уехала в командировку, вообще-то хорошо. Ведь Нелли, как и преобладающее большинство жен, негативно относится к появлению мужа в нетрезвом состоянии. Хотя и не устраивает в таких случаях сцен, не укоряет, не бьет посуду. И этим только усиливает чувство вины на следующее утро, которое в свою очередь усиливает бодун, и это, в отличие от эрекции, повторяется каждый раз. Юлиан Осипович не любил появляться на глаза жене в нетрезвом состоянии. Вроде бы ничего особенного не происходило, но каждый раз после ее молчаливого, но красноречивого взгляда у него надолго пропадало желание задерживаться с друзьями на пиво и, наоборот, возникали тревожные подозрения, что жена им манипулирует, а это, в общем-то, не очень хорошо, если вспомнить про мужскую честь. Больше всего Юлиан Осипович боялся попасть жене под каблук. Даже не так: он боялся, что про него подумают, будто он под каблуком, потому что, если быть совсем честным, на самом деле нечто подобное давно уже произошло. Юлиан Осипович все еще не осмеливался сознаться себе в том, что ему нравится такое распределение ролей. Хотя это и противоречило заученному с детства правилу, что главой семьи должен быть муж, — последствия воспитания доминантной матерью, сказал бы про это его львовский друг, психоаналитик, если бы пан Незабудко сознался ему в своих подозрениях, но пан Незабудко ни за что не сознается, и это уже влияние отцовского воспитания, поскольку отец был типичным примером того, что происходит с мужьями, которые попали под каблук.

Однажды, например, Юлиан Осипович возвращался домой в ничем не оправданном состоянии радостного подъема, искусственно вызванном алкоголем, и нес в кармане бездомного котенка, которого обнаружил на помойке и непонятно зачем подобрал. Пан Незабудко, как всегда, насвистывал «Ви а зе чемпионс» и слегка неестественно улыбался, он хорошо понимал, что улыбка его выглядит неестественной, а может и глуповатой, но ничего не мог с собой поделать, потому что уже на лестнице вдруг с ужасом вспомнил, что сегодня восьмая годовщина его свадьбы. Испугало его не то, что они женаты так давно, ужасно было, что он забыл об этом событии, которое искренне считал самым счастливым в своей жизни, а еще более ужасной казалась ему теперь эта глуповатая полутрезвая ухмылка. Вряд ли Нелли поверит, что котенок — это заранее запланированный оригинальный подарок, но она очень любит кошек, вид несчастного голодного создания отвлечет ее, и тогда, возможно, ситуация будет выглядеть не настолько глупой.

Нелли и правда скептически отнеслась к попытке мужа торжественно поздравить ее с праздником, но была настроена достаточно дружелюбно, достала из холодильника несколько бутылок пива и одну даже выпила вместе с супругом.

Пиво после водки спровоцировало Юлиана Осиповича на откровенность, откровенность — на дискуссию, дискуссия — на философию. А утром ему сначала пришлось уяснить, что ни пива, ни таблеток от головной боли дома нет, а потом прослушать две кассеты с записанными на диктофон собственными вчерашними монологами. Из этих монологов недвусмысленно следовало, что, кроме комплекса неполноценности (жена зарабатывала больше), его терзает еще и глубоко скрытый эдипов комплекс, а в придачу еще и комплекс Питера Пена, что стало для Юлиана Осиповича полной неожиданностью, поскольку до сегодняшнего дня он считал себя свободным от каких бы то ни было комплексов, а тем более от таких банальных. «Лучше бы я умер вчера», — сказал он тогда и пошел на работу. Он еще долго будет с ужасом вспоминать то утро, но нужно признать, что теперь, когда дело доходит до пива после водки, он встает и молча идет домой. По крайней мере, до вчерашнего вечера это было так, а вчера условный рефлекс снова подвел, и теперь у него сильно болит голова и неприятно пахнет изо рта.

Детей Нелли накануне отъезда предусмотрительно отвезла к бабушке. Юлиан Осипович не мог четко вспомнить, к какой именно (его отец был женат дважды, и теперь обе его вдовы стали близкими подругами и по очереди занимались внуками). Но все равно был благодарен жене. Нет ничего хуже детского крика, когда ты с бодуна.

После душа и аппетитной яичницы с салом Юлиан Осипович откупорил приготовленную с вечера бутылку пива и сел писать сонет. Последнее свидетельствовало о том, что его похмелье было среднетяжелым, потому что в моменты более критические он брался за написание поэм, а утра с минимальными проявлениями похмелья побуждали к верлибру. Причем ни поэмы, ни верлибры ему так никогда и не удавалось закончить, первые — из-за нехватки времени, вторые — из-за отсутствия вдохновения. Продуктивнее всего его творчество развивалось в жанре сонетов и рифмованных афоризмов. Возможно, это происходило потому, что среднетяжелое похмелье, и это не могло не радовать, случалось в жизни Юлиана Осиповича гораздо чаще, чем очень тяжелое, а совсем легкое, к сожалению, практически не случалось.

Бутылка еще не успела опустеть и до половины, а на бумаге аккуратными строчками (Юлиан Осипович был горячим поклонником каллиграфии и не терпел небрежности в деле писания от руки) появилось:

Пан Незабудко сделал долгий глоток из бутылки и подумал, что было бы неплохо или совсем отказаться от знаков препинания, или расставить их по правилам. Эта мысль посещала его после написания каждого стихотворения, но всякий раз было жалко тратить на это время, и Юлиан Осипович решал, что в поэзии грамматика (или пунктуация? морока с этими филологическими тонкостями) может быть произвольной. Так он решил и теперь, после чего поменял порядок слов в первой строке второй строфы, изменил последнее слово и вслух продекламировал окончательный вариант:

«Следовало бы уточнить, — подумал пан Незабудко, — что Сеня был третьим, когда покупали бутылку, поэтому отчасти имел моральное право на такой поступок. А может, интрига была сложнее, и он украл бутылку из ревности, поскольку тоже хотел Люсю (вариант — Славку)?»

Но придумать соответствующую строфу главный редактор единственной, а поэтому и лучшей ежедневной тигиринской газеты «КРИС-2» не успел. Зазвонил мобильный. Юлиан Осипович поднес трубку к уху и коротко поинтересовался:

— На допрос? В милицию? Когда?

Выслушав ответ, бросил:

— О’кей. До встречи.

Допил пиво и начал собираться.

Почему не стоит выписывать ежедневные газеты

Пани Миля, наш почтальон, не любит свою работу. Не тогда, когда рассказывает моей соседке пани Оксане, как муж Оли со второго этажа, Петр, побил свою жену. И это «не в день зарплаты, как обычно», а потому, что «застукал их на горячем (вы же знаете, Оля с Колей из соседнего подъезда это самое, и уже даже один раз ага, ну, вы понимаете, больше трех недель, но ничего, выпила „Постинор“, и помогло)». Об отношениях Оли и Петра пани Миля знает все, по крайней мере все, что может знать о таких вещах не непосредственный свидетель. И все это она знает из абсолютно достоверного источника. От акушерки Лиды с третьего этажа. А откуда об этом знает акушерка, пани Миля тактично умалчивает.

Кроме того, она всегда в курсе, кто в доме планирует переезжать и куда именно, какие квартиры продаются, сколько стоят, когда там последний раз делали ремонт. Критические характеристики всех маклеров, которые работают с недвижимостью нашего района, тоже можно почерпнуть у нашего почтальона. И если вы их действительно почерпнете, то неминуемо придете к выводу, что по делам с недвижимостью лучше всего обращаться к самой пани Миле. С ее помощью нескольким нашим соседям уже удалось выгодно продать и разменять квартиры. Пани Миля рассказывает об этом с гордостью, не забывая сокрушенно вздыхать, что вот работала бы она маклером, так не надрывалась бы за несчастные почтальонские копейки. Но не пытайтесь спросить пани Милю, почему она не идет работать маклером, потому что вам придется выслушать долгую и обиженную тираду про то, что она не из тех, кто наживается за чужой счет, она привыкла честно зарабатывать себе на хлеб, вся эта купля-продажа (именно так, «продажа», а не «продаж», несмотря на коренное украиноязычие пани Мили и гордость своим настоящим галицким происхождением, она иногда позволяет себе такие досадные ошибки — сказывается регулярный просмотр программ российского телевидения), так вот, вся эта купля-продажа не для нее, а кроме того, маклеры живут с процентов, а это дело ненадежное, а вдруг не получится ничего продать, чем тогда детей кормить, а так хоть небольшие деньги, зато регулярно.

Хотя разносить почту пани Миля не любит.

Каждое утро между шестью и половиной седьмого мне предоставляется возможность ощутить на собственной шкуре нелюбовь пани Мили к своей профессии. Газету «КРИС-2», которую я выписываю, она считает необходимым отдавать лично мне в руки.

— Ваша газета, — говорит она тоном милиционера, который отдает права водителю машины, остановленной для проверки, после того, как никаких нарушений обнаружить не удалось. И теперь милиционер вынужден будет отпустить водителя без штрафа. Если, конечно, можно считать такую ситуацию типичной. Или же картина более реальная — нарушение обнаружено, но водитель отказывается «решать вопрос на месте» и требует официального вызова в суд. Милиционер заполняет необходимые бумаги, с тоской провожая взглядом автомобили, которые, не останавливаясь, проезжают мимо, чем подрывают бюджет милицейской семьи. И вот когда он остановит следующего водителя, фраза «Ваши документы!» прозвучит почти с той же интонацией благородного гнева, что и у пани Мили, когда она приносит мне газету в шесть утра.

И в чем-то я могу ее понять. Ведь, кроме меня, в нашем доме никто ничего не выписывает. Подписка давно вышла из моды, не только из соображений экономии, но и потому, что население взяло себе привычку при случае покупать прессу в киоске или читать ее на рабочем месте в электронной версии. Как следствие — жизнь почтальонов стала существенно легче, и потому можно считать справедливой обиду редких представителей этой профессии, которым все еще приходится оказывать такую рудиментарную услугу. Наверное, я и сама ничего не выписывала бы, но утром, еще до выхода из дома, я должна читать газету, в которой работаю, чтобы подготовиться к совещанию в редакции. Хотя этого я пани Миле не объясняла. Мне казалось достаточным оформить подписку на почте.

— Ваша газета, — традиционно буркнула мне почтальонша и сегодня, после того, как я открыла ей двери. После бурного празднования накануне вставать было еще тяжелее, чем обычно. Вместо ожидаемого выражения недовольства на лице женщины была почти приветливая улыбка.

— Распишитесь, пожалуйста. — Пани Миля передала мне еще и официальный бланк повестки, где было написано, что меня вызывают в милицию.

Раздражение почтальона по поводу выписанной мною газеты недолго оставалось пассивным. Сначала она каждый день бросала «КРИС-2» в мой почтовый ящик, хотя почти никогда не успевала сделать это утром. Обычно я находила газету в ящике, возвращаясь с работы, а иногда заставала почтальона за выполнением своих профессиональных обязанностей. Мои несмелые просьбы приносить газету с утра не имели желаемого эффекта. Более того, пани Миля предложила, что она будет приносить в пятницу всю стопку газет за неделю, а если не успеет, то в понедельник. Еще она может оставлять газеты для меня в почтовом отделении, а я за дополнительную плату буду забирать их сама. «Или, — посоветовала мне почтальон, — подпишитесь на что-то человеческое, с рецептами там, с телепрограммой или хотя бы с объявлениями, чтоб выходило дважды в месяц, зачем вам столько макулатуры?»

Я отказалась. Тогда она по собственной инициативе начала приходить в удобное для нее время. То есть раз в неделю или раз в две недели. Я позвонила начальнику отделения. После того, как шеф обязал пани Милю исполнять мои «прихоти», ведь понятно, что именно так это выглядит в глазах женщины с тремя детьми, пятью огородами и мужем-пьяницей, наш почтальон будит меня в шесть утра. И я не имею права роптать, ведь за дополнительный сервис личного вручения газеты не доплачиваю. Так продолжается уже несколько месяцев, и в наших с пани Милей отношениях даже появилось своеобразное взаимопонимание: она получает некоторое удовольствие, увидев мое заспанное лицо, ведь я никогда раньше не вставала так рано. А я получаю газету и еще два часа свободного времени перед началом рабочего дня. И это в целом удобно, хотя и не слишком позитивно сказывается на моем мировосприятии. Как выяснилось за период вынужденных пробуждений в шесть утра, привыкнуть к этому факту мой организм не способен и реагирует чувством глубокого раздражения, лишенного конкретных причин. Где-то между шестью и семью я, кажется, способна возненавидеть даже холодильник за то, что он гудит слитком громко, а еще больше за то, что он пуст. На протяжении дня раздражение и недовольство претерпевают ряд незначительных модификаций и слегка ослабевают сразу после калорийного обеда или же усиливаются в случае отсутствия такого обеда или обеда как такового. Но деструктивное представление о мире не оставляет меня до самого вечера, и недавно я с ужасом поняла, что тихо ненавижу пани Милю и мечтаю о том, чтобы ее уволили, чтобы она заболела и ушла на…