Акмеисты. Стихотворения

Диск кровавый исподлобья

Смотрит. Зной – дыханье печек.

Но зернистой звонкой дробью

Рассыпается кузнечик.

Травы жёстки: от сухменя,

Серо-бархатны: от пыли!

Долгоспинник к перемене

Бьет пружиною подкрылий.

Стрелкой двигается усик,

А глаза – агатов почки.

В паутине резких музык

Косогор – в сухой сорочке.

Как копьё поднявший воин,

Жёлтый колос пепелится,

Но кузнечиков треск зноен:

Клонит к неге нивы лица.

И в дремоте тяжко-пьяной

Зреет мерный гуд прибоя:

Под горою из тумана —

Стрекотанье грозовое.

С каждым днём зори чудесней

Сходятся в вешней тиши,

И из затворов души

Просится песня за песней…

Только неясных томлений

Небо полно, как и ты.

Голые клонит кусты

Ветер ревнивый, весенний…

Выйти бы в талое поле,

Долго и странно смотреть

И от нахлынувшей боли

Вдруг умереть…

Река, змеясь по злым долинам,

В овраг вошла о край села;

Там церковь в золоте старинном

Тяжёлый купол подняла.

Дорога в вётлах – так печальна,

Ещё печальней синий взгляд

Осенних сумерек, прощально

Скользящих в парк, где пни горят.

Они пылающей листвою

Занесены и – как костры.

И светят зеленью живою

Лишь сосны, иглы чьи – остры.

А в доме, белом и безмолвном,

Над гробом свечи возжжены:

Благоуханный ладан волнам

Лиловым отдал лик жены.

Неугасимое страданье —

Острее колких игл, и в нём

Сквозит с краснеющею дланью

Фигура ангела с мечом…

Прозрачна синь грядущей ночи,

Всей – в шёпоте и вздохах снов;

И неземных сосредоточий

Полна печаль немых венков…

Фамильный склеп закроет скоро

Парчу и розовый глазет,

И крупные цветы, и взора

Под бледным веком круглый след…

Но от морщин ли тонко-чётких

Усопшей барыни иль так —

Плывёт суровость. И решётки

Хрипят под шагом: сон иссяк.

Струятся свечи. Жмётся дворня,

А тени пляшут по стенам —

Лохматей, шире и проворней,

Ох, будет, будет лихо нам!

Прядёт дьячок сугубым ритмом

Из книги кожаной псалом,

И капли воска по молитвам

Горячим катятся стеклом.

Тяжёл и низок церкви купол.

И Ангел пасть уже готов.

– Смотри: Он склепа герб нащупал!

И крупен снег чужих цветов.

Она – некрасива: приплюснут

Слегка её нос, и глаза,

Смотрящие долго и грустно,

Не раз омывала слеза.

О чём она плачет – не знаю,

И вряд ли придётся узнать,

Какая (святая? земная?)

Печаль её нежит, как мать.

Она – молчалива. И могут

Подумать иные: горда.

Но только оранжевый ноготь

Подымет луна из пруда, —

Людское изменится мненье:

Бежит по дорожке сырой,

Чтоб сгорбленной нищенской тенью

Скитаться ночною порой.

Блуждает, вздыхая и плача,

У сонных растрёпанных ив, —

Пока не плеснётся на дачу

Кровавый восхода разлив.

И вновь на потухшей террасе

Сидит молчаливо-грустна,

Как сон, что ушёл восвояси,

Но высосал душу до дна.

Как быстро высыхают крыши!

Где буря? Солнце припекло.

Градиной вихрь на церкви вышиб —

Под самым куполом – стекло.

Как будто выхватил проворно

Остроконечную звезду —

Метавший ледяные зёрна,

Гудевший в небе на лету.

Овсы – лохматы и корявы.

А оржаные-то поля:

Здесь пересечены суставы,

Коленцы каждого стебля.

Христос! Я знаю, ты из храма

Сурово смотришь на Илью:

Как смел пустить он градом в раму

И тронуть скинию твою!

Но мне – прости меня, я болен,

Я богохульствую, я лгу —

Твоя раздробленная голень

На каждом чудится шагу!

Летучей мыши крыло

задело за сердце когтем, —

и грудь – пустое дупло,

хоть руку засунь по локоть.

Сегодня, завтра, вчера —

всё тот же сумрак в деревьях:

кленовые вечера

в раскидистом, добром чреве.

Нет плоти и – нет греха,

нет молний мертвецких ночью…

Сутулого жениха

заластили по-сорочьи.

Как вздёрнут лукавый нос!

И солнце поёт в веснушках!

Худой, привязчивый пёс —

я с Вами, моя пастушка!

Лиловое, синь кругом:

цветочки: иван-да-марья.

Откуда же этот гром,

удушье тягучей гари?

Ах, девушка, всех милей,

не девушка, а наяда…

Душа!

Как пёс, околей!

Под тыном валяйся, падаль!

О бархатная радуга бровей!

Озёрные русалочьи глаза!

В черёмухе пьянеет соловей,

И светит полумесяц меж ветвей,

Но никому весну не рассказать.

Забуду ли прилежный завиток

Ещё не зацелованных волос,

В разрезе платья вянущий цветок

И от руки душистый тёплый ток,

И все, что так мучительно сбылось?..

Какая горечь, жалоба в словах

О жизни, безвозвратно прожитой!

О прошлое! Я твой целую прах!

Баюкай, вечер, и меня в ветвях

И соловьиною лелей мечтой.

Забуду ли в передразлучный день

Тебя и вас, озёрные глаза?

Я буду всюду с вами, словно тень,

Хоть недостоин, знаю, и ремень

У ваших ног, припавши, развязать.

Короткогубой артиллерией

Губили город. Падал снег.

А тучи и шинели серые,

Обоз к обозу: на ночлег.

Прищуренное (не со страху ли)

Окошко проследило, как,

Покачиваясь под папахами,

Взобрались двое на чердак.

Ползло по жёлобу, и в жёлобе

Захлебывалось по трубе,

Когда шрапнель взрывалась голубем

И становилась голубей.

И наконец ворвались.

Ясное

Сиянье скользкого штыка.

На грудь калёная, напрасная

Напрашивается рука…

А Ялта, а Ялта ночью:

Зажжённая ёлка,

Неприбранная шкатулка,

Эмалевый приз!..

Побудьте со мной,

Упрямый мальчишка —

Креолка:

По линиям звёзд гадает

О нас кипарис.

Он Чехова помнит.

В срубленной наголо бурке

Обхаживает его особняк —

На столбах.

Чуть к ордену ленту

(…Спектром…),

Запустят в окурки

Азот, водород, —

Клевать начинает колпак.

Ланцетом наносят оспу москиты

В предплечье,

Чтоб, яд отряхая,

Высыпал просом нарзан,

В то время,

Как птица колоратурой овечьей

(…Сопрано…)

(Кулик?)

– Усните! —

По нашим глазам…

Побудьте со мной,

Явившаяся на раскопки

Затерянных вилл,

Ворот,

Городищ

И сердец:

Не варвары – мы,

Тем более мы в гороскопе,

Сквозь щель,

Обнаружим

Тёмной Тавриды багрец.

…Горел кипарис в горах.

Кипарисово пламя,

Кося,

Залупил свистящий белок жеребца.

Когда,

Сторонясь погони,

Повисла над Вами

С раздвоенною губой человеко-овца.

В спектральном аду

Старуха-служанка кричала,

Сверкала горгоной, билась:

– На помощь! На по…—

Не я ли тут, Ялта

(Стража у свай, у причала),

К моей госпоже – стремглав

(…В тартарары…)

Тропой!

Оружие! Полночь…

Обморок, бледный и гулкий, —

И Ваша улыбка…

Где он, овечий храбрец?

Алмазы, рубины

В грохнувшей наземь шкатулке,

Копытами въехав,

Раненый рыл жеребец…

Вы склонны не верить, —

Выдумка! —

Мой археолог,

Что был гороскоп:

Тавриде и варварам – смерть…

А Крым? Кипарис?

А звёзды? А клятва креолки,

Грозящей в конце

Пучком фиолетовых черт?

Среди ювелиров, знаю,

Не буду и сотым,

Но первым согну хребет:

К просяному зерну.

Здесь каждый булыжник пахнет

Смолой, креозотом:

Его особняк, пойдёмте,

И я озирну.

Кидается с лаем в ноги

И ластится цуцка.

Столбы, телескоп.

И нет никого, ни души.

Лишь небо в алмазах

(…Компас…)

Над нашей Аутской:

Корабль, за стеклом —

Чернильница, карандаши…

Не та это, нет

(Что с дерева щёлкает), шишка:

К зиме отвердеет,

Ёлочным став, колобок.

Другою и Вы,

Креолка, опасный мальчишка,

В страницы уткнётесь:

С вымыслом жить бок о бок.

Когда ж в перегаре

Фраунгоферовых линий

(Сквозь щель меж хрящами)

Тонко зальётся двойник, —

Вы самой приятной,

Умной