Александр Павлович Кутепов

Капитан не выдал офицера и спустил его на берег лишь в Батуме.

Офицеру иногда удавалось бежать по дороге на казнь под пулями вдогонку.

Быть на гране таинственной черты по произволу палачей и испытать смертные муки безо всякой вины - не может пройти бесследно для человеческой души. Такое дыхание смерти испепеляет всякое милосердие к врагам. В Добровольческой армии были офицеры, которые на своих винтовках отмечали зарубками количество собственноручно расстрелянных коммунистов.

Еще горше было видеть сыновей офицеров - тех юношей, на глазах у которых были истреблены их семьи с жестоким надругательством над матерями и сестрами. Юношей обожгло на всю жизнь.

Все бывшие офицеры, только за то, что они были офицерами, жили у большевиков под постоянной угрозой быть расстрелянными или сосланными, добровольцев же, взятых в плен всегда ждала мучительная смерть.

У пленных казаков большевики сдирали кожу на ногах в виде широких лампас, а у офицеров вырезали на лбу кокарды, на плечах погоны и вколачивали гвозди вместо звездочек. Выкалывали глаза и сжигали на кострах измученных и раненых еще живыми...

Один доброволец рассказывал:

- Однажды мы выбили большевиков из какого-то села в Ставропольской губернии и разошлись по хатам. Я был вместе со своим большим другом, еще с Великой войны.

- Большевики совершенно неожиданно перешли в контратаку и застали нас врасплох. Кто в чем был, выскочил на улицу и помчался за околицу. Я тоже... Пока пришли в себя, пока подобрались все, прошло не мало часов. Наконец, мы повели наступление в снова овладели селом.

- Подхожу к своей хате, а около нее лежит мой друг, раздетый до гола, весь в крови... Глаза выколоты, все тело обезображено...

- Я, как увидел это, так и пошел без оглядки. Иду и иду. Смотрю, а я уже в степи, в пшенице... Огляделся и вдруг вижу не вдалеке небольшой шалаш, а около него две винтовки. Сторожевое охранение красных, а я с голыми руками... Заклокотало во мне, на весь полк полз бы... Подскочил я к винтовкам, схватил одну и заглянул в шалаш, а там сидят два красногвардейца.

- Ну-ка, товарищи, сказал я прислонитесь друг к другу головами, и одним выстрелом обоих наповал... Отлегло от сердца...

Возвращаясь в своем походе на старые места, добровольцы проходили иной раз мертвые станицы, аулы. Большевики нещадно мстили всем жителям, которые встречали Добровольческую армию, как свою избавительницу.

Когда добровольцы были вынуждены очистить захваченный ими с налета Армавир, для города настал страшный день. Большевики убили болте полторы тысячи невинных людей. Раздавались непрестанные ружейные выстрелы, прерывистый треск пулеметов, крики озверевшей толпы, хруст дробящихся прикладами черепов, стон, хрипение умирающих, мольбы еще цеплявшихся за жизнь страдальцев. Кровь и кровь кругом... (Генерал А. П. Деникин: "Очерки Русской Смуты", том третий, стран. 187.).

Всякую свою неудачу большевики вымещали и на совсем невинных жертвах - на заложниках. Заложников уничтожали даже при взаимных распрях большевицких главарей.

Красный Главнокомандующий Сорокин расстрелял несколько евреев, членов Центрального Исполнительного Комитета, за их постоянное вмешательство в военное дело. В ответ на это Съезд советов и представителей фронта объявил Сорокина "изменником революции", а "Чека" постановила казнить в Пятигорске 107 заложников.

"В одном белье, со связанными руками, повели заложников на городское кладбище, где была приготовлена большая яма... Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносили удары шашками... Каждого заложника ударяли раз по пяти, а то и больше... Некоторые стонали, но большинство умирало молча... Всю эту партию красноармейцы свалили в яму... На утро могильщики засыпали могилу... Вокруг стояли лужи крови... Из свежей, едва присыпанной могилы слышались тиxиe стоны заживо погребенных людей... (Генерал А. П. Деникин: "Очерки Русской Смуты", том третий, стран. 229.).

В числе зарубленных были генералы Рузский и Радко Дмитриев.

Уничтожали большевики и все, то, что напоминало о милосердии и совести.

Священников, совершавших требы для добровольцев, пытали и вешали, в храмах кощунствовали - стены исписывали циничными надписями, иконы растаптывали, алтари обращали в отхожие места, оскверняя священные сосуды.

Разъяренный поток большевизма вырывал с корнями все, что незыблемо стояло веками - веру отцов, быт народа, права человека. Всю Россию захлестнули мутные волны. Казалось, безумство противоборствовать той силе, что опрокинула самые устои бытия. Но уныние и страх добровольцев побуждала их вера. Вера живая жертвенная.

В редкие дни отдыха добровольцы, оставались в тишине, вели между собою сокровенные разговоры.

- Победим ли мы большевиков? - говорил один - не знаю... Иногда меня охватывает большое сомнение... Весь народ обезумел, а нас так немного... И нет у нас обжигающих слов, и мы все, без исключения, виновны во многом... Но свой выбор я сделал...

- Знаешь, о чем я думаю? - Наш народ всегда искал правду жизни и такую правду, которая была бы едина для всего мира, как солнце. Иначе, какая же это правда, если от нее одному горячо, а другому холодно. В этом искании одинакового для всех тепла и сокрыто зерно великого соблазна...

- Большевики это поняли... В своем учении они сулят воплотить на земле всеобщую правду. А проповедование этой правды у них одето в оболочку тех вдохновенных слов, что звучат по всему свету две тысячи лет.

- Большевики призывают объединиться вокруг них пролетариев всех стран зовут к себе всех труждающихся и обремененных. Не отдают предпочтения ни одной расе, ни белой, ни чернокожей - для них несть эллин, ни иудей. Провозглашают войну дворцам, мир хижинам - низложат сильных с престолов и вознесут обездоленных. Последние станут первыми... При своем владычестве уничтожать власть капитала - в их грядущем царствии нет места богатому. Не станет и бедных, ибо все блага будут длиться поровну между всеми - насытятся алчущие и жаждущие. Наконец, снимут проклятие времен - добывать хлеб в поте лица своего. Это чудо сотворят силою бездушных машин.

- Воплотится на земле всемирная правда... А какою ценою? - Надо только поклониться их власти и отречься от воли своей - отказаться сеятелю от всякой свободы в возделывании полей, дабы ни единый колос не был взращен без ведома господина...

- Ведь это то самое великое искушение, которым в пустыне диавол соблазнял Христа - обрати камни в хлеб, поклонись мне, и дам Тебе власть над всеми царствами мира... Спаситель отверг искушение, а Россия не устояла... Пошла за призраком вселенской правды... За призраком Христа...

- Помнишь Блоковское "Двенадцать"? - В Октябрьскую революцию по городу, затаившемуся от страха, идут большевики. Их двенадцать, по числу апостолов.

... Так идут державным шагом

Позади - голодный пес,

Впереди - с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз

Впереди - Исус Христос.

- А у Матвея сказано: придут под именем Моим и будут говорить - я Христос - и многих прельстят.

- Но я верю и верю всем своим существом - наступит день, и Россия в горести и стенании отвернется от своих обольстителей... Быть может, к этому часу она будет вся истерзанной, поруганной... Но это будет великий день воскресения духа. Россию охватит страшная скорбь и раскаяние. И вот, все теперешние жертвы во имя России будут тогда для нее светлым лучом, за которым она потянется к вечному солнцу, к Источнику жизни и радости...

- Россия замолит у Бога и наши грехи перед нею во имя ее же...

- Да... протянул другой офицер, - а вот я на Великой войне дрался за Россию безо всякой философии, без нее дерусь и на гражданской, а воевать буду до тех пор, пока вместо чортовых букв не станут снова писать Россия. Большевиков ненавижу до остервенения... Но не хочу скрывать, одно мне нравится в них - это то, что в конечном счете они хотят набить морду и прежним нашим врагам, да и союзничкам тоже. Лестно, конечно, ежели Москва, пусть красная, а начнет диктовать свою волю Берлину и Парижу с Лондоном...

Чем дольше воевали добровольцы, тем больше росла их уверенность в освобождение России. Каждая победа давала им радость, но и каждая победа увеличивала тягость на души. В сознании не мирилось, что русскими берутся с боя свои же русские города и села, и что на поле битвы лежат убитые и зарубленные одни только русские люди. Брат на брата... Тяжелым камнем на Добровольческую армию ложились и пленные. Что делать с ними?

У "кочующей армии" тыла но было. Враг беспощаден, и ненависть к нему заливала сердце. После каждого боя взятых в плен коммунистов расстреливали. За редким исключением коммунисты встречали смерть мужественно. Такая смерть вызывала к врагу уважение и даже как бы примирение с ним.

Пленные перед смертью обыкновенно только спрашивали:

- Куда встать лицом?

Однажды в бою окружили красных курсантов. Они сдались. Перед расстрелом их поставили в шеренгу. Один курсант сделал шаг вперед, вытянулся и обратился к офицеру.

- Разрешите нам выкурить по последней папироске?

- Пожалуйста.

Докурили. Снова, вышел курсант:

- Теперь позвольте нам спеть?

- Пойте.

Курсанты запели Интернационал. Закончили пение под треск винтовок.

Мороз подирал по коже добровольцев...

Многие офицеры с внешним спокойствием и даже молодечеством любили рассказывать, как они пленных расстреливали в затылок, с каким шумом летят на несколько саженей черепные коробки, и вдруг смолкали на какой-нибудь подробности. Внезапно потускневший взгляд выдавал все напускное равнодушие...

С глазу на глаз признавались:

- Не сплю по ночам, так и стоят передо мною расстрелянные...

Кутепов знал, что не всякому под силу быть карающим судьею. Он рассказывал:

- Иной офицер и храбрый и владеет собой в боях на редкость, ни одного выстрела зря не сделает, цепи большевиков подпустит под пулемет на несколько шагов и всех срежет, в штыковые атаки ходит бесстрашно, а возьмет в плен комиссара, и все-таки приведет его ко мне, как к своему командиру. Про этого комиссара сами красноармейцы нараскажут, что он только ни вытворял, а офицер спрашивает меня, что делать с пленным...

- Скажешь - расстрелять - и этот же офицер пойдет тогда и выполнить мое приказание. А вот самому взять на себя нравственную ответственность за расстрел не всякий офицер решался - боялся такой ответственности...

- А другой раз, - говорил А. П., - привели ко мне парня. Был он на фронте в германскую войну и вернулся в свой городишко большевиком. Проходу не давал отцу и матери, ругал их буржуями, тащил все из дому. Наконец, выкопал во дворе яму и спихнул туда отца, забросал его землей по горло, стал допрашивать, где запрятаны деньги, и тыкал солдатским сапожищем в лицо своего отца... Даже мать не заступилась за такого сына...

Когда у Добровольческой армии появилась своя территория и тыл, у добровольцев стало иное отношение к пленным, особенно к мобилизованным красноармейцам.

Во время одного боя несколько казаков случайно заскочили в тыл красным, понеслись вдоль полка со свистом и криком - сдавайтесь, рубать не будем! - и полк сдался.

Около штаба полка пленных выстроили в шеренгу. Старший офицер выступил с речью. Он говорил:

- Мы, добровольцы, боремся против большевиков. Предатели и комиссары захватили власть и правят Россией. Посмотрите, что они сделали с русской землей, а мы хотим установить закон и порядок, и пусть сам народ выберет ту власть, какая ему нравится.

- Кто старше 42-х лет, - продолжал офицер, - тот свободен, может идти домой, а кто моложе, пусть поступает в наши ряды и искупить свои прошлые прегрешения.

Новых добровольцев обмундировывали за счет отпускаемых пленных. Вдоль обеих шеренг - отпущенных и мобилизованных - ходил офицер и заставлял обмениваться сапогами, шапками, шинелями - рваными на цельные.

Бывали случаи, когда добровольцы проявляли милосердие даже к коммунистам.

Под самое Рождество был настигнут большевицкий разъезд, и один кавалерист был схвачен. При обыске у него нашли партийный билет. Пленный стоял прямо, руки по швам, и на все вопросы отвечал кратко и точно. Был унтер-офицером старой армии. Его волнение выдавали сухие губы, которые он облизывал, и лихорадочный блеск в глазах. После допроса его увели.

Поручик, допрашивавший пленного, пошел к своему командиру.

- Господин полковник, я только что опросил пленного кавалериста, вот его показания. Сам он коммунист, и у него партийный билет. Что прикажете с ним делать?

- То есть, как что?

- Завтра Рождество Христово... Ведь не расстреливать в такой праздник...

- Ну, делайте, как хотите.

- Отпустить его можно?

- Да на все четыре стороны...

- Слушаюсь.

На другой день поручик велел привести пленного. Два казака с облаженными шашками остались снаружи у дверей хаты.

- Не хочу врать,-сказал офицер пленному,-таких, как ты, партийных коммунистов мы расстреливаем. Но сегодня Рождество Христово. Командир приказал тебя отпустить. Хочешь, иди к своим - выдам тебе пропуск, хочешь - иди в тыл, только дай честное слово, что не будешь агитировать против нас...

Пленный побледнел. Из глаз закапали слезы...

- Покорнейше благодарю вас, господин поручик.

- Благодари не меня, а Бога. А если ты не верующий, все-таки помни всегда, что ты обязан своим спасением Рождеству Христову... Куда же ты хочешь идти?

- Разрешите остаться у вас, господин поручик.

- Как у нас?

- Так точно, у вас в армии. Честно служить буду...

- Твое дело.. Но куда его отправить? - стал думать офицер. - В пехоту? Неловко, вчера стрелял в нас, а завтра в своих... В кавалерию? - Сопрет еще коня и на нем удерет...

- Вот что, - надумал офицер, - иди в станицу, разыщи артиллерийский парк и передай там капитану мою записку. Коли примет тебя, будешь у него служить, но, повторяю, делай, как хочешь.

Офицер вышел к казакам. Они вытянулись.

- Шашки в ножны, - скомандовал офицер, - пленный свободен.

Казаки с недоумением смотрели на поручика.

- Сегодня Рождество, - сказал поручик, - командир приказал отпустить пленного.

- И то верно, господин поручик... Что же, Бог даст, и правда одумается...

Стукнули шашки, казаки повернулись налево кругом и ушли. Ну, теперь можешь идти, - обратился офицер к пленному.

Скрыться в огромной станице было легко. Но освобожденный кавалерист разыскал артиллерийский парк и явился к своему новому начальнику.

VII.

Вскоре после взятия Екатеринодара добровольцы заняли Новороссийск и очистили от большевиков Черноморскую область. Население Новороссийска восторженно встретило своих избавителей и решило преподнести им образ Св. Николая Чудотворца. Принять этот дар приехала делегация от добровольческого Кубанского полка во главе со своим командиром. Сам полк в это время был переброшен под Ставрополь.

На речь представителя города отвечал командир полка, весь загорелый обветренный. Он сурово глядел на представителей города и говорил:

- День освобождения вашего города радостный и для моего полка - крепнет наша связь с населением, и у Добровольческой армии образуется тыл. Кровное дело и подвиг добровольцев - освобождение Родины - теперь становится нашим общим с вами делом и подвигом. Но когда я говорю о добровольческих полках, знайте, что это нечто единое - в них нет ни правых, ни левых. Добровольцы - это одно целое, что служить России, им дороже всего - Родина...

- Первый освобожденный нами порт называется Новороссийск. Пусть его название будет символом новой России, для возрождения которой рассеяно в степях так много могил добровольцев... Заброшенные могилы со стертыми надписями на белых крестах... Никто из родных не плакал над ними и не пел панихиды, только степные ветры бьются о кресты, и только тучи льют слезы... Но пусть помнит о павших добровольцах наша общая матерь Россия, с мечтой о которой они умирали, не заботясь о том, наденем ли мы корону на освобожденную Россию или не наденем. Мы, добровольны, благоговейно склонимся перед Россией и без скипетра в ее руке, была бы только рука родной материнской для всех ее сыновей...

Через несколько дней после взят Новороссийска полковник Кутепов был назначен Черноморским военным губернатором.

Приехал А. П. в совершенно разоренный край. Аппарат власти был разрушен, денежные средства отсутствовали, продовольствия почти не было. Все приходилось налаживать сызнова.

- Трудно мне было, - вспоминал А. П., - особенно с финансами, но за то я прошел хорошую школу.

А. П. привлекал сотрудников, ежедневно объезжал город, заходил во все казенные учреждения, а вечерами до глубокой ночи изучал законы, хозяйственные вопросы и с головой погружался в разные расчеты.

Одною из первых мер, проведенных А. П., было установление бессословного земства, что тщетно ждала Черноморская губерния много лет.

Вообще к нуждам населения А. П. был очень внимателен и отзывчив.

С начальником своей канцелярии А. П. постоянно воевал, когда тот давал ему на подпись заготовленные бумаги, налагающие на население разного рода денежные взыскания.

- Нельзя же так формально относиться к делу, - говорил А. П., - ведь вы же тянете с разоренных людей.... Надо быть прежде всего человеком, а не чиновником.

С этих пор наряду с "Федорой Ивановной" у А. П. вошло в привычку обзывать многих "чиновниками".

- Иной думает,-ворчал А. П.,- чем больше он испишет бумаг или наставить своих резолюций, тем Россия скоре спасется. Чиновники... Живое дело проходит мимо их носа.

Постоянно заботясь о населении, А. П. вместе с тем был беспощаден ко всем грабителям и насильникам.

Общественные круги, враждебно настроенные к Добровольческой армии, окрестили Черноморскую губернию за твердую власть Кутепова "Кутепией".

В своей "Кутепии" А. П. пробыл полгода. В январе 1919 года он, произведенный в генерал-майоры за боевые отличия в Кубанских походах, был назначен командиром 1-го армейского корпуса и вызван на фронт.

VIII.

Ко времени приезда А. П. на фронт большевицкая армия на Кавказе была окончательно разгромлена. По собственному выражению Троцкого были разбиты "полчища красных". Добровольцы неутомимо их преследовали. На всех путях отступления красной орды валялись сломанные повозки, походные кухни. Около дорог, на занесенной снегом степи, под безрадостным небом чернели раскинувшиеся люди и вздымались небольшими холмиками вздутые трупы коней с одеревенелыми ногами. Встречались лошади еще живые. Они, обессиленные, неподвижно стояли по ветру с низко опущенными шеями, медленно приподымали головы и жалобным ржанием провожали спешащих, равнодушных людей...

Добровольцы захватывали огромные обозы, битком набитые всяким награбленным добром - мануфактурой, обувью, продуктами, спиртом. Узлами лежали церковные облачения. Красноармейцы в своих обозах возили даже мельничные жернова.

Штаб 1-ой дивизии, переформированный в штаб 1-го армейского корпуса, ждал своего "Комкора" на станции Прохладной Владикавказской железной дороги, откуда уже виднелась снеговая шапка Эльборуса.

Офицеры штаба отобрали несколько вагонов из поездных составов, разбросанных по всему полотну железной дороги, вымыли их, вычистили и в январскую непогоду с наслаждением разместились по купэ. Потрескивали трубы от радиаторов, светили электрические лампочки, было необычно тепло и уютно. Но уже через несколько часов пришлось всем выскочить из вагонов. Тысячи вшей и клопов вылезли изо всех щелей и складок мягкой обивки и вгрызлись в сидящих. Позвали машиниста и попросили его обдать внутренность вагонов горячим паром из шланги.

- Да, - глубокомысленно заметил машинист, - пожалуй против этих насекомоядных другого средствия и не придумаешь. Уж очень много развелось их через товарищей.

Наконец, к концу января приехал молодой генерал Кутепов со своим адъютантом, капитаном Марковского полка. Стройный адъютант с соколиными бровями, бывший студент-технолог, был очень привязан к А. П. и всячески оберегал его еще с самого Таганрога. Всегда сохраняя полную дисциплинированность, адъютант вместе с тем очень умело предотвращал подчас вспыльчивые приказания А. П. - Скажет своему командиру - слушаюсь - а потом, когда А. П. остынет, спокойно объяснит, в чем дело. А. П. отменит свое приказание.

- Хитрый хохол, - называли адъютанта его друзья.

На станции Прохладной А. П. со своим штабом пробыл недолго. Красная армия на Кавказском фронте доживала свои последние дни. Ее командный состав и комиссары частью умчались на автомобилях по Военно-Грузинской дороге в Грузию, а частью проскочили на дорогу из Св. Креста в Астрахань.

Красноармейцев, побросавших свое оружие, в плен не брали, и они постепенно разбредались. Обычно они шли по железнодорожным путям, или гроздьями обвешивали поездные составы, которые гнали к Ростову. Если поезд задерживался на станции, тут же оседали и красноармейцы. Показаться в станицах они не смели и целыми сутками оборванные грязные бродили, как осенние мухи, или же по несколько человек с землистыми лицами сидели вокруг костерков. Эти кучки красноармейцев таяли на глазах. Сидят так человек десять, мерно покачиваясь, а через несколько часов сидящих уже меньше, остальные лежат около них, неподвижно вытянувшись.

Красноармейцы ежедневно умирали сотнями от истощения, от сыпного и брюшного тифа. Каждое утро двое местных жителей обходили все пути около станции и отовсюду подбирали трупы. Волокли их за ноги. Головы стукались о рельсы и шпалы. Трупы, как поленья, одни на другие складывали на вагонетку и отвозили их за версту от станции. Там опрокидывали вагонетку около глубокой ямы, а потом возвращались за новой парией.

Как-то мимо такой вагонетки, набитой доверху мертвыми телами, и около которой мирно полдничал могильщик, проходил казак. Он остановился, посмотрел на страшную кладь и сказал:

- Смотри, брат, да этот у тебя еще дышит.

- Ничего, дойдет, - было ему в ответ. У А. П. однажды вырвалось:

- Господи, что сделали с народом? - ведь это же все наши русские солдаты...

Приходили на станцию поездные составы с еще боле жуткими грузами, чем полумертвые красноармейцы. Везли обгоревшие вагоны с черными обуглившимися трупами, раскинутыми по полу и по уцелевшим верхним полкам. Что это за люди, и при каких обстоятельствах они погибли такой лютой смертью - было неизвестно.

IX.

К середине апреля большевики сосредоточили на Царицынском направлении 10-ую армию и повели наступление на Ростов. Они отбросили донцов за реку Маныч и вышли на линию железной дороги Батайск-Торговая. Передовые части красных уже были в одном переходе от Ростова. Положение создавалось напряженное.

Генерал Деникин решил разбить 10-ую армию и стал в свою очередь сосредотачивать на Манычском фронте, добровольческие войска под своим непосредственным командованием.

Генерал Кутепов был назначен командующим одною из войсковых групп, действовавших в этом районе, и вместе со своим штабом был переведен на станцию Песчанокопскую. Около этой станции в нескольких верстах от нее было раскинуто большое село того же наименования, где год тому назад трагически погибли раненые добровольцы.

"Во время 1-го Кубанского похода, когда армия возвращалась на Дон, часть тяжелораненых добровольцев подлечилась и попала в Песчанокопское. Там они вначале благополучно скрывались, но потом были кем-то выданы. Сельский сход, на разрешение которого поступила судьба добровольцев, постановил их казнить, что и было приведено в исполнение" (Генерал А. П. Деникин: "Очерки Русской Смуты", том третий, стран. 166.).

У этого же села было произведено первое покушение на жизнь А. П. В вагон, где он жил со своей молодой женой Лидией Давыдовной, была подброшена адская машина. Лидия Давыдовна нашла ее и в недоумении разглядывала странный предмет, пока А. П. не заметил и не взял его из ее рук.

Штабной поезд генерала Кутепова стоял на станции, затерянной в степи.

Была весна. В балках кустарники и деревца выбросили узенькие еще не совсем разогнувшиеся листочки и мохнатые шарики с желтоватым пушком, как у цыплят. В тростнике и в осоке у степных речек шуршали, перекликались и взлетали всякие птицы, а сама степь вся трепетала. Перед рассветом, когда потухали звездочки, в чуть розовеющих небесах уже заливались жаворонки, в полдень струился воздух, как растаявши сахар в вод, и на горизонта появлялись марева зеркальных озер в камышах и с высокими тополями на берегу. Так и манило пойти к ним в зовущую даль. Теплый втер пробегал переливчатыми волнами по цветущей душистой степи, и в этом благословенном раздолье братоубийственная война, выстрелы, кровь, ненависть казались таким же кощунством, как оскорбление Божьего храма.

Пока шло сосредоточение добровольческих частей в районе Маныча, в штабе генерала Кутепова было получено известие, что в Новороссийск к генералу Деникину приплыли английские корабли. Все подумали, - наконец-то, союзники идут к нам на помощь.

Через несколько дней в штаб А. П. приехали два английских офицера. Они попросили у генерала разрешение осмотреть линию его фронта. А. П. послал с ними своего штабного офицера.

Офицер привез англичан на фронт. В степи был вырыт небольшой окоп, а в нем сидело 45 добровольцев в рваных шинелях и дырявых сапогах. Около них стоял пулемет, и лежали винтовки. Впереди окопа ни укреплена, ни проволочных заграждений. На той же лиши влево и вправо через несколько сот шагов другие такие же окопы.

- И это фронт? - удивленно спросили англичане.

Ответа был не нужен. Вокруг англичан засвистели пульки, и разорвались поблизости два-три снаряда. Англичане спокойно стояли и что-то записывали в книжку. Потом медленно пошли к другому окопу.

На возвратном пути, англичан пригласил на ужин стоявший в резерве Кубанский казачий полк.

В большой хате были раскинуты столы, и расставлено угощение. Вина достать не могли, и вместо него стояли бутылки с самогоном. Англичан посадили на почетное место.

Первый тост - за здоровье английского Короля - предложил командир полка. Все, стоя, подняли стаканы с крепчайшим самогоном, от которого так и несло сивухой. Англичане осушили стаканы до дна, потом сели с выпученными глазами, обтерли пот со лба, и один из них обратился к своему соседу, мешая французские слова с английскими:

- Ce n'est pas tout a fait du veritable Ressling.

Тем не менее англичане имели мужество выпить полностью второй стакан самогона после своего последующего тоста за генерала Деникина.

К концу ужина командир полка позвал гостей и офицеров на улицу. Уже стемнело. В разорванных облачках серебрилась луна. Поперек всей дороги лежала огромная куча хвороста и соломы. Вдруг вся куча вспыхнула, затрещала, и огненные языки вскинулись выше хата. Издали, из темноты, раздался топота копыта, и на полном карьepе вылетели на освещенное место четыре кубанских казака на своих степных кобылицах. Около костра кобылицы взметнулись на дыбы, прижали уши к закинутым головам и с развевающимися гривами и хвостами распластались над костром. Перелетали, и яростное пламя вытянулось вслед за умчавшимися всадниками, точно хотело удержать свои жертвы, но в вихрь пламени, искр и дыма замелькали новые четверки коней - целое огненное воинство. Тут грянула наурская лезгинка. Смешались дивчины, бабы, казаки. Быстро развернулись в хоровод, в середину его выскочил молодой казак и понесся по кругу, почти не касаясь земли...

Англичане не выдержали, они жали руки офицерам и восхищались:

- Мы бывали во всех колониях Британской Империи и видели много чудес, но самое фантастическое зрелище это было у вас казаков.

В штабе англичане говорили А. П.:

- Мы представить себе не могли, что можно сражаться в такой обстановке, как ваши добровольцы. Мы сами солдаты, но у нас дрогнуло сердце... И это наши союзники по Великой войне...

А. П. выразил надежду, что добровольцам, не признавшим Брест-Литовского договора, Англия и Франция теперь окажут помощь против поработителей России и предателей общего дела Антанты.

Английский майор ответил:

- Мой генерал, я сделаю все возможное, чтобы обрисовать своему начальству истинное положение Добровольческой армии, и надеюсь, что правительство Его Величества окажет генералу Деникину всемерную помощь...

X.

Одновременно с наступлением на Ростов с Царицынского направления Красное командование отдало приказ "уничтожить противника, прикрывающего Донецкий бассейн". Эту задачу должны были выполнить три Советские армии - 8-ая, 13-ая и большая часть

14-ой. Против них было всего около 12 тысяч добровольцев. Изо дня в день перебрасываемые по железным дорогам в угрожаемом направлении добровольцы отдыхали только в пути. Вся тяжесть шестимесячной обороны Донецкого бассейна легла на 1-ый корпус под командованием генерала Май-Маевского.

В конце апреля 1919г. Май-Маевский был назначен командующим Добровольческой армией, а Кутепов, наконец, должен был вступить в командование частями 1-го корпуса.

6-го мая А. П. вместе со своим штабом был переброшен с. Манычского фронта в Донецкий бассейн, и с тех пор 1-ый корпус Добровольческой армии стал неразрывно связан со своим командиром генералом Кутеповым. Вместе они несли все боевое напряжение, вместе делили и славу победоносного наступления и горечь тягостного отхода...

Основные полки, входившие в состав 1-го корпуса, носили имена погибших вождей Добровольческой армии. Цвета полков были как бы их символами.

В черно-красный цвет был одет Корниловский полк, зародившийся в пламени революции во имя грядущей обновленной России.

В черно-белый цвет - Офицерский полк генерала Маркова.

Когда генерал Алексеев спросил Маркова, зачем он так мрачно одел свой полк, Марков ответил:

- А не такова ли судьба России и всего офицерства?

В голубой цвет - полк генерала Алексеева. Цвет в честь молодежи, гимназистов и студентов, в юношеском порыве устремившейся за призывом старого вождя - зажечь светоч во тьме.

И, наконец, Дроздовский полк, пробившийся через весь Юг России на соединение с Корниловым. Дроздовцы пришли с алым отблеском боев и пожарищ на своих фуражках.

Все эти полки образовали ядро Вооруженных сил юга России, и были родное детище, белого движения.

В Добровольческой армии делались неоднократные попытки формирования прежних полков Императорской армии. Под старыми знаменами собирались офицерские кадры, свято чтившие свои полковые традиции и не представлявшие себе боевой жизни вне родного полка, тем не менее этим кадрам редко удавалось возродить свои полки. Обыкновенно развертывались сводные батальоны из разных полковых ячеек. Было не в человеческих силах вдохнуть в Императорские полки ту жизнь, что отлетела у них с гибелью последнего Державного Вождя армии...

В то же время Добровольческие полки оказались необычайно жизненными. В своей борьбе с Красной армией эти полки по многу раз обновляли свой состав, пополняясь преимущественно пленными красноармейцами, однако своей боеспособности и стойкости никогда не теряли. В течение десяти месяцев - за период наступления из Донецкого бассейна до Орла и отхода от него до Новороссийска - 1-ый корпус выдержал непрерывные бои с 245 советскими пех. полками, с 22 отдельными батальонами, 57 кав. полками и дивизионами 128 бронепоездами, всего же с 352 боевыми единицами.

В первые же дни вступления А. П. в командование им корпусом Красная армия на всем Донецком бассейне перешла в общее наступление. Добровольцы не только отразили большевиков, но и сами перешли в контрнаступление, поддержанное английскими танками. Cоветские полки понесли огромные потери и начали отступать. Пленные красноармейцы показывали:

- У нас в полках только и разговору, что о сале для пяток.

Кроме того красноармейцы стали большими массами дезертировать и всячески уклоняться от военной службы, для чего обычно портили себе глаза золою или табаком.

Появились в Красной армии и серьезные признаки разложения. Командир одной Украинской бригады доносил своему начальству, что весь его эшелон разгромлен проходившей своей же советской частью. Он писал:

- Уничтожены секретные документы, карты, вся оперативная переписка. Портреты вождей революции порваны. Штаб и команды разоружены и избиты прикладами. Вещи разграблены, и весь этот погром сопровождался возгласами -бей жидов и коммунистов.

Добровольцы, не давая опомниться противнику; безостановочно его преследовали. Проделав в течение месяца трехсотверстный марш, они после пятидневного ожесточенного боя на подступах к Харькову ворвались в город. На улицах бой продолжался. Красный броневик "Артем" носился по улицам и расстреливал Дроздовцев. Наконец, броневик был подбит. Из него выскочили большевики и скрылись в каком-то дом. К полковнику Туркулу подошел еврей и, не глядя на него, прошептал:

- На меня не смотрите. Большевики спрятались на чердаке вот этого дома.

Дроздовцы бросились туда. Их встретили выстрелами. Большевиков забросали ручными гранатами и живыми в плен взяли трех, среди них был помощник палача "Чеки". Когда их повели в штаб полка, разъяренная толпа советских граждан бросилась вдогонку. На всем пути через кольцо караула протягивались кулаки, и сыпались удары на арестованных, женщины в неистовстве щипали и вырывали клочья из их платья. Арестованных привели в штаб совершенно голыми...

Как всегда, когда брали города, добровольцы прежде всего устремлялись к "Чрезвычайке", чтобы захватить гнездо палачей и освободить их жертвы.

Харьковская "Чека" была на самой окраине города в большом пятиэтажном кирпичном доме-коробке с небольшими квартирами для мелких жильцов. За этим домом лежали пустыри и овраги, Большая площадь земли вокруг дома была обнесена проволочными заграждениями. Недалеко от этого дома стоял барский особняк. В нем жили палачи во главе со страшным изувером Саенко. Но ночам они шли в "Чеку", спускались в подвал с асфальтовым полом и ложбинами вдоль стен для стока крови и в этом застенке творили расправу над своими жертвами. Излюбленной пыткой было - ошпаривание рук кипятком, а потом сдирать с них кожу в вид перчаток... Замученных и расстрелянных закапывали поблизости в овраге. За ночь иногда убивали до 80 человек.

Нервы у палачей были крепки. Бывший каторжник Иванович, помощник палача Саенко, хвастался:

- Бывало, раньше совесть во мне заговорит, да теперь прошло - научил товарищ стакан крови человеческой вылить. Выпил - сердце каменным стало.

Вскоре после освобождения Харькова жертвы "Чеки" были выкопаны и положены в длинные ряды на землю. Целыми часами около обезображенных и раздетых догола трупов ходили согбенные женщины, отыскивающие своих родственников...

На торжественных похоронах нескончаемая вереница всяких экипажей и телег с сосновыми гробами на них тянулись по улицам города под печальный перезвон церквей. С обнаженными головами и в полном молчании шли толпы народа, только около гробов раздавались прерывистая рыдания.

Когда добровольцы стройными рядами входили в освобожденный Харьков, горожане забрасывали их цветами, становились на колени, целовали стремена у всадников, из окон протягивались беспомощные девичьи руки...

Город приветствовал генерала Кутепова парадным обедом и обещал всяческую поддержку Добровольческой армии.

На последующем общем собрании объединенных городских. организаций А. П., поблагодарив за все приветствия, сказал:

- Я хочу еще раз подчеркнуть, что армия без тыла будет бессильна продолжать свое дело. Успех армии зависит от устройства тыла. Если будет спокоен и налажен тыл, то мы спокойно и уверенно пойдем вперед.

- Я эти дни объезжал фронт и видел - идет в бой батальон. Идет хорошо, лихо развертывается, но он... босой. Сейчас тепло, а осенью, в морозы, как я могу посылать в бой босых солдат? Вам, общественным силам, необходимо позаботиться, чтобы Добровольческая армия была снабжена всем необходимым...

Ожидая помощи от города, А. П. со своей стороны всеми силами стремился обеспечить в нем порядок и нормальную жизнь. Уже па другой день по приезде в Харьков штаба 1-го корпуса по всему городу был развешен приказ за подписью генерала Кутепова, в котором объявлялось населению, что "все насилия и произвол над мирными жителями будут караться со всей суровостью законов военного времени".

Слово А. П. было твердо. Однажды был арестован один солдат, ограбивший еврея. Солдат пришел к еврею на квартиру и, угрожая револьвером, потребовал денег. Еврей дал пятьсот рублей, солдату показалось мало. Еврей сказал, что у него деньги в другой комнате и сейчас их принесет. Выскочил из комнаты и закричал в окно - караул, грабят...

Красавец солдат, бывший гвардеец, совершивши Дроздовский поход, на военно-полевом суде не отрицал своей вины:

- Так что в нашей роте всегда говорили, да и в книжечке я читал, что все комиссары - жиды. Жиды расстреляли Царя и Его Семью, жиды же погубили Россию и всех ограбили... Ну, я и думал, что ничего, если я сам немного попользуюсь от какого-нибудь богатого жида...

Суд приговорил солдата к смертной казни через расстреляние, ходатайствуя перед командиром корпуса о смягчении участи осужденного.

Генерал Кутепов приговор суда утвердил, не удовлетворив ходатайства суда.

По другому приговору суда был также расстрелян офицер первопоходник, который с несколькими друзьями ограбил старуху еврейку. Этого офицера удалось быстро арестовать по его отличительной примете - в одном бою он лишился ноги и ходил на деревянной. Своих друзей приговоренный не выдал...

А. П. Понимал всю опасность антисемитизма и с ним всегда решительно боролся.

- Сегодня громят евреев, а завтра те же лица будут громить кого угодно другого, - как-то сказал А. П.

Впоследствии в одной своей беседе с журналистом С. И. Левиным из газеты "Руль" А. П. говорил:

- Чтобы искоренить антисемитизм, мне приходилось прибегать к серьезным мерам. По моему приказанию изымались из обращения погромные листки, антисемитские издания и брошюры. Кто знаком с моей деятельностью, тот хорошо знает, что там, где я был, погромов никогда не было, и там, где я буду, никогда погромов быть не может. Когда в Ростове несколько офицеров и солдат стали грабить еврейский квартал, они по моему приказу были повешены...

При своем непосредственном общении с кем-либо из евреев А. П. расценивал его также, как каждого русского человека, - патриот ли он, и есть ли в нем жертвенная любовь к своему отечеству.

В конвое генерала Кутепова, куда принимались офицеры по личному указанию А. П., было два еврея - офицеры первопоходники, бывшие студенты.

XI.

После падения Харькова все внимание красного командования обращается на Южный фронт.

- Наш Южный фронт переживает сейчас тяжелый кризис,- указывал Троцкий, а Революционный военный совета 13-ой армии отмечал в своем приказе, что "серьезность положения требует безотлагательного принятия самых драконовских мер".

Для поднятия боеспособности Красной армии, Троцкий привлек к сотрудничеству офицеров Генерального штаба и мобилизовал строевых офицеров Царской армии, а чтобы обезопасить советскую власть от измены, он сковал души начальников из бывших офицеров страхом за судьбу своих близких. Каждому такому начальнику под личную расписку сообщалось, что "его измена и предательство повлечет за собою арест его семьи".

Стала создаваться трехмиллионная Красная армия по законам военной науки.

Был проведен принцип единого командования, была создана стройная организация войсковых частей с суровой дисциплиной, приступленно к принудительным наборам, выработаны военные уставы и подробные тактические указания для Красных армий. Но большевицкое миропонимание наложило свою печать на творение Троцкого - духовные начала, воинский дух и духовное единомыслие, только одни создающие прочное единство армии, в Красной армии отсутствовали. Их и не могло быть, так как у красноармейской массы не было с коммунизмом ни кровной исторической связи, ни общего с ним идеала, способного вызвать одинаковые мысли и действия.

На одном заседании Троцкий поучал и требовал от красных командиров:

- Вам нужно добиться, чтобы в Красной армии каждый солдат знал, что в основе всего мира, во всем разнообразии его явлений, лежит повинующаяся своим внутренним законам материя, а вся вера человека в духовное начало есть только суеверие, внутренняя вошь, которая ослабляет человека еще более, чем внешняя...

Красная армия Троцкого - это был вооруженный Красный Робот из механически спаянной людской массы с вкрапленными в нее коммунистическими ячейками, с помощью которых, как через чувствительную пластинку, он приводился в движение. Чтобы в движении эта неодухотворенная масса не распалась, она была скреплена беспощадным террором.

В Рабоче-Крестьянской армии всем комиссарам и командирам было предоставлено право безо всякого суда расстреливать на месте каждого красноармейца не только за неисполнение приказания, но и за ропот против продовольствия. В каждой части, как общее правило, должен был стоять наготове резервный батальон и открывать пулеметный огонь по своим отступающим цепям. В случае дезертирства была только одна кара - расстрел и конфискация всего имущества у семьи дезертира.

Пленные красноармейцы говорили:

- Как не будешь воевать против вас, нам податься некуда.. Коммунисты или тебя самого уничтожать, или твоих изведут.

Затаенная ненависть красноармейцев к комиссарам и коммунистам часто прорывалась. Красноармейцы, окруженные добровольцами, перед сдачей в плен перебивали свой командный составь. Но те же самые красноармейцы, становясь солдатами Добровольческой армии, если попадали в плен к большевикам, почти никогда не выдавали своих офицеров и всячески помогали им слиться с пленной толпою солдат.

Неодухотворенные советские войска и сражались безо всякого боевого порыва. Если продвижение вперед до некоторой степени подымало дух красноармейцев, то не из за приближающегося момента торжества советской власти, а исключительно потому, что при скором окончании гражданской войны они надеялись на отдых и мирную жизнь. Красноармейцы определенно заявляли:

- Только бы война скоре кончилась, а нам все равно, кто победит, кадеты, или комиссары.

Красноармейцы давили добровольцев лишь своею массой...

В результат лихорадочной деятельности Троцкого, перед фронтом 1-го корпуса вновь появились многочисленные красные войска. Они были усилены войсками, переброшенными с Западного фронта и с фронта Колчака.

А. П. все время очень внимательно следил за противником. В оперативном отделении своего штаба два раза в день, утром и вечером, он останавливался около карты, лежащей на столе офицера, заведующего войсковой разведкой, и спрашивал:

- Ну, как вверенные вам красные войска?

В конце июля этот офицер доложил А. П. о произведенной перегруппировке советских войск и о всех данных, по которым можно было предположить о готовящемся наступлении красных. А. П. внимательно выслушал, переспросил и, как всегда, улыбнувшись только одними глазами, сказал:

- Смотрите, повешу вас, если вы напутали...

Как раз в эти дни командующий армией Май-Маевский, страдавший недугом запоя, был болен! А. П. на свой страх и риск решил предупредить удар красных.

28-го июля генерал Кутепов отдал приказ 1-му корпусу:

- Перейти в решительное наступление, сбить противника с занимаемых позиций и выйти на линию Ольховатка - Ржава - Обоянь - Сумы - Лебедянь... Частям корпуса быть готовыми к переходу в наступление к утру 31-го июля.

31-го июля бои начались. Захваченные в советских штабах приказы, телефонограммы, донесения и журналы военных действий выяснили всю задуманную операцию большевиков.

- Солдаты Южного фронта, - писал Троцкий в стиле старого полководца, - для вас пробил час решительных действий. Белогвардейские банды должны быть раздавлены. Теснее сомкнитесь в ряды. Советская республика ждет ваших подвигов и вознаградит вас по заслугам. Вперед, к победе !

Революционный военный трибунал Южного фронта "с целью разгромления противника" выработал такой план:

Из 8-ой и 13-ой армий была выделена ударная группа под командою помощника командующего Южным фронтом, бывшего генерала Селивачева. Эта группа из 33-х полков 42-й, 12-й, 15-й, 3-й дивизий и Симбирской бригады должны были отрезать Кутеповский корпус от Донской армии и захватить район Короча - Белгород Волчанск - Купянск. 13-я и 16-я дивизии должны были двигаться в Валуйкам в сторону Донцов.

В лоб добровольцев должны были бить "части крепостного райoна" из 2-х полков отдельной кавалерийской бригады, из 3-х полков особой бригады Курского участка, 7-ми отдельных полков и отрядов с 34 бронепоездами.

На левый фланг 1-го корпуса должны были наступать 13-ая и 14-ая армии. По выработанному совместному плану командующих этими армиями, на станцию Готня должны были обрушиться 9 полков 9-й дивизии и 3 полка 41-й дивизии, а 6 полков 7-й дивизии, которая с 24 часов 31-го июля поступала в подчинение командующему 13-й армией, должны были развивать успех.

На 7-ую стр. дивизию красное командование возлагало особую надежду. Эта дивизия была переброшена с Восточного фронта, где она в районе Воткинска стояла в резерве, приводилась в порядок в производила все время усиленные занятия. В районе Курска каждый полк этой дивизии был доведен до 1200 штыков, и вся дивизия продолжала деятельно готовиться к боям. Настроение в полках 7-ой дивизии, по записям в журнале военных действий, было бодрое и крепкое, полки ехали из Сибири "на новый страх белогвардейским гидрам". Незадолго до большевицкого наступления сам Троцкий делал смотр этой дивизии.

Южнее ст. Готня - в районе станции Баромля - должны были наступать 6 полков группы Пархоменко, 2 полка конной бригады Гусева и 8 отдельных полков и отрядов с 2-3 бронепоездами. Всего на левый фланг 1-го корпуса должны были наступать 34 полка.

Таким образом, Кутеповский корпус по общему плану охватывался кольцом, отрезывался от Харькова и должен был быть раздавлен 80-ю полками 57 бронепоездами.

Общее наступление красных войск должно было начаться 3-го августа.

Всего за три дня до начала этой операции красных генерал Кутепов сам перешел в наступление и спутал все расчеты большевиков.

Части 1-го корпуса 31-го июля стремительным ударом в ст. Готня - ст. Баромля обрушились на советские полки и разбили их. Остатки полков 14-ой армии добровольцы погнали на Северо-Запад, а полки 9-й дивизии на Северо-Восток, открывая себе дорогу на Курск. 7-я стр. дивизия была вынуждена втянуться в бой, но скоро от нее остались лишь "разрозненные части". В своем преследовании красных 1-ый корпус захватил станцию Ворожба и тем самым отрезал большевицкие армии левобережной Украины от армии Южного фронта.

Своим ударом генерал Кутепов уничтожил западную группу противника, обеспечил свой левый фланг и выиграл несколько дней для того, чтобы совершить необходимую перегруппировку своих войск для встречи врага в восточном направлении.

В стыке 1-го корпуса и Донской армии с 3-го августа уже двигалась лавина красных.

Не встречая сопротивления и видя только одни маячившие разъезды добровольцев, красные уже заняли Валуйки - Купянск - Волчанск и подошли к Короче и Белгороду. Они вышли глубоко в тыл 1-го корпуса и уже были в 40 верстах от "белого Харькова", красные же разъезды подходили еще ближе...

Но уже к этому времени была закончена переброска, частей 1-го корпуса. Напор красных с Севера сдерживали небольшие заслоны, а главные силы 1-го корпуса были сосредоточены в Короче. Харьков с Востока был оставлен совершенно незащищенным.

Красные не решились двинуться на Харьков, имея над собою противника. Начались жестокие бои у Белгорода и Корочи. Под прикрытием этих боев высшее белое командование, учитывая создавшееся положение и силы противника, заканчивало переброску в этот район Конного корпуса генерала Шкуро численностью до 3-х тысяч сабель.

1-ый корпус вместе с Конным рядом маневров окружил противника, сломил его сопротивление, и ко 2-му августа разбитые советские части лишь напрягали усилия, чтобы прорваться на Северо-Восток.

После этих боев восточный фланг Красной армии под Курском оказался обнаженным, 1-ый корпус получил свободу маневрирования и, несмотря на 30-ти дневные бои, части корпуса снова устремились вперед.

- Ни массы красных войск, брошенных против 1-го корпуса из ближайшего тыла, из глубоких резервов и с Восточного фронта, ни сила Курских укреплений не могли остановить ваш порыв - доблестные войска, - так говорил приказ генерала Кутепова от 7-го сентября. В этот день пал "красный Курск".

Трофеи 1-го корпуса были - 15 тысяч пленных, 60 орудий, 100 пулеметов и 4 бронепоезда.

За боевые отличия, оказанным во время Харьковской операции, А. П. был произведен в чин Генерал-Лейтенанта.

{91}

XII.

Мертвящее дыхание большевиков опалило Курск сильнее, чем Харьков. Курск был точно пришибленный. На пустынных улицах стояли, как нищие на паперти облупленные дома в царапинах и серых подтеках от содранных вывесок. Разбитые окна заложены грязным тряпьем. В одном квартале торчали одни обгорелые стены.

- Здесь была Чека, - говорили жители, - чекисты перед своим уходом облили здание керосином и подожгли. Весь квартал сгорел...

В развалинах находили обуглившиеся кости.

Оживление в городе было только на базаре. Тут продавалась жалкая снедь и всякая рухлядь. Среди снующего народа женщины с усталыми лицами нерешительно предлагали кружева, белье из тонкого полотна и кое-какие драгоценности...

К генералу Кутепову шли горожане со всеми своими нуждами, и около штаба постоянно стояли кучки людей.

Как-то из штаба вышел на улицу офицер. Часовые около дверей стукнули ружьями. Из небольшой толпы около штаба отделилось трое крестьян и пошли вслед за офицером. Дорогой они переговаривались и размахивали руками. Когда офицер присел на скамью в городском саду, эти крестьяне подошли к офицеру и сняли шапки.

- Здравствуйте, в чем дело? - спросил офицер.

- Да вот мы хотим побеспокоить вашу милость, - сказал один с нависшими бровями и с седой бородой.

- Пожалуйста, - ответил офицер. - Присаживайтесь.

- Спасибо на добром слове, - ответил седой, - мы и так постоим. Скажите нам, а вы кто будете, начальник или как?

- Нет, я не начальник, но служу в штабе.

- То-то вот я и говорил землякам, что чин то на вас небольшой, а они мне ему, мол, часовые ружье на караул взяли. Просчитались маленько... Так значить, Ваше Благородие, ты в штабе служишь - это выходит, что у главного генерала Кутепа, который всем тут заворачивает. Так что ли?

- Да, служу у генерала Кутепова, - улыбнулся офицер.

- Мил человек, - сказал тот же старик, - уже присаживаясь на скамью, - а ответь ты нам по душе. Дело у нас не маленькое, послали нас в город наши мужички - идите, мол, ходоками и разузнайте все доподлинно, какие такие Деникинцы и белогвардейцы, а главное, как у них самый набольший решил насчет земли. У нас на селе большое беспокойство. Землю то нам отдавать придется, или нет?

Офицер ответил, что генерал Деникин идет на Москву, чтобы сбросить власть комиссаров и установить по всей России закон и порядок, которые обеспечили бы каждому гражданину свободную жизнь и труд, а потом, когда Россия поуспокоится, тогда созвать от всего народа собор, который и изберет себе ту власть, какую он захочет. Тогда же выборные народа окончательно решать, как быть с землей. А до тех пор генерал Деникин так велел - пусть вся помещичья земля, какую сейчас обрабатывают крестьяне, остается в их владении, но чтобы они отдавали помещику треть своего урожая - третий сноп.

- Так, так, - кивали головами мужики. - Да ведь долго придется ждать этого самого собора, да и как он еще решит, ничего неизвестно... Небось будут выбирать в него того, кто погорластее...

Ну, а до тех пор, значит, помещику плати хлебом за его землю. Так, так... А у тебя самого поместья то были? - Ну, коли нет, так я тебе скажу, неправильно вы решили с землей. Сам посуди, к примеру, недалече от нас было большое поместье известных господ... Конечно, мужики при большевиках усадьбу то разорили. И приехал теперь туда их барин да с черкесами. Мужички, понятное дело, испугались. Вышли барину навстречу, иконки ему отдают, что из хором взяли, говорят - берегли, может твое родительское благословение было, опять таки хлеб-соль несут на блюде. Ну, а барин их, как закричит на мужиков, аж багровым стал, - вы, сукины дети, весь мой барский дом разграбили, а теперь суете мне вашу июдскую хлеб-соль...

Отшвырнул он блюдо и взял только иконки, да и то, говорить, их вновь святить надо, опоганили, мол, своими руками... Кричал, кричал, а потом требует - выдать мне всех ваших зачинщиков. Ему мужики говорят, - все, барин, виновны, всем миром шли на усадьбу... А барин говорить, коли так, всех перепорю... И драли же потом мужиков нагайками эти самые черкесы, не приведи Бог... Конечно, и баб похлестали... А когда барин уезжал, наложил на мужиков аренду и аренду большую, да еще штраф приказал платить... Мужички хотят жаловаться, а к кому пойдешь? - Нету теперь ни на кого управы...

- Ну а при большевиках что же лучше было? - спросил офицер.

- При большевиках не скажу лучше. Не то что скотине иди хлебу, скамейке своей перестали быть хозяевами, однако земля то, говорят большевики, ваша, теперь навсегда... Да и как тебе еще сказать - это верно, что нажрались они за наш счет и насосались здорово, ну а голодные мухи те жалят злее... Взять вот подводную повинность, измучили вы ею, возят и возят вас наши мужики, кони ослабли, работа в поле стала... Скот тоже отбираете и режете... Оттого молодые и подаются к большевикам ...

Ну, господин хороший, просим прощения на нашем мужицком слове. Не обессудьте... Давай Бог...

Старик протянул руку офицеру и простился.

- Вот тебе и наша народная опора, - подумал офицер и пошел в штаб.

На фронте 1-го корпуса наступили дни сравнительного затишья. Полки приводили себя в порядок. В Курске, не в пример Харькову, в Добровольческую армию записывались горожане. Пополнялся и офицерский состав. Офицеры или перебегали из Красной армии, или же быстро сдавались во время боев при всяком удобном случае. Охотно шли к добровольцам на регистрацию и те офицеры, которые все время скрывались от большевиков. Всех таких офицеров добровольцы называли "трофеями". Это "трофеи" являлись в Белую армию смущенными, но с искренним желанием искупить свои вольные или невольные грехи перед нею. Это настроение бывших офицеров быстро угасало. По распоряжение высшего начальства они должны были проходить через реабилитационные комиссии.

- А там, - говорили офицеры, - нас встречали мордой об стол.

Дожидаясь для реабилитации своей очереди по два, по три месяца, офицеры сидели в больших городах без жалования и сильно нуждались. Им приходилось заниматься спекуляций или пристраиваться в тылу.

Штаб генерала Кутепова с перебежавшими или пленными офицерами делал так:

после краткого опроса офицеру предлагали поступить на выбор в любой полк 1-го корпуса. В этом полку офицера зачисляли в офицерскую роту, где во время боев и происходила его реабилитация. Такие офицерские роты были гордостью полков.

Солдатами 1-ый корпус пополнялся, главным образом, из пленных красноармейцев, присылал пополнение и тыл. Но команды из тыла приходили почти раздетыми, и во многих запасных частях невозможно было выводить людей на занятия, так как они были босы и без шинелей.

В Курске один командир батареи умолял интенданта, приехавшего из штаба армии, выдать сапоги его солдатам.

- Ведь выпал снег, - говорил командир, - как же мои люди на босу ногу могут работать при орудиях?

Командиру сапог не выдали, а через несколько дней, когда штаб иго корпуса покидал Курск, тот же интендант просил штаб дать ему вагоны для погрузки нескольких тысяч пар обуви.

Солдатам нечем было сменить свои обовшивевшие рубашки, а на складах лежали огромные запасы белья и бязи еще от прошлой войны...

На фронте плохо одетые солдаты вопрос с обмундированием разрешали просто они раздевали почти догола не только пленных, но и перебежчиков

В 1-м корпусе прошел слух, что англичане прислали для офицеров чемоданы с полным обмундированием и всякими походными принадлежностями. В тылу уже все ходили в прекрасных френчах и галифэ, а войскам выдали их, только перед самой эвакуацией Ростова. Многие офицеры ничего не получили. В Новороссийске в последний день его агонии, к генералу Кутепову пришло несколько офицеров с жалобой, что интендант отказал им в выдаче английского обмундирования, несмотря на то, что склады полны им.

А. П. немедленно дал записку с приказанием выдать этим офицерам полное обмундирование. Когда офицеры пришли в склад, он был уже весь в огне.

Общая уверенность, что от интенданта ничего не получишь, влекла за собой то, что полки старались обуться и одеться собственными силами. Захватывая у большевиков обозы и склады со всяким имуществом, полки не сдавали своей добычи, а возили ее с собой в обозах, или же загромождали ею железные дороги. Часть добычи "загонялась" в тылу. У офицеров появлялись большие деньги, начинались кутежи. Слишком соблазнительно было после непрестанных боев н походной жизни в грязи и холоде очутиться в светлых ресторанах, с музыкой, вином и женщинами. Скоро опять ехать на фронт, а тут - хоть день, да мой...

XIII.

Со взятием Курска 1-ый корпус выдвинулся вперед, как хороший коренник. По бокам его, на пристяжке, шли конные корпуса генералов Шкуро и Юзефовича. Боевой порыв не спадал. Полки 1-го корпуса развернулись в дивизии.

Неожиданно из штаба армии пришло приказание - выделять из 1-го корпуса шесть полков для отправления их на внутренний фронт, против Махно и Петлюровцев. Для той же цели у Шкуро - соседа справа - была снята бригада Терской дивизии, а у Юзефовича - соседа слева - два полка.

А. П. всячески протестовал против этого распоряжения, но пришлось подчиниться.

Генерал Кутепов стоял около карты с размеченными на ней советскими полками и спрашивал:

- Какие новые красные части прибыли на фронт 1-го корпуса? Штаб армии приказывает взять Орел.

- Ваше Превосходительство, - отвечал офицер, - на нашем фронте те же советские дивизии, что мы расколачивали много раз. Хотя они и пополнены, но Орел вы можете взять, хоть завтра. Однако Орел брать нельзя, все полученные сведения подтверждают, что на левом фланге корпуса, под Карачевым, высаживается Латышская дивизия, а на правом фланге, в нашем стыке с донцами, сосредотачивается Конная армия Буденного.

А. П. расставил ноги и стал хлопать себя по шее правой ладонью:

- Об этом я только что говорил по прямому проводу со штабом армии. Говорил , что я Орел возьму, но мой фронт выдвинется, как сахарная голова. Когда ударная группа противника перейдет в наступление и будет бить по моим флангам, то я не смогу маневрировать - часть своих полков мне и так пришлось оттянуть к соседним корпусам после того, как их ослабили, да у меня самого отняли шесть полков... А мне все-таки приказали взять Орел.

- Ваше Превосходительство, а наша кавалерия сосредотачивается против Конной армии Буденного?

- Когда она еще сосредоточится! - А П. махнул рукой, круто повернулся и ушел.

1-ый корпус повел наступление. Красные отчаянно сопротивлялись. Подпускали цепи добровольцев на 30-40 шагов и шли в штыковые атаки...

Полковник Туркул со своими "Дроздами" разбивал один советский полк за другим и захватил три бронепоезда. Полковник Скоблин с Корниловцами ворвался в Орел...

1-го октября Май-Маевский прислал поздравление:

- Орел - орлам !

А генерал Кутепов возвратился с фронта сумрачным...

Преследуя красных, добровольцы уже вступили в Тульскую губернию.

Пятаков - член Револющонного Военного Совета Южного фронта рвал и метал. Он выкрикивал по прямому проводу штабу армии:

- У вас делается чорт знает что - истерика и полный беспорядок... Все ваши отговорки о малочисленности дивизий бессмысленны. Ваши и белые штыки подсчитаны, перевес на вашей сторон... По поручению Реввоенсовета Республики приказываю - всех командиров и комиссаров, вплоть до полковых, за отступление расстреливать на месте... Добейтесь, чтобы войска легли целиком, но не отступали, пока им не прикажут... Объясните всем, что сейчас предстоит операция, от которой зависит исход борьбы с белыми... Ваши бессмысленные и преступные отступления могут сорвать эту операцию.... Довольно миндальничать...

Красное командование приступило к выполнению своей решительной "операции" на Южном фронте.

В начал октября десять тысяч штыков и три тысячи сабель Латышской дивизии обрушились на левый фланг 1-го корпуса, а вся конница Буденного бросилась в стык добровольцев и Донской армии.

Перешли в наступление и все другие советские полки. Добровольцы упорно отбивались, но тончайшая нитка их трехсотверстного фронта стала ежеминутно рваться. Кавалерия Буденного взяла у донцов Воронеж и вышла в тыл 1-му корпусу. 1-ый корпус стал отходить от Орла.

В штабе 1-го корпуса шло совещание. Начальник штаба обрисовал общую картину фронта 1-го корпуса и попросил своих офицеров высказаться по поводу создавшегося положения.

- Ваше первое слово, - обратился начальник штаба к самому младшему по чину офицеру.

- Мое мнение таково, - начал тот, - прежде всего надо приказать всем штабам выйти из вагонов, а свои обозы, больных и раненых отправить, как можно дальше в тыл. Затем, собрать в один кулак все наши полки и обрушиться ими на Латышскую дивизию. Латыши уже сильно потрепаны Корниловцами, и 1-ый корпус, без сомнения, уничтожит всю Латышскую дивизию. Все остальные советские полки будут потом не страшны. Мы снова возьмем Орел, и, не задерживаясь в нем, нам надо идти быстрым маршем на Москву. За Орлом, кроме только что мобилизованных частей, мы никого не встретим и Москву мы возьмем. Это произведет сильнейшее впечатление на все красные армии. Карты большевиков будут спутаны, советские войска потеряют управление. Действительно кавалерия Буденного будет громить наши тылы, но с нею быстро случится то же, что было с казаками Мамонтова, - у нее разбухнут обозы от награбленного добра, и весь ее порыв спадет. Удар Буденного по Харькову был бы даже полезен для тыла, пришлось бы многим поневоле взяться за винтовки...

- Штаб армии никогда не согласится на ваш план, - прервал кто-то говорившего.

- Об этой операции надо только предупредить штаб армии, а потом немедленно порвать с ним все провода...

С мнением младшего офицера никто не согласился.

Нисколько лет спустя, в кругу близких людей генерала Кутепова, зашел разговор о том, что каждому человеку судьба посылает пять минут, ухватив которые человек может добиться высшей удачи во всей своей жизни. Так бывает в азартных играх, в любви, в политике. Если же человек упустит эти пять минут, то очень редко или почти никогда не бывает так, чтобы судьба смилостивилась и снова подарила такие же пять минут.

- А скажите, - спросил А. П., - по вашему, у меня были эти пять минут?

- Ваше Высокопревосходительство, - ответил А. П. его бывший штабной офицер, - помните обстановку под Орлом, не там ли давала вам судьба ваши пять минут?

- Если бы я пошел тогда на Москву, то каких бы собак на меня вешали в случай неудачи, - проговорил А. П.

- Конечно, при неудаче, на вас валили бы всю вину за трагический конец вооруженной борьбы с большевиками, - ответил офицер, - но нас тогда давно бы не было в живых, все бы легли костьми, ну, a при удаче, победителей не судили бы...

XIV

Чем дальше откатывался 1-ый корпус, тем больше в нем волновались и недоумевали. Подкрепления не шли, полки, взятые на внутренний фронт, оттуда не возвращались.

На всех офицеров, приезжавших из командировки, набрасывались с расспросами :

- Ради Бога, расскажите, что делается в тылу? - Неужели там не могут справиться с разбойником Махно собственными силами - ведь нас ржут без ножа.

- Э, батенька мой, - отвечали, тыл во всю работает. Одни сидят в канцеляриях и стучат на машинках не хуже, чем мы на пулеметах, а другие спасают Poccию за чашкой кофе и нашими спинами. Рестораны и улицы гудят народом, а вот, чтобы взять винтовку в руки, никто не может - у каждого в кармане свидетельства о неизлечимых болезнях или о том, что он незаменимый специалист по спасению России. Ну, а в свободное от занятий время все спекулируют, чем только можно...

Что же Деникин глядит и все его бояре думающие?

- Гнать в три шеи этих бояр... Деникин в гору, семеро под гору... нет, на старых дрожжах теста не подымешь.

Из тыла привозили копии писем с беспощадной критикой стратегии Деникина. Эти письма, будто бы, писал командующий Кавказской армией генерал Врангель. В их подлинности сомневались.

- Не станет же Врангель в такой тяжелый момент подрывать авторитет Главнокомандующего.

- Ну, если не Врангель, - отвечали, - так его клевреты, - и называли фамилии.

Тогда возмущались:

- Эх, ослабел наш старик! Подвесить бы ему парочку генералов, живо бы все в порядок пришло.

Корпус генерала Кутепова продолжал свой отход, все время находясь под ударом справа всей Конной армии Буденного. Продолжала наседать и вся ударная группа большевиков, особенно Латышская дивизия.

- Без латышей, - показывали пленные, - мы давно бы отскочили за Москву.

Большинство латышей было партийными коммунистами, и советская власть считала их своим оплотом. Их хорошо одевали и кормили, и платили жалованье золотом. Латыши упорно дрались и ходили в штыковые атаки.

Однажды, в штаб одного полка, привели пленного латыша. Он был сбит ударом приклада в грудь, под ложечку, и упал навзничь, заглатывая воздух, как рыба на песке.

При обыске нашли у латыша партийный билет, десятирублевые золотые и замшевый мешочек с бриллиантами.

Командир полка приказал латыша расстрелять. Офицер, приведший пленного, заикнулся, что, быть может, его следует отправить в штаб корпуса для дополнительного опроса.

- А вы забыли, - обрезал его командир, - как прошлый раз трое таких молодцов вырвали винтовки у конвойных и их перекололи? Да и откуда я возьму людей рассылать с пленными?

К латышу подошли солдаты.

- Ну, идем, - сказал один из них.

Латыш повернулся и увидел офицера, взявшего его в плен. Латыш быстро засучил левый рукав куртки и снял с руки браслет с золотыми часами. Он повернулся к офицеру и сказал:

- Возьмите себе на память. Пусть владеет моими часами офицер, а не эти, - латыш указал пальцем на солдата, - переметные сумы. Сегодня они у вас а завтра у нас...

- Нечего разговаривать, - крикнул командир, - марш!

- Виноват, господин полковник, - сказал латыш. - Прошу вас только, чтобы меня расстреляли, как солдата, а не в затылок.

В это время офицер протянул командиру подаренные часы.

- Господин полковник, посмотрите, а какая надпись на часах.

На задней крышке часов было выгравировано: Лучшему солдату Красной армии Лев Троцкий.

- Командир прочел надпись вслух и посмотрел латышу прямо в глаза. Тот выдержал взгляд.

- Так вот ты какой, братец, - протянул полковник, - хорошо, твою просьбу исполню. Прикажите, - обратился он к своему адъютанту.

Латыша окружили три солдата и вместе с унтер-офицером повели его на задворки.

- Эй, - крикнул унтер-офицер, - лопату принесите!

- Ишь ты латышская морда, - ворчал один конвоир, - отъелся на русских хлебах, да еще ругаешься переметными сумами. Бога бы лучше вспомнил перед смертью.

Подошли к плетню.

- Стой, - скомандовал унтер-офицер. - Ты, - кивнул он головой латышу, становись у ветлы, да скидавай куртку, нечего зря портить хорошую вещь.

- Оно бы приказать снять штаны и сапоги, - сказал ворчавший солдат.

- Чего там душу томить, потом снимешь, - ответил другой.

- Да, стягивай потом с мертвеца, - опять заворчал первый.

Латыш снял куртку и бросил ее в сторону. Он стал спиной к ветле, выставил ногу вперед и оперся на нее. Правой рукой схватился за рубашку на груди...

Раздался залп. Латыш качнулся, схватился за грудь уже обеими руками, но не упал, а прислонился спиной к ветле. Его белые губы прыгали, из них вырывались непонятные слова...

Солдаты глядели растерянно.

- Вот, мерзавцы, промазали! - крикнул унтер-офицер. Он выхватил револьвер, подбежал к латышу и сзади в упор выстрелил в затылок.

Латыш вскинул руками и грохнулся на землю. Подошли солдаты и повернули латыша лицом кверху.

- Иван Карпыч, да какой же промазали, смотри вон, как раз три дыры на рубах. Ну и крепкий же человек... А это что у него в кулаке!?

Из сжатых пальцев правой руки латыша торчала тесемка. Солдат разжал пальцы и вытащил широкую ладанку.

- Давай-ка ее сюда, - сказал унтер-офицер и стал ее щупать.

- Бумага какая-то, - определил он, - пойти отнести в штаб.

В штабе из ладанки вытащили мелко сложенный лист бумаги, весь исписанный от руки.

- Ни черта не разберешь, должно быть по-латышски написано, - сказал офицер, разглядывавши бумагу, - надо в штаб корпуса отослать ее, там разберут.

В штабе корпуса был доктор латыш, который перевел эту бумагу. По словам доктора - это было старинное заклинание, написанное языком старых богослужебных книг; и начиналось так

Верь, тогда победишь.

Самый текста быль таков:

"Cиe писание должно быть написано собственноручно и после того, как ты прочитаешь молитву Отче Наш.

И кто носит cиe писание при себе и дает его читать и списывать другим, оно охранит того от врагов и разбойников, от всяких напастей и чар. Меч изощренный и заряженное оружие отразятся этим писанием и будут бессильны для сердца живого. Оно, как святое крещение, создаст тебе незримую броню милостью Бога Всемогущего.

Всегда внимайте гласу Господню, заповедавшему нам:

Опасайтесь грешить. Чтите день воскресный и пребывайте в страхе Божием. Вы, старые и молодые, ходите в церковь, кайтесь в грехах и воссылайте молитвы. Прощайте ближнему его прегрешения, беднякам помогайте, страждущего утешьте. Но если презрите уста вы Мои, и если душа ваша возгнушается словами Моими, то воспламенится гнев Мой, и опрокинется чаша его на вас. Дрогнет и потрясется земля, основания небес поколеблются. Небеса над головой сделаются медью, а земля под ногами железом. И восстанет брат на брата, сестра на сестру, сын на отца, дочь на мать и город на город. И возненавижу Я вас громом и молнией, и два острых меча будут рассекать грешную землю.

Храните чудесные знаки, покрытые вечною тайной. Эти знаки:

+ В + D + I + ооК + I + К + В + D + I + vV.

Кто не верит в могущество их, да напишет их и привяжет написанное на шею собаки или кошки и выстрелит в них - он не попадет. Пусть колет ножом, и раны не будет.

И у кого кровь потечет из носа, пусть приложить это писание, и кровь остановится.

С благоговением и трепетом запишите священные всем людям слова: +Христос + Варфоломей + Себастьян + Иисус +Мария + Иосиф.

И было раз, в 1018 году, когда граф Филипп приказал отрубить голову своему слуге, согрешившему против своего господина, то палач не мог обезглавить преступника - топор не подымался. Граф увидел это из окна своей башни и приказал привести к себе слугу и расспросил его. Слуга показал записку, которую вынул из ладанки, - в ней были эти священные слова. Когда граф прочел их, то приказал всем слугам своим носить на себе такие же ладанки.

И еще, кто носит на себе эти священные слова, тот рожает ласковых детей.

Не усомнись и верь в могучую силу того, что тебе поведано ныне, и закончи свое писание так:

Я вверяю себя Тебе, не поддавшемуся искушению. Аминь. Аминь".

- Ну и времена. - говорили в штабе, А. П., - латыши коммунисты со средневековыми заклинаниями в ладанках утверждают пулеметами на российских равнинах владычество III Интернационала.

ХV.

Отстоять "белый Харьков" было невозможно. Соседние с 1-м корпусом войска не выдерживали натиска красных, и фланги 1-го корпуса были под постоянной угрозой обхода противником. Как в дни Кубанского похода, добровольцам опять приходилось пробиваться через сплошное кольцо большевиков. Однажды, Марковский полк был окружен шестью советскими полками. Марковны разбили их и захватили пленных.

Когда штабной поезд генерала Кутепова остановился на Харьковском вокзале, обреченный город уже опустел. Все в нем притаилось и замерло, только, как всегда бывает в дни безвластья, со дна большого города уже подымалась человеческая муть. Начались грабежи, убийства.

А. П. приказал своему конвою и охранной роте обходить город патрулями и каждого грабителя вешать на месте преступления. Не было никакого другого средства, чтобы обезопасить жизнь горожан. Разбои стихли...

Войска 1-го корпуса уже отступали за Харьков, с часу на час должен был отойти штабной поезд. Вдруг поднялся гул со стороны пакгауза, заваленного разным товаром и посылками, которых не успели отправить по назначению. Толпа, как воронье над падалью, кружилась около пакгауза. Шум донесся до А. П. Он выскочил из вагона и быстрым шагом устремился к пакгаузу, за А. П. его адъютант.

- Кутепов идет! - крикнул кто-то из толпы, и моментально все бросилось врассыпную. Люди бегали, падали, давили друг друга, кидали всякие свертки.

А. П. крикнул своему адъютанту:

- Стреляйте из револьвера! Адъютант приложил руку к козырьку:

- Прикажете сбегать за револьвером, я его оставил в купэ...

А. П. только крякнул. Около развороченного пакгауза было уже пусто.

Когда А. П. возвращался обратно, он нагнал седенького отставного генерала, который подобрал брошенный бочонок с виноградом и тихонько катил его к себе в вагон.

А. П. всего передернуло:

- Бросьте, бросьте, генерал, как вам не стыдно!

- Я хотел в дорогу провиантом запастись, - пролепетал старичок.

На всем пути отступления 1-го корпуса вся власть естественно переходила к генералу Кутепову. С yтpa до поздней ночи А. П. не знал ни минуты отдыха. То был на фронте среди войск, то объезжал покидаемые города, то принимал вереницы просителей. Пристально глядя карими глазами на своего собеседника, А. П. молча его выслушивал, задавал два-три допроса и никому не отказывал, если просьбу считал справедливой.

К А. П. раз пришел главный инженер большого завода, обслуживавшего Добровольческую армию, и сказал, что рабочим завода не уплачено жалованья за три месяца, казначейство эвакуировано, у администрации завода денег нет.

А. П. поблагодарил инженера за осведомление, вынул из денежного ящика требуемую сумму и дал ее инженеру.

Всеми силами А. П. боролся с злоупотреблениями власти на местах, нараставшими вместе с сознанием, что борьба с большевиками обречена на гибель. Всех виновных А. П. немедленно отдавал под военно-полевой суд.

Однажды, начальник штаба после своего доклада у А. П. обратился к трем офицерам и сказал, что приказом командира корпуса они назначены членами военно-полевого суда, и, добавил начальник штаба, генерал Кутепов уверен, что отданного под суд мерзавца военно-полевой суд повесит.

Один из офицеров тотчас ответил начальнику штаба:

- Прошу вас доложить командиру корпуса, что я категорически отказываюсь быть членом военно-полевого суда. Если, как вы передали, генерал Кутепов уже предрешил приговор суда, то это - прямое давление на нашу судейскую совесть.

Этого офицера поддержали двое других. Военно-полевой суд не состоялся, но своего отношения к этим трем офицерам А. П. нисколько не изменил. А. П. всегда говорил. что он высоко ценит гражданское мужество.

Перед самым Ростовом Деникин решил дать сражение наседавшему противнику. Фронт сузился до 80 верст. Добровольческий корпус прикрывал подступы к Ростову, а Донская армия должна была защищать Новочеркасск.

Добровольцы вместе со своей конницей генерала Варбовича отбивали все атаки красных и сами переходили в наступление. На этом участке большевики были даже отброшены верста на семь, но донцы сдали свою столицу, и колонны красных вышли в тыл добровольцам. Добровольческому корпусу было приказано отходить за Дон. Дроздовцы и Корниловцы после тяжелого боя прорвались через Ростов и Нахичевань, уже находившиеся в руках красных.

XVI.

Войска генерала Деникина укрепились за Доном. Добровольческая армия, которую после отхода от Харькова принял было генерал Врангель, теперь была свернута в Отдельный Добровольческий корпус под командой генерала Кутепова. Был, назначен новый начальник штаба, вместе с ним из расформированного штаба армии появились и новые офицеры Генерального Штаба. Количество штыков в корпусе сильно уменьшилось, а штаб разросся. Сразу в штабе начались новые веяния.

Прежний начальник штаба требовал от своих подчиненных самого внимательного отношения ко всем офицерам, приезжавшим с фронта за различными справками. Когда же теперь приехал в штаб командир одного полка, и по его просьбе дежурный офицер ознакомил его с обстановкой на фронте, то этому офицеру был сделан выговор за то, что он в оперативное отделение -"в святая святых штаба" - пускает "посторонних лиц".

Недалеко от штабного поезда были огромные склады фуража. Адъютант хозяйственной части всем проходившим командам разрешал брать необходимое им количество фуража под простую расписку старшего команды. Новый начальник штаба вызвал к себе адъютанта, и приказал, чтобы фураж выдавался только по предъявлению составленных по всей форме требовательных ведомостей. Проходившие наспех команды, конечно, таких ведомостей предъявлять не могли, и весь фураж в конце концов достался красным.

Зазвучали в штабе и совершенно непривычные речи. В штабном поезде у станции "Каял" офицеры встречали новый 1920-ый год. В полночь генерал Кутепов поздравил всех и вскоре ушел за ним разошлось и все высокое начальство. Младшие офицеры остались сидеть за столиками. Никакого оживления не было, у всех бродили невеселые думы.

Вдруг поднялся молодой капитан генерального штаба и начал речь.

- Господа, - сказал он, - мы встречаем новый год на берегу реки Каялы, где когда-то "сила русская потопла", а потом по Руси разнесся плач княгини Ярославны. Не здесь мы мечтали встретить этот год... Так неожиданно, так быстро рушились наши надежды... Почему же произошла такая роковая катастрофа? - Надо иметь мужество глядеть правде в глаза. На ошибках учатся, и нам надо понять наши ошибки. Их много, но вот, по моему, главнейшие из них:

- Беспощадной красной диктатуре Ленина мы, белые, не противопоставили такой же сильной власти. Там рубили с плеча, а мы самые насущные социальные и политические вопросы всегда откладывали до будущего Учредительного Собрания, в которое уже никто не верил. Национальная Россия ждала своего диктатора, а получила Особое Совещание - эту окрошку из либералов с черносотенцами.

- Неудачна была и вся наша политика на местах. Наш лозунг - Единая, Великая, Неделимая Россия - был органически чужд тем окраинам, откуда началась наша борьба. Не прельстишь казачество звоном Московских колоколов. Казачество поднялось против неслыханного гнета, который шел как раз из Москвы. Но эта борьба казаков была только борьбой за свои казачьи вольности, за свои станицы, борьбой за землячество, а не отечество.

На самом деле, казачества, которым Добровольческая армия помогла сбросить большевиков, признавали ее не как носительницу государственного национального начала, а только как вооруженную организацию сначала Алексеевскую, а потом Деникинскую, которая умеет воевать.

Мы, добровольцы, не сумели стать цементом, который спаял бы эти окраины в одно целое, родственное нам по духу, и поэтому в Вооруженных силах Юга России между добровольцами и казаками не было ни духовной скрепы, ни одинакового понимания своих задач. В них не было единого духа...

- Неправильная оценка настроений казачества повлекла за собой и ошибочный стратегически план. Нам, подняв казаков, надо было немедленно идти на соединение с восставшими русскими силами, которые вел Колчак. Вместо этого мы, опираясь на свою неустойчивую базу, пошли на Москву, да к тому же фронтом в вид изогнутой дуги и безо всякого сосредоточения своей кавалерии против Конной армии Буденного. И отступать от Харькова нам надо было не на Ростов, а на Крым и Hoвороссийск, где мы могли бы опять таки опереться на русские силы. Мы наказаны за ошибочную политику и ошибочную стратегию. Но я уверен, что наше белое движение, уже давшее столько героев, выдвинет, наконец, вождя, рожденного быть диктатором, который и приведет нас к полной победе...

Когда капитан кончил свою речь, наступило тягостное молчание. Все поняли скрытый смысл его слов.

Вдруг чей то голос затянул: Смело мы в бой пойдем, - и сразу все подхватили:

За Русь Святую

И, как один, прольем

Кровь молодую...

Запели ту старую песню, с которой шли по степям в Кубанских походах за своими вождями Корниловым и Деникиным.

Таков был ответ добровольцев на речь капитана.

XVII.

Откатившись от Орла до Ростова, ряды добровольцев сильно поредели.

За все время своего тысячеверстного отхода добровольцам приходилось пробиваться через Конную армию Буденного, вбившуюся клином между Добровольческим корпусом и Донской армией. Добровольцы таяли от боев, от болезней. Началось в полках и дезертирство прежних красноармейцев. Они бежали в повстанческие отряды - к "зеленым". В одном полку несколько солдат оставили записку:

- У большевиков коммуна заела, а вам кадетам не навести порядка. Уходим к зеленым...

Так заблудившиеся русские люди метались из стороны в сторону, в конце концов пытаясь собственными силами найти свою дорогу.

Когда Добровольческий корпус остановился за Доном, он начитывал 1763 офицера, 4638 штыков и 1723 сабель, всего 8124 бойцов при 250 пулеметах и 63 орудиях.

Несмотря на свою малочисленность и непрестанное отступление в течение последних двух месяцев, дух Добровольческого корпуса не был подавлен. Полтора месяца красные стремились овладеть Батайском, расположенным на левом берегу Дона против Ростова, и не могли. Поднялся боевой дух и у донцов.

5-го и 6-го января добровольцы вместе с донцами отразили под Батайском армию Буденного, пытавшуюся лобовым ударом вторгнуться в Кубань.

Все последующие дни непрерывный атаки красной пехоты также не имели успеха, равно как и все ее попытки застать добровольцев врасплох ночными атаками.

15-го января противник на всем фронте перешел в решительное наступление четырнадцатью Охотными дивизиями с пятью бронепоездами и двумя конными корпусами Думенко и Буденного. Но приказу Красного командования это наступление должно было носить - "стихийный и молниеносный характер с целью не оттеснить противника из занимаемых пунктов, а разбить его на голову." Но донцы разбили конницу Думенко, а добровольцы отбили все атаки красной пехоты. Красные потеряли 25 орудий и тысячи пленных.

Большевики окрестили Батайск "вторым Верденом".

В начале февраля генерал Кутепов отдал приказ перейти в наступление самому Добровольческому корпусу. Господствующие высоты были у большевиков, стоял жестокий мороз при сильном ветре. Несмотря на это, добровольцы в ночь на 7-ое февраля форсировали Дон, разбили советские войска и взяли Ростов. Красные опять понесли огромные потери, одних пленных было взято у них около 6 тысяч. Но развивать этот успех добровольцам было уже не с кем. Буденный в это время предпринял глубокий обход, сломил сопротивляемость донцов и вышел в глубокий тыл Добровольческому корпусу. Добровольцы безо всякого давления на фронте, по приказу, покинули Ростов и стали отходить.

Войска могли удержаться на реке Кубани - естественном водном рубеже, но у казаков наступил полный паралич воли к сопротивлению, они не выполняли ни одной директивы Главного командования. Кубанское и Терское войско потеряло всякую связь со Ставкой и уходило через горы на Черноморское побережье. Донцы, не оказывая никакого сопротивления красным, неудержимо катились к Новороссийску.

Вперемежку с войсками шли тысячные толпы мирного населения. Спасался от большевиков и почти весь калмыцкий народ.

Ни управлять, ни распоряжаться всей этой людской массой было уже немыслимо, только Добровольческий корпус генерала Кутепова шел, как римский легион, среди полчищ варваров.

Арьергард прикрывал полковник Туркул. Конные массы противника окружали Дроздовцев. Полковник Туркул сворачивал свой полк в каррэ, и под звуки оркестра Дроздовцы бросались в контратаку и прорывали противника.

Неудержимая лавина казаков и беженцев затапливала весь тыл и все пути отхода Добровольческого корпуса. Катастрофа при эвакуации Новороссийска становилась очевидной. Транспортных судов было мало. Создавалась угроза самому бытию добровольцев.

28-го февраля генерал Кутепов, в полном согласии со строевыми начальниками, послал генералу Деникину телеграмму, в которой он указывал, что создавшаяся обстановка "повелительно требует принятия немедленных и решительных мер для сохранения и спасения офицерских кадров Добровольческого корпуса и всех бойцов за идеи Добровольческой армии". Далее, в этой телеграмме генерал Кутепов указывал, какие, по его мнению, следует принять меры.

Во всей форме такого обращения к своему Главнокомандующему генерал Деникин усмотрел недоверие к себе со стороны добровольцев, и в этот день бесповоротно решил оставить свой пост после эвакуации армии в Крым.

К 12-му марта Добровольческий корпус подошел к Новороссийску. Около города, вдоль железнодорожного полотна, под откосами лежали грудами сброшенные поездные составы. Дороги были забиты повозками, орудиями. Улицы Новороссийска гудели взбудораженным народом. На берегу моря метались люди. Между ними бродили кони. Казаки расседлывали и разнуздывали своих боевых товарищей и, тихонько ударяя по крупу, отгоняли их прочь от себя. Но кони возвращались и покорно шли по пятам своих хозяев, даже бросались за ними в море и плыли. Раздавались отдельные револьверные выстрелы - то кто-нибудь пристреливал своего коня, пуская ему пулю в ухо... С бесстрастными лицами, на корточках, сидели калмыки, как изваяния Будды.

Всю ночь шла погрузка войск на корабли. Громыхали взрываемые склады со снарядами, и полыхало багровое небо. Наступал рассвет. Нависли сизые тучи, плескалось свинцовое море. Мерно покачивался последний корабль. Вереницы людей с серыми лицами шли к нему по мосткам. На середине мостков, прислонясь к перилам, стояло трое молодых людей в офицерских френчах, но без погонь. Их окружали конвойные с винтовками. То были приговоренные к смертной казни грабители. Вдруг поток людей на мостках остановился. Конвой отошел на несколько шагов от приговоренных, и вокруг них образовалась жуткая пустота. Во внезапно наступившей тишине разнеслись отдельные слова команды:

- По приговоренным... Шеренгой... Шеренга, пли!

Через несколько минут мимо распластанных трупов, по-прежнему молча, шли люди в серых шинелях с винтовками в руках.

Один за другим уплывали пароходы. Махая руками, подбегали к пристани отставшие и отбившиеся от своих частей. Число их ежеминутно росло. До отплывавших доносились крики и мольбы, прозвучали отдельные револьверные выстрелы. Большевики входили в город. По сбившимся на пристани застрекотал пулемет...

А. П. с миноносца "Пылкий" сигнализировал английскому броненосцу "Император Индии" просьбу задержать своим огнем главные силы большевиков, подходивших к станции Тоннельной, чтобы миноносец успел погрузить всех оставшихся на пристани.

На серой громаде, стоявшей на внешнем рейде, прозвучал боевой сигнал. Забегали матросы, повернулась огромная пушка и с ревом засверлила нависшие облака.

"Пылкий" несся к пристани и сотрясался от своих выстрелов.

С обезумевшими глазами толпа бросилась к миноносцу.

- Брать в первую очередь раненых и сестер милосердия, - закричал А. П.

Упали сходни. Около них быстро выстроился конвой с револьверами в руках. С борта ощерились пулеметы. Толпа расступилась и пропустила раненых и женщин.

- Не напирать, не напирать ! грузиться в полном порядке вещи бросать в воду! - раздавался резкий голос А. П.

Подошел командир миноносца и доложил, что миноносец перегружен. Больше нельзя взять ни одного человека. А. П. крикнул:

- Взятых на борт высажу на английский броненосец и сейчас же вернусь за остальными. Всех до одного возьму!

Когда миноносец в третий раз забирал последних людей на пристани, ясно были видны лица подбегавших большевиков, и пули уже непрерывно щелкались по миноносцу.

XVIII.

С винтовками в руках и со всеми своими пулеметами высадился в Крыму лишь Добровольческий корпус. Он даже привез несколько пушек. Донцы приехали безоружными.

Добровольческий корпус мог бы сохранить всю свою артиллерию, коней и обозы, если бы начал свой отход от Харькова прямо на Крым, как предлагал Деникину генерал Врангель, но тогда казаки обвинили бы добровольцев, что они покинули их в самую грозную минуту.

Добровольческий корпус мог бы силою пробиться через Грузию и интернироваться в Турции, но об этом не могло быть и речи, раз оставался клочок русской земли, где еще дрались за национальное знамя. Крым защищал генерал Слащев со своим пятитысячным корпусом.

В Крыму потрясенные войска были поставлены на отдых. Для штаба генерала Кутепова был назначен город Симферополь, Ставка расположилась в Феодосии.

Вскоре после приезда А. П. в Крым генерал Слащев попросил А. П. приехать к нему на фронт, для чего прислал вагон с паровозом. А. П. поехал.

Слащев, одетый в фантастическую форму, им самим придуманную, с блеском в глазах от кокаина, стал пространно раcсказывать, что в войсках его корпуса общее недовольство Главнокомандующим. Такое же настроение во всем населении Крыма, в духовенстве, во флоте и даже, будто бы, среди чинов Добровольческого корпуса. Затем Слащев сказал, что 23-го марта предположено собрать совещание из представителей духовенства, флота и населения для обсуждения создавшегося положения, и что, вероятно, это совещание решит обратиться к генералу Деникину с просьбой о сдаче им командования. В виду же того, что в Крым прибыль Кутепов, Слащев считает необходимым и его участие в этом совещании.

А.П. ответил коротко:

- В настроении Добровольческого корпуса вы ошибаетесь. Я лично участвовать в каком-либо совещании без разрешения Главнокомандующего не буду. Однако, придаю огромное значение всему, что вы мне сказали, и немедленно доложу об этом генералу Деникину.

А. П. встал и приказал везти себя в Феодосию.

- С тяжелым чувством, - рассказывал А. П. впоследствии, - я ехал к Деникину. Считал своим долгом... Надо было положить конец всем интригам, заговорам и шептаньям по углам. Ведь это развращало армию...

Генерал Деникин выслушал А. П., нисколько не удивился и только спросил его о настроении Добровольческого корпуса.

А. П. ответил, что одна дивизия вполне прочная, в другой настроение удовлетворительное, в двух - неблагополучно. Войска, критикуя наши неудачи, главным образом обвиняют в них начальника штаба Главнокомандующего - генерала Романовского. По мнению А. П., необходимо было принять спешные меры против намеченного совещания и вызвать всех старших начальников для того, чтобы генерал Деникин мог непосредственно выслушать их доклады о настроении войск.

С предложением Кутепова Деникин не согласился. Он счел, что наступило время выполнить свое решение - отказаться от поста Главнокомандующего.

Генерал Деникин немедленно отдал приказание собрать в Севастополе 21-го марта Военный Совет под председательством генерала Драгомирова "для избрания преемника Главнокомандующему Вооруженными силами Юга России".

Накануне своего отъезда на Военный Советь А. П. вызвал к себе одного своего офицера.

- Вы слышали, - обратился к нему А. П., - что Деникин решил уйти?

- Так точно, Ваше Превосходительство, - ответил офицер, - но я не знаю, насколько эти слухи верны.

- Генерал Деникин решил уйти бесповоротно, - продолжал А. П., - на пост Главнокомандующего выдвигают генерала Врангеля, а некоторые командиры добровольческих частей говорили мне, что, если не удастся убедить Деникина изменить свое решение, то на этом посту предпочли бы видеть меня. Что вы на это скажете?

- Ваш вопрос так неожидан... Сейчас мне в голову приходят такие мысли... У барона Врангеля иностранная фамилия, к тому же с титулом, чуждым для русского уха. Большевики, конечно, используют это в своей пропаганде. Генерал Врангель энергичен, талантливый военачальник, но, говорят, настолько честолюбив, что это мешает ему быть всегда беспристрастным. Думаю еще, если Главнокомандующим будет генерал Врангель, то армии, как Добровольческой, наступит конец. Откровенно говоря, я бы лично предпочел видеть вас на этом посту и, поверьте, не потому, что вы мой начальник...

- Быть может, вы во многом и правы, - сказал А. П., несколько помолчав, но я считаю, что Врангель талантливее меня, и он лучше, чем я, справится с нашим тяжелым положением... Я буду настаивать на кандидатуре генерала Врангеля и скажу об этом начальникам своих частей.

Перед самым заседанием Военного Совета генерал Кутепов устроил предварительное совещание старших начальников Добровольческого корпуса. На этом заседании, несмотря на все заявления А. П., что решение Деникина бесповоротно, начальники единодушно постановили просить генерала Деникина остаться во главе армии. Это постановление было оглашено на Военном Совете.

Генерал Драгомиров послал Деникину телеграмму, в которой подчеркивал, что "только представители флота указали преемником генерала Врангеля, а вся сухопутная армия ходатайствует о сохранении Вами главного командования"...

Деникин был непреклонен. Тогда Военный Совет остановился на кандидатура Врангеля, и 22-го марта в Белой армии произошла смена командования. Приказом по армии генерал Деникин назначил своим преемником генерала барона Врангеля.

XIX.

Когда генерал Врангель уезжал из Константинополя на Военный Совет, ему был вручен для передачи генералу Деникину английский ультиматум.

Британское правительство предлагало генералу Деникину прекратить "неравную и безнадежную борьбу" и обещало свое посредничество для переговоров с Советской властью, чтобы добиться амнистии населению Крыма и войскам Юга России. В случае отклонения этого предложения со стороны Деникина, Англия предупреждала, что она решительно прекратит свою дальнейшую поддержку Белой армии.

На эту ноту генерал Врангель, приняв пост Главнокомандующего, немедленно послал ответ, полный достоинства. Теперь Белая армия в своей борьбе с большевиками оставалась безо всякой помощи извне, и Врангель считал, что положение в Крыму безвыходно.

На обреченность борьбы с большевиками Врангель указывал прямо. Он говорил - "я не вправе обещать армии победу и готов испить с нею чашу унижения".

Обреченность борьбы учитывал ближайший помощник Главнокомандующего генерал Шатилов, когда заявлял на Военном Совета, что у противника "из ста шансов на победу имеется девяносто девять и девять в периоде".

Эту обреченность сознавали штабы при одном взгляде на карту всего Советского Союза и маленького Крымского полуострова.

Чувство обреченности передалось и войсками.

Но если в армии уже не было веры в победу, то осталось сознание долга.

У Главнокомандующего долг вождя - "не склонить знамени перед врагом" и "вывести армию и флот с честью из создавшегося тяжелого положения". (См. "Записки" Генерала П. Н. Врангеля: "Белое Дело". IV. стран. 915.).

У солдата - долг часового на посту. Под защиту штыков армии бежали в Крым тысячи людей.

31-го марта, через девять дней после смены власти в Крыму, красные повели наступление на Перекоп. Бой приняли не только войска генерала Слащева, но и корпус генерала Кутепова, а также донцы. Красные войска, потерпели жестокий урон, после чего они стали на фронте пассивны.

Началась кипучая работа Врангеля по приведению в порядок армии и тыла.

Армия была реорганизована. Она была сведена в четыре корпуса и получила наименование "Русской". Добровольческий корпус стал 1-м армейским, его командиром остался Кутепов.

А. П. быстро подтянул свои войска. Тяжелые неудачи не могли сломить упорство и волю к борьбе старых добровольцев.

Вскоре войска 1-го корпуса были сосредоточены на Перекопском направлении. В конце мая А. П. со штабом переехал в местечко Армянский Базар, недалеко от Перекопских укреплений.

Жалкое местечко скучилось на перешейке среди мертвой солончаковой степи. Около домов ни дерева, ни кустика. В знойном разморенном воздухе пахло тлением и тучами носились мухи. Каждый день заунывным дребезжащим звоном маленькая церковка встречала телеги с телами павших на Перекопском валу...

На рассвете 25-го мая вся Русская армия перешла в наступление. Корпус генерала Кутепова атаковала на Перекоп главные силы XIII-ой Советской армии. Красные упорно сопротивлялись, особенно латышские части. Через несколько часов боя 1-ый корпус овладел всей укрепленной позицией красных.

Корпус генерала Слащева произвел высадку восточнее Арбатской Стрелки, овладел Мелитополем и бил по тылу отступающих красных.

Пять дней продолжались жестокие бои. Красные были разгромлены. XIII-ая Советская армия потеряла до 8.000 пленных, 30 орудий, два бронепоезда и огромные склады боевых припасов. Большие потери понесли и белые, особенно в командном составе.

XX.

Когда Русская армия вышла за Перекоп и заняла Северную Таврию, красные стали усиленно подвозить свои резервы.

В середине июня с Кавказа по железной дороге был переброшен на восточный участок фронта Русской армии конный корпус Жлобы в семь с половиной тысяч шашек на прекрасных конях.

Этот корпус вместе с приданными ему кавалерийскими и пехотными частями XIII-ой Советской армии начал теснить донцов и проникать в глубь расположения Русской армии.

Генерал Врангель отдал директиву, в которой главная роль отводилась генералу Кутепову. Ему было приказано произвести необходимую перегруппировку своих войск, охватить ими со всех сторон конницу Жлобы и на рассвете 20-го июня нанести ей решительный удар.

Пехота должна была разгромить кавалерию.

Всю ночь части 1-го корпуса бесшумно двигались и накапливались, как грозовые тучи. В заснувшей немецкой колонии был ярко освещен только один дом, где неумолчно стучали телеграфные аппараты, и по проволокам несся к войскам повелительный ток.

Пропели третьи петухи. А. П. вышел из штаба. Аппараты смолкли. Наступило напряженное затишье. Ухо ловило каждый звук. Вот заиграла в конце деревни пастушья свирель. На ее нужный зов откликнулось радостное мычанье. Послышался скрип ворот, стук калиток. Вдруг в глубине неба точно хлопнул огромный бич. Оборвалась свирель, шарахнулось стадо, дробными копытцами засеменили овцы. Удары бича все настойчивее гнали с неба предутренний сумрак. Наконец, брызнуло золотом июньское утро. Непрерывный рокот встретил восходящее солнце.

Начальник штаба постучал в комнату А. П. и взволнованным голосом доложил:

- Ваше Превосходительство, бой начался!

- Прекрасно, - послышался голос А. П., - прикажите разбудить меня часа через два.

А. П. был покоен за свои войска.

- Великую выдержку и хладнокровие надо иметь пехоте при отражении кавалерийских атак. Неудержимой лавой на распущенных поводьях марш маршем несутся кони со взлохмаченными гривами. На них влитые всадники с пиками на перевес. С каждым мгновением близится грозный ритм. На одной стороне порыв и гул, на другой неподвижность и безмолвие. Палец лежит на спусковом крючке, глаз впивается в нарастающую цель, сердце обгоняет скок коней, но до команды никто не смет нажать на спасительный спуск.

Однажды, при атаке красной кавалерии на Дроздовцев, присутствовал Кутепов. Он стоял рядом с Туркулом.

- Не пора ли открыть огонь? - не выдержал А. П.

- Ваше Превосходительство, здесь я хозяин и я отвечаю за бой, -сказал Туркул, выждал еще несколько мгновений и скомандовал :

- По кавалерии, батальон... пли!

Мчащиеся кентавры с размаха точно ударились грудью о невидимую преграду.. Вздыбились, опрокинулись...

- Вы нарочно так разыграли этот бой в присутствии вашего командующего? спросил Кутепов Туркула.

- Никак нет, Ваше Превосходительство, мои Дроздовцы обычно так воюют с кавалерией.

Вечером, за ужином, генерал Кутепов провозгласил здравицу за генерала Туркула, отбившего в один бой сразу две атаки - атаку красной кавалерии и атаку своего командующего...

Разгром Жлобы начали Корниловцы. Жлоба с пятью кавалерийскими бригадами бросился на Корниловцев. Встретил стальную стену. Вслед за выдержанным огнем Корниловцев в красную кавалерию врезались броневики, на открытые позиции вынеслись пушки, наверху зареяла воздушная эскадрилья... Отовсюду хлестал стальной град.

Красная конница смешалась. Бросилась на Северо-Запад, их встретили: бронепоезда и пехота Слащева. Жлоба поскакал на Юг, наткнулся на Дроздовцев под командою генерала Витковского. Повернул прямо на Север и опять налетел на Дроздовцев. Кавалеристы помчались на Восток, их перехватили донцы и кавалерия генерала Морозова.

Красные кавалеристы бросали своих взмыленных с запавшими боками коней и разбегались во все стороны.

Конница Жлобы была уничтожена. Вся артиллерия при, ней - 40 орудий, 200 пулеметов, 2000 пленных и 3000 коней были взяты белыми в этом бою.

Быстро перегруппировавшись, Русская армия повела по всему фронту наступление и в последующих двухдневных боях захватила еще несколько тысяч пленных, сотни пулеметов и 200 орудий. (См. "Записки" Генерала П. Н. Врангеля: "Белое Дело". IV. стран. 115.).

Русская армия выполняла свой долг. Крым ликовал...

XXI.

Шесть с половиной месяцев длилась борьба Русской армии на равнинах Северной Таврии. Русская армия истекала кровью. Некоторые полки иго корпуса были сведены в батальоны.

Мобилизация в Крыму и Северной Таврии полностью исчерпала всех способных носить оружие. Единственным источником пополнения войск оставались пленные, но они понижали боеспособность армии.

Снова взор обращался на казачьи земли, откуда приходили сведения о начавшихся восстаниях, и генерал Врангель решил произвести десант на Кубань силою до пяти тысяч штыков и сабель. Три недели продолжалась Кубанская операция, но закончилась неуспехом. Десант пришлось вернуть в Крым.

Всего за четыре дня до начала Кубанской операции красные ожесточенными атаками приковали к фронту войска 1-го корпуса, а на фронте 2-го корпуса противник под прикрытием артиллерийского огня с правого берега Днепра, господствующего над песчаной равниной левого берега, навел понтонный мост в районе Каховки и переправился через Днепр. Все попытки 2-го корпуса выбить противника из Каховского тет-де-пона оказались тщетны.

Большевики сильно укрепили Каховские позиции и перебросили сюда лучшие свои части с тяжелой и легкой артиллерией.

Создалась угроза всему левому флангу Русской армии. Противник получил возможность накапливать в Каховке крупные силы, которыми всегда мог выйти в тыл белым войскам и отрезать их от Перекопа.

Врангель решил перебросить крупные силы на правый берег Днепра и взять Каховку с тыла.

К началу этой операции генерал Кутепов был назначен командующим 1-ой армией, генерал Драценко командующим 2-ой армией.

1-ая армия выполнила свою задачу. Кутепов сосредоточил несколько полков на острове Хортица, древней цитадели буйной Запорожской Сечи. Отсюда Корниловцы и Марковцы бросились в брод через Днепр. Большевики с высокого ярко желтого берега открыли огонь.

Забулькали пули. По Днепру поплыли, извиваясь, алые струйки. В разлетающихся брызгах от несущихся скачками людей заиграло радугой солнце. Высоты у красных были взяты с налета. Армия Кутепова стала развивать успех.

В то же время действия 2-ой армии отличались вялостью и нерешительностью. Генерал Врангель в своих записках определенно указывает, что Драценко "действовал, как бы ощупью", и у него не было "твердого руководства командующего apмией". В результате, несмотря на весь первоначальный успех, вся заднепровская операция была сорвана. Угроза со стороны Каховского плацдарма осталась висеть над Русской армией. (См. "Записки" Генерала П. Н. Врангеля: "Белое Дело". IV. стран. 205.).

К этому времени поляки разгромили большевиков, и между ними было заключено перемирие, кончившееся Рижским договором. Красное командование получило возможность бросить все свои силы на Врангеля.

Кроме, пехоты, перебрасываемой с Польского фронта по железным дорогам, к Днепру двигалась Конная армия Буденного силою в четыре кавалерийских дивизий и отдельной кавалерийской бригады. Буденный шел небольшими переходами и все время пополнялся людским и конским составом.

Каждый день перехватывалось радио с донесением Буденного о месте его ночевки, и было ясно, что к середине октября Буденный будет в Каховке.

На фронте нарастали грозные события, а тыл был поглощен радостным известием - Франция признала правительство Врангеля.

Граф де Мартель с французской миссией приехал в Севастополь вручать свои верительные грамоты. Франция обещала оказать Белой армии "нравственную поддержку" и "матерьяльную помощь".

На банкете граф де Мартель поднял бокал "в честь славных воинов и их блестящего вождя, за окончательное освобождение великой и дружественной нам России".

Ярко освещенный зал, убранный цветами, полный военными и штатскими, оживленно гудел. Все подходили к Врангелю и наперерыв поздравляли его с дипломатической победой.

- Ну, вот мы и вышли на большую дорогу, - приветствовал Врангеля один генерал. (См. "Записки" Генерала П. Н. Врангеля: "Белое Дело". IV. стран. 213.).

Через несколько дней после этого раута вся Русская армия вышла на кораблях в открытое море.

Уже заграницей генерал Кутепов высказал такой свой взгляд на причины падения Крыма с чисто военной точки зрения. Кутепов говорил:

- Кубанская операция была несвоевременна. Она оттянула у нас пять тысяч штыков в тот самый момент, когда большевики повели наступление по всему нашему фронту. Пяти тысяч для десанта было мало, но их было бы достаточно, чтобы противник не овладел Каховкой.

- Неудачным я считаю разделение Русской армии на две армии перед самой Заднепровской операцией. Непосредственное руководство войсками при этой операции должно было бы находиться в одних руках. У нас к Крыму было по существу штыков и сабель всего на один корпус военного времени, а им командовали - главнокомандующий, два командующих и четыре командира корпуса.

- После Заднепровской операции, когда окончательно выяснилась полная невозможность овладеть Каховским плацдармом красных, в тоже время было получено известие о начавшихся мирных переговорах поляков с большевиками, я предлагал генералу Врангелю начать отводить армию из Северной Таврии за Перекоп. Отход был бы без давления на фронте, войска шли бы спокойно, с музыкой. За время отхода можно было бы из Таврии вывезти в Крым все наши хлебные запасы. Дух в войсках не был бы потерян. На Перекопе войска сами укрепили бы свои позиции, и мы смело могли бы отсидеться в Крыму всю зиму. Как потом обернулось бы дело, трудно сказать, но в тот год в России разразился страшный голод, в Тамбовской губернии поднял восстание Антонов, в Кронштадте загремели выстрелы матросов.

- Врангель не согласился с моим планом, так как считал, что очищение нами Северной Таврии могло бы неблагоприятно повлиять на наши переговоры с Францией...

Катастрофа в Крыму разразилась молниеносно.

Красные в середине октября по всему фронту перешли в наступление шестью армиями. Свой главный удар Красное командование решило нанести из Каховского плацдарма, куда уже втянулась VI-ая Советская армия и 1-ая Конная армия Буденного. VI-ая армия совместно со 2-ой Конной должны были наступать на Перекоп, а Буденный получил приказ выйти в тыл главным силам Кутепова и отрезать их от Чонгарского полуострова - второго перешейка, связывающего Северную Таврию с Крымом. Одновременно с Севера и Востока должны были атаковать Русскую армию остальные Советские армии.

Общее количество штыков и сабель в Красной армии было раза в три больше, чем в Белой.

VI-ая Советская армия быстро оттеснила 2-ой корпус за Перекопский вал, а конная армия Буденного пересекла весь тыл генерала Кутепова и отрезала его войска от Крыма. Оба выхода из Таврии в Крым советские войска закупорили.

А. П. из штабного поезда помчался на автомобиле к своим войскам.

Начались сильные морозы. На походе под ногами звенела земля. По полям стлался густой туман. Воздушная разведка с трудом определяла расположение противника. Связь 1-ой армии со 2-ой армией и со Ставкой была прервана. Армия Кутепова медленно отходила на Крым к Чонгарскому полуострову. А. П. на автомобиле, переезжал из одной дивизии в другую, и в его присутствии разыгрывались бои.

Напор красных с Севера сдерживали Корниловцы, на юге успешно воевали Дроздовцы. Генерал Туркул разбил Особую бригаду конницы Буденного и захватил в плен конвой и оркестр Буденного. Сам Буденный еле спасся. Он соскочил со своего жеребца и умчал на автомобиле.

В то же время пешая 3-ья донская дивизия совместно с 7-ой пехотной дивизией внезапным ударом с Востока, обрушилась на Буденного. Красных захватили врасплох, их кони стояли по дворам расседланными. Коннице Буденного еле удалось прорваться через пехоту. Уничтожить ее не удалось.

Русская армия получила возможность втягиваться в Крым.

Под прикрытием 1-ой армии втянулась на Чонгарский полуостров 2-ая армия, а потом уже стала отходить армия Кутепова.

Туркул со своими Дроздовцами огрызнулся в последний раз. Дроздовцы бросились в атаку, разбили красных и захватили в плен около двух тысяч красноармейцев. Дроздовцев никто не поддержал.

Русская армия отошла в Крым Она понесла огромные потери убитыми, ранеными, обмороженными, пленными. В руках красных осталось пять бронепоездов, интендантские склады и около двух миллионов пудов хлеба только в одном Мелитополе.

Русская армия потеряла 18 орудий, за то сама взяла у красных 15 орудий.

Несмотря на благополучное отступление Русской армии, войска потеряли сердце. Подавляла полная безысходность борьбы. У красных были неистощимые резервы. На место разбитых войск тотчас появлялись новые. Никакие победы не приближали желанного конца.

В Крыму, по приказу Врангеля, войска начали перегруппировку и постепенно занимали указанные позиции. В приготовленных окопах не было блиндажей, укрытий, землянок.

Морозы крепчали. Сиваш покрылся льдом, линия обороны неожиданно удлинилась. Солдаты на позициях кутались в тряпье, запихивали под рубашку солому. Число обмороженных росло.

Красные вели яростные атаки и громили Перекоп артиллерией. По замершему Сивашу они обошли Перекопский вал...

Генерал Кутепов доложил Главнокомандующему всю тяжелую обстановку на фронте. Врангель понял, что наступила решительная минута. Он приказал, как можно дольше удерживать последние укрепленные позиции в Крыму, чтобы выиграть несколько дней для окончательной подготовки эвакуации населения и армии.